Жанр: Научная фантастика
Рассказы. Авторский сборник
..., что
произошло.
Он готовил завтрак, как вдруг услышал позади сопение. Обернувшись,
обмер: гора двигалась на него. "Раздавит! - подумал Василий. - Расплющит,
как котлету!.." Чтобы задержать зверя, швырнул ему первый предмет,
попавшийся под руку, - алюминиевую тарелку. Тарелка шлепнулась дном
кверху. Мамонт остановился, стал переворачивать ее, исследовать, что
такое. Это дало Василию время опомниться. Он схватил пачку с галетами и
попробовал заговорить с животным, которое, оставив тарелку, имело, видимо,
желание познакомиться с ним поближе. Что из этого вышло, Борис видел и
слышал.
- Значит, Маша?.. - спросил он, смеясь.
- А черт знает, как ее назвать!
- Так и будет, пусть Маша, - согласился Борис.
Животное было занято кормом, не обращало на людей внимания.
- Этого не хватит, - сказал Борис, - пойдем еще.
Ходили дважды, принесли гору ветвей. Маша ела так же деликатно -
отправляла в пасть по две-три веточки.
Через несколько дней первобытный зверь и люди освоились друг с другом.
Маша оказалась вполне приятной особой: отсутствие страшных бивней
придавало ее физиономии добродушие, даже кротость, маленькие глазки
посматривали насмешливо, с хитрецой. И хотя она любила галеты и мучные
лепешки, выклянчивать, досаждать людям считала ниже своего достоинства.
Тысячелетняя спячка сказалась на ней странным образом: она будто забыла
прошлое, а новое действительно открывала заново. Остались только главные
побуждения: есть, пить и чувство стадности. Она тянулась к живому, а так
как живыми были Борис и Василий - не отходила от них и от лагеря, тем
более что друзья заботились о ней и она это чувствовала. Конечно, со
временем в ней должно будет пробудиться прошлое, но сейчас это был
добрейший зверь; подходить, правда, к ней страшновато: четыре метра
высоты, с двухметровым хоботом... Ребята старались тоже не докучать
животному. Так между ними установилось дружеское взаимопонимание. Когда
друзья шли в лес за кормом, Маша следовала за ними, обламывала ветки,
питалась, но стоило повернуть к стоянке, возвращалась за ними, как тень.
Между тем командировка кончалась, ребятам надо было думать о
возвращении.
- Вдруг не пойдет?.. - спрашивал Василий, показывая на Машу.
- Пойдет! - уверял Борис.
И Маша пошла.
Двигались медленно. Утром, в обед и вечером рубили ветки, кормили
животное. Маша привыкла к уходу и ни за что не хотела переходить на
подножный корм. На ветках показались листочки, Маша с наслаждением
чавкала, лакомясь молодняком. При этом она заставила уважать себя и свою
солидность: ребята не могли тронуться, пока она полностью не насытится.
Если пробовали идти, становилась в позу и начинала трубить с такой
настойчивостью, что на ближайших деревьях дрожала листва. А так как Маша
ела по-прежнему с расстановкой, с чувством, отбирая прутик к прутику, то
процесс насыщения затягивался на полдня.
Тогда решили перехитрить животное: днем не останавливались на обед, и
Маша, привыкшая, что кормежка наступает на привалах, терпеливо шагала
следом, обрывая на ходу ветки с деревьев.
Ребята шутили:
- Приспосабливайся! Кто не трудится, тот не ест!
На базу, в девяти километрах от Среднеколымска, пришли в конце мая,
когда там уже проглядели в ожидании все глаза. В поселок сразу решили не
идти. Остановились посовещаться. Первым пойдет Василий - предварить о
наступающем чуде. Но стоило Василию Отдалиться, как Маша стала призывно
дудеть вслед: она привыкла видеть ребят вдвоем и не хотела, чтобы кто-то
покидал ее. А может, чувствовала себя царицей, а ребят верными слугами и
не хотела лишаться никого из них.
