Жанр: Научная фантастика
Подвинтесь! Подвинтесь!
...знает, как она действует. Это чудо.
Возможно, нужно писать с заглавной буквы: Чудо. И церковь могла бы ее
признать и сказать, что воля Божья на то, будет она действовать или нет.
- Сол, ты богохульствуешь.
- Я? Ничего подобного! У меня, как у каждого, есть право высказывать
догадки относительно того, что думает Бог. В любом случае это не имеет к
нему никакого отношения. Я просто пытаюсь найти извинение для католической
церкви, которая не желает принять эту штуку и дать страдающему человечеству
небольшой отдых.
- Сейчас этот вопрос рассматривается.
- Грандиозно. Они запоздали всего на каких-то тридцать пять лет. Может,
все же закон и пройдет, хотя сомневаюсь. Это старая история: то чересчур
рано, то чересчур поздно. Мир скатился к черту в ад, и это мы столкнули его
туда.
Ширли помешивала суп и с улыбкой смотрела на Сола.
- А ты не преувеличиваешь? Нельзя во всех наших бедах винить
перенаселенность.
- Можно, черт подери, - извини за выражение. Уголь, которого должно было
хватить на столетия, весь выкопали, потому что слишком много людей хотят
жить в тепле. И нефть тоже. Ее осталось так мало, что мы не можем позволить
себе ее сжигать. Она идет только на производство химикатов, пластмасс и
прочей ерунды. А реки - кто их отравил? Вода - кто ее выпил? Пахотный слой
почвы - кто его истощил? Все сожрано, изношено, исчерпано. Что у нас
осталось? Какой у нас единственный природный ресурс? Старые автостоянки -
вот что осталось. Все уже использовано, и нам приходится любоваться
миллиардами старых ржавых машин. Когда-то у нас был целый мир, но мы его
съели, сожрали, и он исчез. Когда-то прерии были черны от бизонов - об этом
я в детстве читал в учебнике, - но я их никогда не видел, потому что их всех
превратили в бифштексы и изъеденные молью ковры. Ты думаешь, это произвело
какое-то впечатление на человечество? Или киты, странствующие голуби,
журавли или другие животные, которых мы истребили? Черта с два! В
пятидесятые и шестидесятые годы было много разговоров о строительстве
станций для опреснения морской воды: в пустынях зацветут сады и все такое.
Но это были только разговоры. Если некоторые люди умеют читать древние
письмена, то это совсем не значит, что они могут заставить прочесть их всех
остальных. Требуется по меньшей мере пять лет, чтобы построить всего одну
атомную станцию. Те станции, в которых мы нуждаемся сейчас, должны были быть
построены тогда. Этого не произошло. Все достаточно просто.
- Это у тебя все получается просто, Сол, но не поздно ли беспокоиться о
том, что люди должны были сделать сто лет тому назад?
- Сорок.., но это неважно.
- Что мы можем сделать сегодня? Разве не об этом мы должны сейчас
думать?
- Думай, сладкая моя, мне от этого становится тошно. Мчаться вперед на
полной скорости, оставаясь на месте, - вот что мы можем сегодня сделать.
Возможно, я живу прошлым, и если это так, то у меня на то свои причины.
Тогда все было намного лучше, а беда всегда приходит завтра, так что черт со
всем этим. Существовала Франция, великая страна, цитадель культуры, готовая
повести за собой весь мир по пути прогресса. Только они приняли закон,
провозгласивший контроль над рождаемостью нелегальным, и для врачей стало
преступлением даже говорить о противозачаточных средствах. Прогресс! Факты
достаточно явные, любой может удосужиться убедиться в них. Консерваторы
постоянно говорили нам, что следует изменить курс, а то все природные
богатства исчезнут. И вот они исчезли. Уже тогда было почти поздно, но
что-то еще можно было сделать. Женщины во всех странах мира умоляли дать им
информацию о методах контроля над рождаемостью, чтобы они могли ограничивать
размеры семей какими-то разумными рамками. В результате было очень много
болтовни и чертовски мало дела. Если бы существовало пять тысяч клиник,
занимающихся планированием семьи, этого было бы все-таки недостаточно. Дети,
любовь и секс - вероятно, самые эмоционально важные и самые таинственные
вещи, известные человечеству, поэтому открытая дискуссия была невозможна.
