Жанр: Научная фантастика
тысяча и один день 2. Первый из могикан
... клубком проносится
Солнце, похожее на шаровую молнию, появляется и исчезает удивленный серп Земли.
Еще толчки. Лязг и визгливый скрежет, словно по моей обшивке
протащили длинную ржавую трубу…
— …аев! Доложить обстановку! — Я узнаю голос Присциллы, как обычно,
бодрый и строгий. — Гаев, почему молчишь? Немедленно доложи обета…
Две сцепившиеся между собой капсулы вращаются, и мои приемные
антенны временами попадают в радиотень. Передающие, кстати, тоже, поэтому я
повторяю несколько раз:
— Докладывает Гаев. Противник не обнаружен. Продолжаю выполнение
задания. Докладывает…
— Гаев, где Безухов? Га… немедленно ответь, где Безухххх…
— Докладывает Гаев. Безухов в тысяче метрах позади меня. Потерял
управление, кувыркается. Прошу разрешения оказать ему помощь.
Кто-то хрюкает в микрофон. Это не Присцилла, это кто-то из наших.
Им-то видно, что в километре позади меня никого нет. Кого-то это, наверное,
злит, но кого-то и забавляет. Донесут, не донесут — не так уж это важно, в
любом случае я вру только для того, чтобы выиграть время. Хотя бы несколько
секунд.
— Гаев, приказываю отвернуть курсом семьдесят
шесть–четырнадцать–сто три. Повторяю: приказываю немедленно отвернуть курсом…
— Прошу повторить, не понял.
— …казываю немедленно…
— У меня проблемы со связью. Прошу повторить. Сердится Присцилла,
нервничает. Ее легко понять.
В другой обстановке я, может, даже посочувствовал бы ей, но только
не теперь. Ловлю себя на том, что злорадно ухмыляюсь. Что, съела мышку, кошка?
Я с тобой еще поиграю! Нет для такой мышки, как я, большего наслаждения, чем
оставить кошку в дурах.
— Тим, пора! — кричит Мустафа — Мы ужались!
Он не смеет прямо крикнуть мне “телепортируй”, надеясь, что моя
соображалка еще при мне. Постараюсь его не разочаровать. Направление…
Расстояние… Пошел!
Лиловый кисель Вязкого мира. Лиловая мгла. Лиловая смерть и лиловое
спасение.
Удивительно, но я выныриваю с первой же попытки в тесной рубке, где
Безухов и Шпонька вжались в ложементы так, словно собрались по ним растечься, и
только мычат от удара воздуха по барабанным перепонкам. В тесном помещении это
всегда довольно болезненно.
Переживут! Тем более что сами напросились. А теперь ходу, братцы,
ходу! Потом поздороваемся!
Всклокоченный Шпонька на меня не смотрит — он сильно занят,
управляя внешним манипулятором, язык высунул и дышать забыл. Мустафа кивает на
занятые ложементы:
— Без плацкарты. Потерпишь?
— А то! Возьмешь на колени, дяденька?
— Вон Федька пусть тебя берет. А лучше ложись на пол.
— Я-то лягу… А вот ты уверен, что действуешь правильно?
— Если нет, то я уже совершил эту ошибку, — обрывает Мустафа. — На
пол, кому сказано!
Приказ разумный, и я следую ему без пререканий. Правда, чтобы
разместиться на полу, приходится извиваться, изображая собой червяка,
издыхающего в страшных конвульсиях, но кто сказал, что достижение возможно без
преодоления? Иного способа жить еще не придумано. Родился — терпи и
выкручивайся. Родился эксменом — терпи сугубо.
— Ты когда в последний раз носки менял? — интересуюсь я, морща нос.
Как ни странно, Мустафа обижается. Мне приходится произнести
несколько примирительных слов.
— Ты лучше скажи: в настройку системы топливоподачи влезал?
— Нет, — признаюсь я. — У меня и времени-то не было. Да и зачем?
— Твое счастье. Система настроена так, что по умолчанию топливо
сначала расходуется из основного бака, а потом уже из подвесных. По-моему, это
глупо, но тот. кто спроектировал эту глупость, возможно, тебя спас.
Если у тебя внешние баки полны, то у нас есть топливо для посадки
на Землю. Впритык, но есть. Сто три процента, если идти по оптимальной
траектории. Федька, ты скоро?
— Готово! — выдыхает Шпонька. — Последний бак прицеплен… Ходу!