Пришлось прибегнуть к обману. Нарубили гору веток, и, пока она поедала
их, Василий сбегал в поселок, предупредил, чтобы там не пугались: идет
мамонт.
С Василием пришел Павел Андреевич Гаранин. Маша, увидя его, застыла от
удивления, но, видимо, решив, что штат ее слуг увеличился и от этого хуже
не будет, пошла за троими в поселок. Гаранин, чувствуя за спиной тяжелое
сопение, поминутно оглядывался, семенил впереди ребят.
У околицы мамонта и людей встретили собаки, накинулись с лаем, держась,
однако, на почтительном расстоянии. Но Маша, опустив хобот к земле, издала
такой устрашающий трубный звук, что Шарики и Лайки разлетелись, как сухие
листья, и больше подходить к мамонту не решались.
Надо ли говорить об удивлении, потрясшем ученый и неученый мир, когда
стало известно, что на колымской геологической базе объявился живой
мамонт? Шумиху подняла зарубежная пресса. "Не может быть!" - заявила
парижская "Фигаро", перехватив каким-то образом радиосообщение из Якутска.
"Еще один... "морской змей"..." - съехидничала в Лондоне "Таймс", набившая
руку на разоблачении не сбывшихся в течение столетий чудес. "А вдруг?" -
темпераментно спросили газеты в Риме.
Потом до колымской тайги докатилась первая партия любопытных: туристы,
палеонтологи, газетчики, фотографы, художники, экскурсанты... Начались
обмеры животного, охи, ахи. Поселок запрудила толпа, на площади, на
огородах появились палатки. Люди в пестрых рубахах, в беретах, каких
никогда не видали на Колыме, толкались на улицах, штурмовали продмаг,
совались в контору, куда нужно и куда вовсе не нужно.
- Не мешайте работать! - взмолились геологи.
Ответом было одно: "Мамонт", - произносимое врастяжку или в нос, со
всеми, какие только мыслимы на Земле, акцентами.
- Товарищи, господа!.. - отбивалась комиссия ученых, созданная филиалом
Сибирского отделения Академии наук.
- Мамонт!.. - твердили в один голос и господа и товарищи.
В центре поселка, на площади, наскоро сколотили изгородь. Сюда была
поставлена виновница торжества. Толпа шумела за изгородью. К животному
допускались только члены комиссии, фотографы, Борис и Василий. Маша
относилась ко всему спокойно, когда рядом были Борис и Василий; лишь не
видя их, начинала тревожиться, звать и добивалась своего: друзья
приходили, и спокойствие восстанавливалось.
Однако наплыву любопытствующих конца не было. Ковбойки, береты стали
надоедать Маше, ребятам тоже.
- Так долго продолжаться не может, - сказал Василий. - Надо что-то
придумать.
- Боюсь за Машу, - согласился Борис. - Она хуже ест, больше тревожится.
Друзья потребовали ограничить доступ к животному. Комиссия, которой
зеваки осточертели до тошноты, согласилась с их просьбой. Туристский
лагерь был выселен с площади на поляну, в тайгу, километра за полтора от
базы. Установили для посетителей два дня в неделю - среду и воскресенье.
Борис и Василий делали все для своей любимицы: кормили, купали в жаркие
дни из шланга. Водили ее в тайгу. Была опасность, что Маша уйдет, в ней
пробудятся инстинкты, прошлое. Но ведь не все же держать ее в загородке!
Другие тоже к ней были ласковы, даже баловали животное, но никто так,
как Борис и Василий, не чувствовал - хочется сказать - ее "душу"... Маша
привязалась к ребятам, и они привязались к ней, понимали ее желания,
беспокойство, каждую перемену в настроении. Радовались вместе с ней и
тревожились.
И тосковать начали вместе с нею.