Нужно было провести свободную дискуссию, отпустить тонны денег на научные
исследования проблем оплодотворения, планирования семьи во всемирных
масштабах, на программы обучения, на пропаганду контроля над численностью
населения, а самое главное - допустить свободное высказывание свободных
взглядов. Но этого не произошло, а теперь 1999 год и конец столетия. Так
себе столетие! В общем, через пару недель наступит новый век, и, возможно,
он действительно станет новым для нокаутированного человечества. Сомневаюсь
- и не беспокоюсь об этом. Я этого не увижу.
- Сол, ты не должен так говорить.
- Почему? У меня неизлечимое заболевание. Старость.
Он вновь закашлялся, на этот раз надолго, а когда приступ прекратился, он
лежал молча на кровати, совершенно измученный. Ширли подошла поправить
одеяла, и ее ладонь коснулась его руки. Глаза у нее расширились, она
изумленно открыла рот.
- Ты такой горячий. У тебя жар?
- Жар? - Он начал кашлять и от этого еще больше ослабел. Когда он
заговорил вновь, голос его звучал очень тихо. - Послушай, милая моя, я
старый боец. Я лежу на спине в постели совершенно разбитый и не могу
пошевелиться. А в комнате так холодно, что можно заморозить кого угодно. У
меня могли бы появиться пролежни, но скорее всего у меня воспаление легких.
- Нет.
- Да. Не надо бояться правды. Если оно у меня есть, значит, есть. Ну,
будь хорошей девочкой и поешь супу. Я не голоден и лучше немного вздремну. -
Он закрыл глаза и опустил голову на подушку.
Энди вернулся домой в начале восьмого. Ширли узнала знакомые шаги в
коридоре и встретила его в дверях, прижав к губам палец. Затем она тихо
провела его в другую комнату, показав на Сола, который все еще спал, тяжело
дыша.
- Как он себя чувствует? - спросил Энди, расстегивая мокрое пальто. - Ну
и вечерок сегодня. Дождь со снегом и слякоть.
- У него жар, - сказала Ширли. - Он сказал, что у него воспаление легких.
Это может быть? Что делать"?
Энди замер, вытащив руку только из одного рукава.
- У него температура? Он кашляет? - спросил он. Ширли кивнула. Энди
приоткрыл дверь и прислушался к дыханию Сола, затем молча закрыл ее и стал
надевать пальто. - Меня предупреждали об этом в больнице, - сказал он. - Для
стариков, не встающих с постели, всегда существует такая опасность. Мне там
дали какие-то антибиотики. Мы дадим ему их, а я схожу в Беллевью - может,
удастся достать еще, - и спрошу, не возьмут ли его обратно. Ему нужно
находиться в кислородной камере.
Сол, не до конца проснувшись, принял таблетки. Ширли положила ладонь ему
на лоб - он горел. Через час вернулся Энди. Лицо его ничего не выражало.
Ширли всегда думала, что это профессиональное выражение лица. Сейчас оно
могло означать только одно.
- Антибиотиков больше нет, - в отчаянии прошептал он. - Из-за эпидемии
гриппа. То же самое с койками и кислородными камерами. Все переполнено. Я
даже не видел никого из врачей, говорил с девушкой в приемном покое.
- Они не могут так поступить. Он очень болен. Это все равно что убийство.
- Если бы ты видела Беллевью. Похоже, что болеет половина города. Люди
повсюду: в коридорах, на лестницах, даже на улице. Лекарств не хватает.
По-моему, их дают только детям, остальные должны рассчитывать только на
везение.