Мирок капсулы встает дыбом и летит куда-то кувырком — это резкий
разворот. Мгновенно наваливается перегрузка, вдавливая меня в мелко вибрирующий
рифленый пол в неудобной позе, мешая дышать, и сердце гулко и протестующе
бьется в ребра, как птица в прутья клетки. Отпустите, мол, на волю.
— Поехали! — рычит Мустафа.
Помчались как ошпаренные — так будет точнее.
Полминуты.
Минута.
Не знаю, куда мы рванули, но очевидно одно: наши действия вошли в
резкое противоречие с планами командования, и командованию уже все предельно
ясно. Не знаю, успеют ли нас перехватить (и не хочу гадать — пусть будет что
будет), но уж во всяком случае на оптимальную в смысле расхода топлива
траекторию можно не рассчитывать. Не дадут.
Спасибо чужакам, спасибо барьеру, которого больше не существует!
Благодаря ему у нас есть надежда. Пока Присцилла не убедится, что глобальная
опасность благополучно миновала, она не рискнет отрядить на перехват
сколько-нибудь значительные силы космофлота. Максимум — одно–два звена. И есть
надежда, что одноразовые платформы с гамма-лазерами она побережет для чужаков…
Две минуты. Перегрузка примерно пятикратная, и терпеть ее несладко.
Когда она вдруг резко падает до двух g, я чувствую себя так, будто заново
родился, причем с крыльями за спиной. Расправить бы их и вспорхнуть на насест.
— Ого! — вдруг произносит Мустафа со странной смесью удивления и
удовлетворения. — Как ее раскидало — красота!..
— Кого? — сиплю я из-под его ног.
— Твою капсулу. Эх, жаль, тебе не видно! В клочья, в брызги!
Роскошное зрелище, фейерверк.
Значит, не ядерная ракета. Я оказался прав: в моей капсуле был
заряд химической взрывчатки. Почему-то мне досадно, что я, по всей видимости,
так никогда и не узнаю, каким способом он был приведен в действие — таймером
или запоздавшей радиокомандой? И я делюсь с Мустафой своей досадой.
— Ну и дурак. — Вот и все его резюме.
— Как сказать. У тебя есть занятие, а у меня? Вот исчезнут глупые
мысли — начну дрожать от страха.
— Начинай дрожать прямо сейчас, заодно ноги мне помассируешь.
Затекли.
— Перебьешься.
— А ты и не сможешь. У нас эскорт. Приготовься, сейчас будет шесть
g.
По-моему, он нагло врет — врубил движок на все восемь…
17
В кромешной гулкой тьме слышались шорохи, дыхание, сопение. Иногда
подобно взрыву петарды оглушительно бухал кашель, метался беспорядочным эхом,
дробясь и отражаясь от стен штольни, и, наткнувшись вдали на преграду,
возвращался не то медвежьим ревом, не то дьявольским хохотом.
Где-то внизу журчал ручей. Промерзлые стены штольни, потея,
сочились непригодной для питья водой. Бугристые, как жабья кожа,
малахитоподобные натеки жирно блестели в красноватых отблесках едва тлеющего
костерка. Давно подошли к концу взятые сверху дрова, а едва оттаявшие стены и
своды все еще не поддавались морозу, особенно здесь, вдали от центрального
ствола. Эта штольня была пробита ниже уровня вечной мерзлоты.
Несколько человек дремали, закутавшись в шкуры. Прочим давно
надоело это занятие.
— Третьи сутки пошли, — напомнил Гриша Малинин гундосым от насморка
голосом, — и ничего.
— Вторые, — сейчас же поправил Гойко. — Часов двадцать пять —
двадцать шесть, не больше.
— С чего ты взял? — строптиво оспорил Гриша. — Может, у тебя и часы
есть?
— Есть. Внутри. И если они говорят мне, что с момента “ноль” прошло
чуть больше суток, значит, чуть больше суток, и точка.
— А я не о том говорю, — сказал Гриша и шумно высморкался. — Пусть
с момента “ноль” прошли сутки, мне-то что. Я о том, что мы тут сидим уже двое
суток с лишним, а наверху хоть бы хны. Дядя Лева, а может такое быть, что
наверху уже шарахнуло, а мы тут ничего не заметили, а?
— Может в одном случае: если нас уже нет, — сказал дядя Лева. — Ты
еще есть или только нам кажешься?
Приняв шутку, Гриша дурашливо ощупал себя:
— Вроде есть. Наличествую.