Если отбросить шумиху и удивление, с которым каждый подходил к ней,
можно было заметить, как животное одиноко. Маша была как курган в степи: и
солнце над ним, и ветер, а рядом все-таки никого. Тоска пробуждалась в
животном, страх одиночества. Борис и Василий чувствовали в ней перемену,
еще не осознавали, что это, но перемена вызывала у них тревогу.
От поселка шла шоссейная дорога. Автомашины привлекали внимание Маши,
она симпатизировала им, особенно грузовым, - считала их за безопасных
зверей. Но однажды в поселок пришел с двумя мотками кабеля большегрузный
"МАЗ". Его надрывное завывание - дорога была разбитая, "МАЗ" шел с
пробуксовкой - чем-то обеспокоило животное. Маша подняла хобот, шерсть на
загривке встала дыбом. Тут шофер, оставив машину возле крыльца правления,
не выключил мотора, и "МАЗ", попыхивая дымом, ворчал, будто злясь, не
желая успокоиться. Изгородь, за которой стояла Маша, находилась рядом с
правлением, ветерок подхватывал дым, нес в сторону животного. Может, это и
послужило причиной... Не успели ахнуть, как Маша ринулась к машине, -
жерди забора треснули, как спички, - и через секунду "МАЗ" лежал в кювете
вверх колесами. Мотор заглох, слышалось тяжелое дыхание зверя.
- Маша! Маша! - звали Борис и Василий.
Животное обернулось, шатаясь, пошло к ним, роняя на траву капли крови -
на боку алела ссадина.
Это было первое происшествие с мамонтом, оно взволновало ребят. Борис и
Василий чувствовали, что они уже не могут сдерживать зверя.
Действительно, мир открывался перед животным заново. Но это был
странный и непривычный мир, с новыми запахами и звуками, с животными, у
которых по ночам, как солнце, горели глаза. Такие же глаза светились на
угловатых, стоящих рядами глыбах, над которыми утром висели дымы; от этого
становилось страшно, как будто кругом загорался лес. Это была другая
страна, в которой жили двуногие существа, все одинаковые, как деревья в
лесу. Все в стране одинаково: животные со светящимися глазами, снующие
всегда по одной тропе, голоса двуногих и шорохи их шагов, похожие на шум
непрекращающегося дождя... Во сне эта страна исчезала. Кругом вставала
тайга, удивительно близкая и понятная: лились прозрачные реки, светились
солнцем равнины, и рядом, бок о бок, паслись знакомые великаны - Маша
видела хоботы, загнутые клыки, ощущала привычный запах... Почему они
приходят только во сне, куда деваются днем?.. Может быть, ищут ее?..
Просыпаясь, Маша прислушивалась и озиралась по сторонам. Ведь они только
что были здесь!..
Все тревожнее становились сны. Вот она бежит сквозь тайгу, рядом никого
нет: стадо отвернулось от нее, ушло. Нет даже запаха, нет следов... Маша
переплывает реку. Они где-то там, за холмом. Но вместо холма она
натыкается на бревенчатый частокол... С тех пор как она опрокинула
железного зверя, вокруг нее вкопали столбы. Маша боится их. Если бы это
были деревья, Маша расшвыряла бы их, вырвала с корнем. Она бежит вдоль
частокола, опять возвращается на то же самое место. А стадо, наверное, за
холмом. Только она одна. Одна во всем свете...
Характер животного портился. Маша не стала терпеть толпу, пляску вокруг
себя фотографов. Беспокойно внюхивалась в пряный июльский воздух, трубила
по ночам, дрожала, порывалась в тайгу. Никто не знал, что с животным. А
дело обстояло просто: Маша ждала и искала друга.
А тут на строительство пришли тридцатитонные самосвалы - громадные
звероподобные машины. Что-то случилось с сигналами: отсырели в сибирском
климате или уж так выпустили с завода, но каждая машина пела по-своему.
Были басовитые, охрипшие, были звонкие, с визгом. Это беспокоило Машу, и
ребята добились, чтобы ее перевести в более отдаленный лагерь - в тридцати
километрах от Среднеколымска.