- Везение! - воскликнула Ширли и уткнулась лицом в его мокрое пальто,
беспомощно всхлипывая. - Но какое тут может быть везение? Это убийство.
Такой старый человек нуждается в помощи, его нельзя бросить просто так. Он
умрет.
Он прижал ее к себе.
- Мы здесь и можем за ним ухаживать. Еще осталось четыре таблетки. Теперь
иди и ляг. Ты тоже заболеешь, если не будешь заботиться о себе.
Глава 7
- Нет, Раш, это невозможно. Так не пойдет.., и ты знаешь это лучше меня.
- Лейтенант Грассиоли прижал палец к уголку глаза, но это не помогло - тик
не прекратился.
- Извините, лейтенант, - сказал Энди. - Я прошу не за себя. Это семейные
проблемы. Я уже отдежурил девять часов, и до конца недели у меня двойные
смены...
- Полицейский находится на дежурстве двадцать четыре часа в сутки.
Энди едва сдержался.
- Я знаю, сэр. Я не отлыниваю от работы.
- Отлыниваешь. Разговору конец.
- Тогда разрешите мне уйти хоть на полчаса. Я хочу заскочить домой, а
потом вернусь и буду в вашем полном распоряжении. Я буду работать до прихода
дневной смены. В любом случае у вас после полуночи будет не хватать людей, а
если я останусь, то смогу закончить те рапорты, которые вот уже неделю
требуют с Центральной улицы.
Придется работать двое суток без отдыха, но только так можно было
добиться от Грасси хоть чего-то. Лейтенант не мог приказать ему работать
столько часов подряд, если не было экстренной необходимости, но он мог
воспользоваться предложением Энди. Большинство детективов вновь перевели на
патрулирование, так что их непосредственная работа очень пострадала. Штаб на
Центральной улице не считал такой аргумент достаточно веским.
- Я никогда никого не прошу работать сверхурочно, - сказал Грассиоли,
заглатывая наживку. - Но я играю честно, по правилам. Ты можешь взять сейчас
полчаса, но не больше, как ты понимаешь, а когда вернешься, все доделаешь.
Если хочешь остаться здесь вечером - твое право.
- Слушаюсь, сэр, - сказал Энди.
Хорошенькое право. Он пробудет здесь до восхода солнца.
Дождь, шедший последние три дня, сменился снегом. Огромные снежинки
бесшумно падали в конусах света под фонарями на Двадцать третьей улице.
Пешеходов было немного, но по-прежнему темные фигуры жались к колоннам,
поддерживающим экспресс-линию. Большинство ночующих на улицах нашли себе
убежище от непогоды, но их невидимое присутствие, как и остальных жителей
города, было почти ощутимым. В каждом доме жили сотни людей, их темные
силуэты мелькали в подъездах и окнах. Энди наклонил голову, чтобы снег не
летел в лицо, и побежал. Но быстро запыхался и пошел медленнее.
Ширли не хотела, чтобы он уходил этим утром, но он не мог остаться. Солу
лучше не становилось; не становилось ему и хуже. Так было последние три дня.
Энди хотелось остаться с ним, помочь Ширли, но выбора у него не было. Он
должен был идти на дежурство. Она этого не понимала, и они чуть не
поссорились - шепотом, чтобы не услышал Сол. Энди надеялся вернуться
пораньше, но обстоятельства распорядились иначе. Он мог лишь забежать на
несколько минут, поговорить с ними обоими, узнать, не нужна ли какая-нибудь
помощь. Он знал, что Ширли нелегко быть одной с больным старым человеком, -
но что было делать?
В коридоре из-за дверей раздавались музыка и звуки телевизионных передач,
а в его квартире царила тишина. У него вдруг возникло дурное предчувствие.
Он отпер дверь и тихо ее отворил. В комнате было темно.