— Тогда делай вывод: наверху тихо. За всю Землю не скажу, но над
нами точно штиль. Даже удивительно.
На какое-то время наступила тишина. Стало слышно, как в затопленный
шурф откуда-то сверху с методичностью метронома падают тяжелые капли. Кто-то
сейчас же закряхтел и шумно задвигался, заглушая надоевшую капель. Кап-кап.
Пусть не по обритой макушке, но все равно пытка.
— Дядя Лева, а в календаре мы не сбились?
Задвигались, заворочались сразу все, даже те, кто дремал. Тема была
изжеванная вдоль и поперек, но все еще благодатная. Часов, само собой, ни у
кого не было — на что они каторжникам? Естественно, дядя Лева считал дни,
отмечая каждый прошедший зарубкой на палке. Правда, та палка по недосмотру
пошла в костер, и хотя Лев Лашезин, задав взбучку виновному, сейчас же
восстановил хронологию по памяти, но чем дальше, тем больше он мучился
сомнениями — точен ли его счет? Мнительность отравляла жизнь.
Существовала и еще одна причина для сомнений: в последних числах
декабря, когда в полдень небо на юге лишь светлело на полчаса–час, а солнце так
и не показывалось, стояла редкостно ненастная погода. Долго ли сбиться в счете
дней тому, кто целыми сутками храпит в землянке под вой пурги, как барсук в
норе? Раз плюнуть.
Кто-то — кажется, Перепреев — хотел было изложить свои взгляды на
хронологию и даже набрал в грудь воздуху, но сейчас же начал шумно чесаться,
постанывая и тихонько подвывая от наслаждения…
— Больше чем на сутки мы сбиться не могли, — авторитетно заявил Лев
Лашезин, отбросив сомнения. — Прошли все вероятные сроки.
— Ну и что дальше? — прогнусавил Малинин и безуспешно попытался
прочистить носоглотку. — Э! А может, все уже началось, только до нас еще не
докатилось?
— Это еще когда считали, — возразил Лашезин. — Земля должна была
натолкнуться на барьер точкой, лежащей в Тихом океане немного севернее
Гавайских островов. Ну а дальше дело понятное: уничтожение всего и вся по
окружности расширяющейся сферы. От начала и до конца процесса — примерно
одиннадцать минут. — Он вздохнул. — Темный ты, Гриша…
— Тогда какого мы тут сидим в сырости? Я скоро квакать начну.
— Хочешь слазать наверх? Пожалуйста. Разведаешь обстановку и
вернешься. Ну?
— Я, собственно…
— Что, страшно? Иди, иди. Ты самый молодой, тебе и лезть. Одна нога
здесь, другая там. Пошел.
— Дядь Лев, ты серьезно?
— Да! — рявкнул Лашезин. — Ты еще здесь?
Гриша тяжело вздохнул. Поднявшись на ноги, пробормотал: “Ну ладно…”
— и нехотя двинулся вдоль штольни. Какое-то время его сутулая спина еще
маячила, медленно растворяясь во мраке, затем она растворилась окончательно, а
вскоре не стало слышно и его шагов. И снова омерзительным метрономом зазвучала
сводящая с ума капель. Кап. Кап. Дядя Лева сдержанно зарычал. Гойко Кирибеевич
натужно закашлялся, перебивая акустическую пытку. Прон Халтюпкин молча
подбросил в костерок щепку и, пристроившись на корточках, стал греть руки.
Ждали долго. Не скоро ведь выберешься наружу — глубоко забрались,
чуть выше воды, затопившей нижние штольни. Будь шахта действующей, сохранись в
исправности подъемник, не было бы проблем — а так только в кромешной тьме по
скобам аварийного лаза. Семьдесят сантиметров диаметр. Если лезешь с мешком или
каким иным грузом, приходится подвязывать его снизу, и он мотается, как
маятник. Зато не так просто разбиться в лепешку, если вывернется шаткая скоба,
— тому, кто настороже, даже и не альпинисту, заклиниться в лазе ничего не
стоит.
А когда Гриша все-таки вернулся — запыхавшийся, глаза шалые, —
сразу ртов шесть выдохнули слаженным хором:
— Ну?..
Пламя в костерке уже совсем погасло, тускло рдели угли,
подергиваясь пеплом. Молча присев на корточки, Гриша дунул в костровище и
поместил над ним мокрые черные ладони — не иначе здорово зазяб, хватаясь за
промерзшие скобы. А еще совершенно явно хотел чуть-чуть поторжествовать. В
кои-то веки выпадает такое счастье самому младшему!