Вышли из поселка дождливым утром. В лесу было тихо, глухо; деревья в
тумане казались непомерно высокими, роняли на землю крупные капли. Шерсть
на животном отяжелела, висела клочьями, и жалко было смотреть на эту
громаду, ожившую в чужом мире и чужую всем. Ребята шли молча, чувствуя
глубокую душевную боль.
У реки остановились. Паром не работал. В верховьях прошел ливень с
ураганом, сорванные деревья в одиночку и группами плыли по воде, их
кружило, сталкивало, обламывало в водоворотах ветви.
Все трое стояли у площадки парома - зверь и два человека. Не знали, что
делать. Смотрели на воду, слушали, как падают с деревьев капли. Паром
сиротливо прижался к берегу, лишь канат, натянутый до предела, гудел, как
басовая струна.
Вдруг над рекой пронесся далекий хриплый гудок. Это ревел самосвал.
Какой-то глупый, наверное, молодой шофер вызывал паром, не понимая, что
через такую воду паром не подадут.
Маша насторожилась.
Рев повторился, гулкий, страшный в тумане, будто прилетевший из
неведомой страны. Маша ответила долгим, протяжным звуком, задрожала, глаза
ее засверкали.
Снова с той стороны донесся рев, вибрирующий, низкий; ветер колыхнул
муть тумана, гудок усилился. Маша вздыбила шерсть, ответила раздирающим
фантастическим воем.
Видимо, забавляясь, шофер не прерывал гудка, тоскливый рев несся над
рекой, заполняя лес, воздух, врывался в душу. Маша рванулась по берегу в
одну сторону, в другую и вдруг с разбегу кинулась в кипящую водоворотами
реку. Голос крови звал зверя.
Сигнал ревел беспрерывно. Шофер не видел, не знал о трагедии,
разыгравшейся здесь, на берегу. Из воды поднялась коричневая спина
животного, одиноко, взметнувшийся хобот - самка рвалась на призыв, не
зная, что ревет железная машина. Спина показалась еще раз и скрылась в
тумане.
- Маша! Маша!.. - метались в отчаянии Борис и Василий.
Река отвечала шумом и треском сталкивающихся деревьев.
Михаил Грешнов.
Северная звезда
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Волшебный колодец".
OCR & spellcheck by HarryFan, 7 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
Сыну Диме
- Ну, пошел! - Второй пилот дружески толкнул Андрея в плечо. -
Счастливо!
Андрей отнял руки от косяков двери и боком вывалился в пространство.
Прыгать ему приходилось не первый раз. В аэроклубе у него насчитывалось
шестнадцать прыжков. Но это в молодости, когда за спиной у тебя
инструктор, а внизу поле с ромашками и улыбки друзей. Другое дело сейчас,
когда тебе тридцать два, ты инженер-картограф и давно не выходишь за
город. У тебя кабинет на шестом этаже в областном центре, и каждый день ты
по нескольку раз поднимаешься и спускаешься в лифте. Трудно отнять руки от
надежной двери. Но тебя хлопают по плечу - не дрейфь! И вот Андрей
кувыркается в воздухе. Его кружит встречный поток, переворачивает, но,
прежде чем дернуть за кольцо парашюта, Андрей самоотверженно считает до
десяти. По инерции его все это время несет под брюхом самолета, хотя он
уже и начал падение вниз.
А внизу тайга. И внизу болота. И где-то геологический отряд Чепелева,
которому надо доставить новые карты.
С треском раскрылся над головой парашют. Андрей вздыхает: парашют - это
хорошо, это всегда хорошо!
Рядом со свистом пронесся мешок - блеснул целлофаном, как дождевая
капля. В мешке продукты, карты, смена белья, письма геологам Чепелева.
Пилот сбросил мешок вслед за Андреем. Приятно с медленного полета под
парашютом смотреть, как мешок таранит воздух и начинает закручиваться,
входя в штопор. Андрей ждет, когда над мешком раскроется парашют. Шесть
секунд - парашюта нет. Еще шесть секунд - парашюта нет. Мешок превращается
в блестящую точку. Парашют не раскрылся. Мешок врезался в тайгу со
скоростью пушечного ядра.