- Ширли? - прошептал он. - Сол? Ответа не последовало, и тишина вдруг
страшно поразила его. Где учащенное, хриплое дыхание, наполнявшее раньше
комнату? Зажужжал его фонарик, луч света пересек комнату и уткнулся в
кровать, в неподвижное, бледное лицо Сола. Казалось, он тихо спит, но Энди
знал - еще до того, как коснулся кончиками пальцев, - что Сол мертв.
"О Боже! - подумал он. - Она была с ним одна, в темноте, когда он
умирал".
И тут он услышал тихие душераздирающие рыдания, раздававшиеся из-за
перегородки.
- Я не хочу больше об этом слышать! - заорал Билли, но Питер продолжал
говорить, словно Билли тут вообще не было:
- "... И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя
земля исчезли, и моря уже нет". Так написано в Книге откровений; если мы
ищем истину, она там. Откровение нам, мимолетный взгляд в завтра...
- Заткнись!!!
Никакого воздействия это не оказало, и монотонный голос упорно продолжал
звучать на фоне ветра, завывающего вокруг старой машины и проникающего во
все щели и трещины. Билли натянул на голову пыльное одеяло, но это не
помогло, к тому же стало трудно дышать. Билли опустил одеяло до подбородка и
уставился в серый сумрак внутри машины, пытаясь не обращать внимания на
бормотание человека рядом. Передние кресла и заднее сиденье были сняты, и
седан превратился в одну, не слишком просторную комнату. Они спали бок о бок
на полу, покрытом обрывками теплоизоляции, ватина и поролона. Неожиданно
Билли почувствовал сильный запах йода и дыма, когда ветер задул по дымовой
трубе и перемешал пепел в желобе, который они использовали в качестве печки.
Последний кусок морского угля сожгли неделю назад.
Билли уснул и спал до тех пор, пока нудный голос Питера не разбудил его
вновь. Теперь Билли был уверен, что его компаньон лишился рассудка,
поскольку разговаривал сам с собой. Билли чувствовал, что задыхается в этих
тесных стенах, в этой пыли, в этих бессмысленных словах, которые наполняли
всю машину и давили на него. Встав на колени, он повернул ручку и немного
опустил заднее стекло. Он прильнул к щели, жадно дыша холодным свежим
воздухом. Что-то холодное коснулось его губ. Он наклонил голову, чтобы
выглянуть в щель, и увидел белые парящие снежинки.
- Я выйду, - сказал он, закрыв окно, но Питер сделал вид, что не слышит.
- Я выйду. Здесь воняет.
Он взял пончо, сделанное из синтетического покрытия, срезанного с
переднего сиденья "Бьюика", просунул голову в отверстие и закутался. Когда
он открыл заднюю дверь, в машину влетел снежный вихрь.
- Здесь воняет, и ты воняешь.., и, по-моему, ты придурок.
Билли вылез из машины и с силой хлопнул дверью. Падая на землю, снег
таял, а на крышах автомобилей лежал толстым слоем. Билли собрал горсть снега
с капота машины и положил в рот. В темноте не было заметно никакого
движения, с тихим шелестом падали снежинки, ночь была безмолвна. Пробравшись
мимо покрытых белыми саванами машин, Билли вышел на Канал-стрит и повернул
на запад к Гудзону. Улица была на удивление пустынна - должно быть, было уже
очень поздно. И шорох колес какого-то запоздалого велотакси, проехавшего
мимо Билли и скрывшегося во мраке, еще долго звучал в ночи.
Билли остановился у складов и понаблюдал, как из ворот выезжали пятеро
гужевиков. С обеих сторон шли охранники, а люди-лошади едва передвигали
ноги, таща тяжелый груз. Что-то ценное, подумал Билли, вероятно, продукты.
При воспоминании о еде в пустом желудке болезненно заурчало, и он прижал к
нему ладони. Он не ел уже два дня.