— А по шее? — спросил, придвигаясь, Гойко.
— Успеешь, — остановил его дядя Лева. — Гриша, ты отогрелся? Ну,
Гришенька? Ты молодец, мы все у тебя в долгу и о том не забудем. Если, конечно,
ты не будешь изображать, что у тебя и язык примерз… Ну?
— Ну чего тут ну? — пробубнил Гриша и попытался сурово насупиться,
но предательская улыбка сейчас же полезла ему на лицо. — Хорошо там. Прямо
весна. Солнышко светит, снег сверкает. Птичка какая-то чирикала. И никакой
аннигиляции…
Кто-то неуверенно взгоготнул. Прочие шумно задвигались, и даже те,
кто, убивая время, пытался дремать, бросили это занятие.
— Уверен? Ты до верха-то долез?
— Обижаешь, начальница…
— А какого, спрашивается, мы тут сидим?.. Что высидим?
— Ха! Так что, вылезаем, что ли?
— А то! Самое время, пока никого радикулитом не скрючило…
— А мясо? Копчушки наши как же? Бросим, что ли?
— Я тебе брошу! Умный больно. Наверх подымем. Частями.
— Сам умный. Я к тому говорю, что часть мяса можно пока и тут
оставить. Естественный холодильник, и зверья никакого нет, даже мышей…
— Разве что Хозяйка Медной Ямы, — хихикнул начитанный Гриша.
Никто даже не спросил, что он имел в виду. Толкаясь, торопливо
разобрали наполненные копченым мясом мешки из шкур. Наверх! Неуверенная, но уже
шалая радость владела всеми. Так бывает, когда приговоренный видит с эшафота
скачущего во весь опор гонца — не везет ли тот положительный ответ на прошение
о помиловании? Ведь бывает же такое! Да, да! Чудеса и впрямь иногда случаются.
Яростно сопя, карабкались по скобам вверх, словно на телебашню.
Ругались. Злобно пихали уставших, вздумавших передохнуть. Выбравшись —
повалились на наст, задохнувшись от свежего воздуха и зажмурившись от
искристого сияния снега. Теплый шарик солнца висел над мохнатыми елями в
пронзительной синеве. Осели сугробы, затвердел наст. К Полярному кругу
подкрадывалась весна. Самая обыкновенная, естественная. Не пылали леса, не
горело адским огнем небо, да и земля не тряслась под ногами. И ведь не врали
уши: в лесу в самом деле щебетала какая-то птаха!
— Значит, отбились бабы, — хрипло констатировал Гойко. Он отдышался
первым, но все еще не торопился подняться на ноги — так и сидел на снегу,
очумело крутя головой и оглядывая пейзаж с незнакомым прежде умилением во
взоре. — Ну и ну. Не ожидал…
С ним согласились, но больше кивками и междометиями — разговаривать
еще не могли. Дышали, стонали, исходили слюной, мычали и отплевывались. Гриша
Малинин, выкарабкавшийся на поверхность второй раз подряд, лежал ничком и алчно
грыз снег.
И прошло немало времени, прежде чем возник и был высказан
естественный вопрос:
— А дальше… что?
— Это ты насчет чего? — спросил дядя Лева.
— Насчет всего.
— Дальше мы, по-моему, жить будем, есть такое мнение. Тебе этого
мало? Мне пока в самый раз. Остальное — мелочи.
— А я как раз о мелочах… В лагерь вернемся, или как? Дальше-то что?
Решать надо! Так, что ли, и останемся здесь жить? Помрем ведь. Весну и лето еще
продержимся, а потом — привет… Патроны кончатся, и околевай после с голоду, да?
Ничего себе мелочи!..
— Есть предложения? — с любопытством спросил Лашезин.
— Пока нет. То есть только одно предложение: подумать и решить.
Оставаться жить в этих краях нельзя. Кто как, а я пас. Уходить надо.
— Куда это уходить? — осведомился Гойко. — В цивилизацию? К бабам?
Мы вне закона, забыл? Каяться приползешь? Давай, они примут. Авось и до
ближайшей стенки помогут дойти.