"Вот как!" - подумал Андрей, стараясь приметить место, куда угодил
мешок. Яркая зелень: кустарник или... болото. Андрей более внимательно
оглядел местность. С юга на север шел мелкосопочник, к западу лежало
болото - синие и зеленые рукава, подернутые гусиной ряской, тянулись к
сопкам, отделяя одну от другой. В этом было что-то, встревожившее Андрея.
Не что-то - он ясно помнил, что в сто первом квадрате ни холмов, ни болот
нет. В сто первом квадрате тайга. Болота начинались километров за сотню к
югу...
Рассуждать было некогда, надо работать стропами, чтобы не окунуться в
болото. Андрей потянул к себе несколько стропов. Маревый ветер подхватил
парашют и понес его, точно парус. Миновав озерко внизу, Андрей отпустил
стропы и плюхнулся на песок "на три точки".
- С прибытием! - сказал он, погасил парашют и отцепил его.
Надо было искать мешок. Эту задачу Андрей определил как поиск иголки в
стогу сена. В какой стороне искать? Когда из-под парашюта Андрей видел
мешок - блестящую точку - последний раз, точка была к западу от него, на
одной линии с заходящим солнцем. В этой стороне его и надо искать.
Пристроив парашют на спине в виде котомки, Андрей пошел по направлению к
солнцу. Путь лежал через сопку. "С вершины, - подумал Андрей, - увижу, не
зацепился ли мешок стропами за кустарник".
Мешка нигде не было. С запада к сопке подходила трясина, заплывшая
зеленью ряски. Скорее всего мешок угодил в трясину, и ничем его оттуда не
выудишь. Об этом страшно было подумать. Андрей обшаривал сопку до темноты.
А когда понял, что ничего не найдет, сел на землю и обхватил голову
руками.
- Поговорим спокойно, - сказал он себе. - Что у нас есть?
В карманах оказался коробок спичек - пустую пачку из-под сигарет Андрей
бросил на аэродроме, - перочинный нож, кошелек с мелочью, пистолет с
четырьмя зарядами и два носовых платка. На левой руке часы "Старт".
- Немного, - рассуждал вслух Андрей. Вслух говорить было приятнее,
голос заглушал тревогу, поднимавшуюся в душе. - Рассмотрим вещи по
качеству.
Полезными были спички и пистолет. Кошелек можно было выбросить хоть
сейчас. Нож, величиной с указательный палец, с одним лезвием, - лучше, чем
ничего, и только. Платки Андрей сунул в карман поглубже, о них не может
быть речи. Парашют можно приспособить под импровизированную палатку.
- Вот и все, - закончил Андрей учет имущества. - Робинзон... -
попробовал он пошутить над собой. Шутки не получилось, скорее ирония с
привкусом горечи.
Ирония тоже не подходила Андрею. Экспедиция кончалась провалом, карты,
которые он должен доставить геологам, на дне трясины... А его собственная
судьба?
Пока Андрей рассуждал о картах, о неудавшейся экспедиции, он рассуждал
трезво, будто рассматривал события со стороны: потеря мешка, блуждание по
склонам сопки происходило не с ним, а с кем-то другим. Теперь, осознав,
что он один в тайге без компаса, без продуктов, Андрей почувствовал, что
начинает терять самообладание. На тысячу километров вокруг тайга, он один
в центре бесконечного царства. Стоило это осознать, как человеком овладел
страх. Андрей вскочил на ноги: бежать - может быть, поблизости люди!..
Откуда здесь люди? Перед мысленным взором Андрея разостлалась карта,
которую он готовил сам. На карте тайга и речка Сурмяная. Лагерь Чепелева в
излучине речки. Никаких холмов и болот! Сопки начинаются в сто
одиннадцатом квадрате. В сто первом, где должен был высадиться Андрей, -
речка и лес!..