Кто-то поддакнул. На периферии лежбища словесно оскорбили
Первоматерь. Гриша Малинин, уже давно перевернувшийся с живота на спину и
сладко жмурящийся от солнца, как переживший зиму драный кот, подал голос в том
смысле, что добровольно сдавшихся могут и помиловать. Не амнистировать, нет, но
хотя бы не взять сразу к ногтю. Очень вероятно, что рабочая сила поднимется в
цене. Если договориться меж собой и на допросах дружно валить убийство лагерных
охранниц на умерших, то…
— Я в лагерь больше не сяду, — отрезал Гойко.
— Таки совсем плохо было? — спросил простуженным дискантом
молчавший прежде Абрам Вайсброт. — Разве ж ты там работал больше, чем здесь?
— Допустим, нет! Я и обедал там каждый день, и ужинал, ну и что?
Сказано, не вернусь! Лучше сдохну.
— Прямо здесь?
— Что?.. А, нет. Это верно, что выбираться надо. Поближе к людям,
подальше от медведей. Если уж жить в лесу, то гораздо южнее… А можно и не в
лесу. Мало ли всяких бродит…
— Так то нелегалы, — возразил кто-то, не подумав. — Их ловят.
— А мы, выходит, легалы? Поймают — шлепнут за милую душу. Значит,
надо, чтобы не поймали, вот и все.
— В городе?!
Гойко помедлил, шевеля губами.
— Можно и в городе, — сказал он наконец, — только это не лучший
вариант. Это жить, вроде как крыса. Дождемся либо дуста, либо фокстерьера. Как
насчет гор где-нибудь на юге? Кавказ или Алтай, а?.. Оборудуем в горах базу, и
не одну, и будем, когда надо, спускаться на равнину…
— Набеги, что ли, устраивать?
— Почему нет? Достанем настоящее оружие и не будем очень уж
наглеть. Проживем!
— Ты до Алтая таки доберись сначала, — посоветовал Вайсброт. — Ты
сначала отсюда выберись…
— А по реке, когда вскроется? — подал голос Гриша и сам же
немедленно отверг идею: — Нет, не то… Против течения, да там еще пороги… Пупки
надорвем, а не выгребем.
— Пешком по тайге, — высказался Прон Халтюпкин. — И уходить надо
чем скорее, тем лучше, пока наст держит. Завтра, а то и прямо сегодня. Мясо —
на волокуши. Растает снег — не пройдем ни в какую. Тогда уж придется лета
ждать, да и летом, наверное, в болотах потопнем. Места тут неприветливые…
Хорошо пойдем, так авось до снеготаяния одолеем верст пятьсот. Дальше легче
будет. Может, поселок какой встретим, транспортом разживемся… Или лесника. В
такой глухомани все лесники — эксмены. Неужто заложит, а?..
— Ты еще сомневаешься? Ясно, заложит. Шлепнуть его сразу…
— Ну так шлепнем, если понадобится! А уходить — надо. Хрена ли мы
тут высидим?
В диспут вступали новые голоса. Лашезин отмалчивался, но
внимательно слушал. Насчет дальней перспективы каждый имел свое собственное
суждение, а некоторые и по два, но по крайней мере большинство высказывалось за
исход из этих мест. Уже хорошо… Значит, можно не делить еду, снаряжение и
оружие, а просто поставить несогласных перед фактом: либо иди со всеми,
подчиняясь большинству, либо оставайся голым, и долой компромиссы.
— А ты, дядя Лева, что скажешь? — спросил Гриша, когда все немного
утомились.
С точки зрения Льва Лашезина, вопрос прозвучал рановато. Вожак не
по силе, не по избранию, а просто потому, что не нашлось иных явных
претендентов, предпочел бы оставить за собой последнее слово.
— Уходить, — сказал он, как гвоздь вбил. — Сегодня же. И налегке.
— Без волокуш? — встрепенулся Халтюпкин, явив обликом сильно
озадаченного гнома. — А мясо, что накоптили, куда?..
— Бросить.
Кто-то досадливо крякнул. Кто-то, скинув меховой колпак, шумно
чесал в затылке.
— Дядя Лева, я не понял, — качая головой, сознался Гриша. —
Объяснил бы ты, а?
— Пожалуйста. Шахту видишь? Здесь велась добыча руды. Как,
по-твоему, руду отсюда вывозили?
— По реке.
— Ты видел на берегу что-нибудь хоть отдаленно напоминающее
причальные сооружения?
— Тогда по дороге. Вон по той, что заросла. Лашезин поощрил Гришу
кивком и улыбкой:
— Хорошо мыслишь, валяй дальше. По дороге, ведущей куда? В
пределах тысячи километров тут нет ни одной железнодорожной ветки. Такое
расстояние для рудовозов да по грунтовке — это несерьезно.
— Значит, к другой реке.
— А смысл?
— Может, наша река в низовьях непроходима для барж. Перекаты
какие-нибудь…
— В голове у тебя перекаты. Еще варианты есть?
— Отвали!
— Ну извини, извини… Нет, я серьезно. Дана задача: заброшенный в
приполярной тайге медный рудник. Есть законный вопрос: как отсюда вывозили
руду?
— Ну и как, по-твоему? — петушино воскликнул Гриша.
— По дороге. Но только не до железнодорожной ветки, а до
обогатительного комбината. Всего несколько километров. Есть такие
мини-комбинаты, они перебрасываются по воздуху и монтируются на месте. Они же
обогащают руду до такой кондиции, что ее становится рентабельно перевозить
воздушным транспортом. Грузовыми дирижаблями. Выработанная жилка была
дохленькая, поэтому здесь не было нужды строить что-то фундаментальное.
Забросили несколькими рейсами оборудование и рабочую силу, развернулись, за
несколько лет сняли пенки — и эвакуировались. Давно проверенная и довольно
выгодная технология, если учесть мировые цены на медь. По всему миру крупных
месторождений не осталось ни одного, в ход идет всякая мелочь, которой сто лет
назад еще брезговали…
Несколько секунд все молчали — усваивали информацию. Затем
насупились, и кое-кто грозно заворочался.
— Это надо понимать так, что поблизости от нас полно всякой
техногенной дряни? — хрипло и мрачно вопросил Гойко. — А ты знал и молчал?
— Не передергивай, — осадил дядя Дева. — Я только предполагал.
Улавливаешь разницу между знанием и предположением?
— Показать тебе разницу между побоями и оскорблением действием?
— Отложи до лучших времен.
Только олимпийское спокойствие дяди Левы уберегло его от расправы.
Поворочались, покряхтели, покрутили головами — мол, вот ведь змей какой! — и
никто не решился первым поднять кулак. Гойко только свирепо сплюнул на снег.
— Я рассказал только о том, что я предполагал, — степенно и как бы
не без сдержанного удовольствия продолжал Лашезин. — Ты еще не знаешь, на что я
надеялся.
— На авось, как всегда?
— Не совсем. Я надеялся на то, что комбинат давно снят и место
подчищено, так что аннигилировать могли разве что какие-нибудь остатки свай. А
теперь я надеюсь совсем на другое — на то, что комбинат еще на месте!
Гойко фыркнул:
— Какой смысл оставлять его, если шахта заброшена?
— А если шахта не одна? Если поблизости имеются еще несколько,
причем некоторые из них еще действуют? Такое тебе в голову не приходило?
— Ты знаешь что-то или просто гадаешь?
— Скажем так: предполагаю. Разве мы разведали, куда ведет
грунтовка? Прошли по ней километра полтора и вернулись, потому что начался
снегопад. Что там дальше, мы не знаем. А должны знать!
— Ну так сбегай да и узнай!
— Идти должны все и сейчас же, — тихо сказал Лашезин.
— Чего-о?! Сам иди!..
— Если комбинат существует, мы угоним грузовой дирижабль, —
продолжал дядя Лева, как бы не слыша. — Я понятия не имею, каков там был план
эвакуации, но убежден в одном: комбинат сейчас пуст. Насчет эксменов не знаю,
но баб там точно нет — они в каком-нибудь убежище, Первоматерь знает где.
Вывезены. По-моему, ждать, когда они вернутся, нет никакого смысла, верно?
— Верно! — крикнул Гриша. До него дошло первым, и он глядел на дядю
Леву влюбленными глазами. Дядя Лева — это о-о-о! Голова. Мыслитель. Недаром он
знавал самого Тима Молнию и даже, как он утверждает, был его прямым
начальником… врет, наверное, но ведь почти во всяком вранье содержится доля
правды, подобно тому как в местной руде содержится какое-то количество меди. В
руде, которую вывозили отсюда на большом дирижабле…
В мгновенном видении-мечте сроду прежде не летавший по воздуху
Гриша вдруг увидел себя вознесшимся высоко-высоко над тайгой, и выше его была
лишь пухлая серебристая туша, нависшая над прочной, и легкой гондолой, и на ее
боку сверкало солнце, а внизу по со
...Закладка в соц.сетях