Что же делать? Андрей лихорадочно ищет выход. Он знает Сибирь, бывал в
экспедициях. Без компаса можно прожить и без карты можно. Нельзя прожить
без огня и без пищи. Спички у него есть. Есть пистолет и четыре заряда. "С
этим надо выжить, - решает Андрей, - с четырьмя патронами и с коробком
спичек".
Машинально Андрей собирает хвою, обламывает сушняк. Спички он достает,
когда убеждается, что горка топлива достаточно высока. Только тогда
разжигает костер.
Как его могли выбросить в сто одиннадцатом квадрате? По ошибке? Из-за
нечеткости записи? Сто один - сто одиннадцать... Небрежно написанный нуль
посчитали за единицу? "Вот тебе и нуль..." - горько усмехается Андрей. И
сам он: почему не рассмотрел в иллюминатор, что местность другая? Карта
ему известна... Конечно, карта - одно, а местность - другое. А все-таки?..
Ответов на вопросы Андрей не находил. Его выбросили в сто одиннадцатом
квадрате.
Утром Андрей еще раз обходит холм краем болота - может быть, попадется
дичь. Шагает он осторожно, пригибаясь среди кустарника, чтобы никого не
спугнуть. Но ему ничего не попадается, кроме ягод синевато-пепельной
голубики. Голубика растет везде. Андрей-выбирает созревшие ягоды, ест.
Как выбраться из болота?
"В тайге нет дорог, - рассуждает Андрей. - Нет предупредительных
знаков: "Осторожно, впереди спуск!" Тайга - это бурелом, хляби. Тайга -
это гнус, вьющийся над тобой, одиночество и опасность. Сломал в буреломе
ногу - и ты погиб. В тайге, правда, можно идти куда хочешь. Но здесь нет
даже этого: кругом болота. Только холмы один за другим тянутся к северу".
Андрей идет по холмам на север.
Отряд Чепелева вышел на поиски олова на равнину между Полярным Уралом и
низовьем Оби. Чепелеву удалось обнаружить касситериты, но он со всей
решительностью утверждает, что руды бедны и не представляют промышленного
интереса. Чепелев просил другое или хотя бы параллельное основному
задание. В управлении учли его просьбу, разрешили переключить поиск на
актиниды. Задача геологам понравилась, обещала успех. Двадцать два года
тому назад здесь прошла группа В.Л.Собенко и скорее для будущего наметила
месторождения. Чепелеву это облегчало работу. Срочно были подняты и
отпечатаны карты похода Собенко - занимался этим отдел Андрея. Так же
срочно надо было доставить карты Чепелеву. В летнюю распутицу доставить их
можно было только на самолете. В тайге и среди болот аэродромов не было.
Андрей имел практику по прыжкам с парашютом, завотделом поручил доставить
карты ему.
Уже полдня Андрей идет от одной сопки к другой. Они, как горбы,
поднимаются над болотом. Минуешь одну - из воды вырастает другая.
- Как бы не влезть в трясину, - говорит Андрей тихо, спустившись с
очередного холма. - Ничего хитрого: нырнешь - и нет тебя. Горсточка
пузырей, а потом все успокоится...
Забирает левее или в правую сторону, туда, где кажется суше. Прыгает,
как козел, с кочки на кочку.
Конечно, его будут искать. Андрей представляет, как это произойдет.
Чепелев поторопит управление, ему ответят, что человек с картами должен
быть у него. Человек этот - Андрей Салтанов. Чепелев скажет, что Андрея
нет. Последует вопрос: почему нет?.. Чепелев ответит, что он не знает.
Тогда в управлении обеспокоятся и объявят поиск Салтанова. Но пройдет
какое-то время, прежде чем разговор состоится: два дня, а может, четыре.
Несколько раз Андрей срывается с кочек в воду. Выбирается на сушу,
обессиленный, нехотя срывает ягоды голубики. Еда явно не по труду.
Под вечер Андрей устраивает охоту. Делает он это по-звериному просто:
залегает среди кустов и старается не шевелиться. В результате трехчасовой
лежки, когда лицо и руки его опухают от укусов зверствующего гнуса, ему
удается подстрелить селезня.
Андрей разводит костер, сушится и готовит мясо.
Утром оглядывает с вершины пятнистое - в бурых и в зеленых латках -
болото. Ни души, ни дыма. "Скверно", - думает Андрей, но старается взять
себя в руки. Где-то должна быть река. К ней надо выйти. Река - это поселки
и люди. Опять Андрей скачет с кочки на кочку, наперегонки с голодом. Когда
его начинает мутить от голубики, залегает в кусты. Но, видимо, слишком
рано. Осторожная дичь смелеет к вечеру. Не меньше шести часов лежит Андрей
в кустах. У него три заряда. Он ни разу не должен промахнуться. Мысль об
этом ему и в голову не приходит. Когда стайка гусей опускается в двадцати
шагах от него, Андрей тщательно выбирает цель - матерого гуся, стоящего к
нему ближе всех. Нажимает на спусковой крючок. Выстрел хлопнул, как бич.
Андрей даже не понял, что это выстрел. И гуси не поняли: вытянули шеи,
завертели головами из стороны в сторону. Ни один не упал, не задергал
крыльями. "Почему?.." - удивился Андрей. Гуси погалдели и успокоились.
Случилось то, чего Андрей не предполагал: промазал! А гуси не улетают! Они
все так же в двадцати шагах от него!.. Андрей несколько раз вздыхает,
чтобы унять волнение. Нажимает на спуск. Не промахнулся! Птица бьется
крыльями на песке. Прыжками Андрей мчится к добыче. Но гусь поднимается в
воздух! Прямо из-под рук человека! Андрей чувствует на лице ветер от его
крыльев. Подпрыгивает, стараясь ухватить птицу на лету. Не удалось!..
- Черт!.. - ругается Андрей, осматривая пистолет.
Единственный заряд остался в обойме.
В ночь пошел дождь. Андрей соорудил из парашюта палатку, просидел до
рассвета. Утром дождь усилился, никакой охоты не могло быть: живность
попряталась.
Голубика Андрею осточертела. За полдень в какой-то луже Андрей заметил
мальков и выловил их четырнадцать штук. Съел сырыми. Это было все, что
Андрей сумел добыть в этот день.
Опять пришла ночь. Опять Андрей кутался в парашют. О костре нечего было
думать: кругом болото. Утро подобралось в тумане, серое, незаметное.
Андрей побрел наугад. В воздухе проносились гуси и утки, но Андрей их не
видел. Это был третий день без пищи, не считая вчерашних мальков. Голова у
Андрея кружилась.
Если его искали, его не могли увидеть в тумане. Пожалуй, и не искали: в
такую погоду вертолеты не поднимаются с аэродромов... Андрей продолжал
идти, не видя, но чувствуя солнце по правую руку. Если чувство его
обманывало, значит, он кружил возле сопок.
Больше всего Андрей желал крыши над головой. Холод проник ему внутрь и
заставлял дрожать. Только бы крышу, мечтал Андрей, времянку, остяцкий
чум...
И судьба над ним сжалилась. Андрей наткнулся на пещеру. Сначала увидел
перед собой что-то черное, треугольник, маячивший впереди. Палатка?.. Но
почему она черная? Оказалось, что это каменная гряда, а треугольник -
расселина. Андрей шагнул в расселину и почувствовал, что здесь сухо. Это
приободрило его: сухо - значит, он разведет костер. Андрей энергично трет
ладонь о ладонь, сбрасывает с себя парашютный ранец.
Пещера небольшая. Андрей оглядывает ее, ни на чем не останавливаясь:
место для костра есть. Пол и стены сухие. Выходит наружу, ище
...Закладка в соц.сетях