Здесь было больше снега, он лежал на железной изгороди, и Билли, проходя
мимо, собрал его, скатал в маленький шарик и положил в рот. Дойдя до
Элизабет-стрит, он взглянул на большие механические часы, установленные на
фасаде здания с вывеской "Центр китайской коммуны". Стрелки показывали
начало четвертого. Это означало, что до рассвета еще часа три-четыре. Масса
времени, чтобы дойти до окраины и вернуться.
От ходьбы он согрелся, но одежда промокла почти насквозь. Путь до
Двадцать третьей улицы был неблизкий, и Билли очень устал. Несколько
последних недель он недоедал. Дважды он останавливался передохнуть, но тогда
сразу становилось холодно. И он вновь с трудом поднимался на ноги и пускался
в путь. Чем дальше на север он уходил, тем сильнее его охватывал страх.
"Отчего бы мне туда не сходить? - спрашивал он себя, тревожно озираясь в
темноте. - Легавые сейчас про меня совсем, забыли". Все случилось так давно,
это - он посчитал по пальцам - было четыре месяца тому назад, в декабре
пошел пятый. Полиция никогда не расследует дело Дольше двух недель, если
только не застрелили мэра или не украли миллион долларов.
Пока его никто не видел, он чувствовал себя в безопасности. Дважды он уже
отправлялся на север, но, как только оказывался неподалеку от своего старого
дома, он останавливался. Либо дождь был не слишком сильным, либо вокруг было
слишком много людей. Но сегодня ночью все совсем по-другому. Похоже, что
снегопад усилился - его никто не заметит. Он доберется до "Колумбии
Виктории", спустится к себе и всех разбудит. Это была его семья, они будут
рады его увидеть, несмотря ни на что. Он объяснит, что невиновен. А еда! Он
сплюнул в темноту. У них были карточки на четверых, а его мать всегда делала
запасы на черный день.
Он наестся до отвала. Овсяные лепешки, огромные, может, даже только что
приготовленные и горячие. Одежда тоже. У матери осталась вся его одежда. Он
наденет теплые вещи и возьмет пару отцовских башмаков. Никакого риска, никто
не узнает, что он там был. Зайти всего на несколько минут, самое большее -
на полчаса, а затем назад. Игра стоила свеч.
Он прошел под эстакадой на Двадцатой улице и направился к шестьдесят
первому причалу. Похожая на амбар пристройка у причала была забита людьми, и
он не осмелился пройти мимо. Снаружи вдоль здания узкие мостки, положенные
на сваи; Билли хорошо их знал, хотя впервые шел по ним ночью. Мостки были
скользкими от растаявшего снега. Он двинулся по мосткам боком, прижимаясь
спиной к стене и слыша внизу плеск волн о сваи. Не дай Бог свалиться -
влезть обратно он уже не сможет, это будет верная смерть. Задрожав, он
переставил ногу и чуть не запнулся о толстый швартовочный канат. Над ним,
почти невидимый в темноте, возвышался ржавый борт самого крайнего судна
Корабельного городка. Это был самый длинный путь до "Колумбии Виктории", а
значит, и самый безопасный. Никого вокруг не было видно, и он по сходням
забрался на палубу.
Когда Билли пересек плавучий город, у него вдруг пропала тревога. Погода
была на его стороне: снег все так же валил, окутывая все вокруг. И корабли
были за него: на палубах никого не было, и никто не видел, как он проходил.
Он все рассчитал, он готовился к этой ночи очень долго. Если он спустится
вниз и попытается разбудить кого-нибудь из своих, его могут услышать. Но он
не настолько глуп.
Добравшись до палубы, Билли остановился и достал длинный шнур, сплетенный
несколько недель назад из проводов системы зажигания нескольких старых
машин. К концу шнура был прикреплен тяжелый болт. Он осторожно взмахнул им -
и болт слабо стукнул в фанерное окно каюты, где спали мать и сестра. Стук
наверняка будет слышен в каюте и кто-нибудь обязательно проснется.
Через некоторое время Билли услышал, как внизу отодвинулась фанера и
исчезла внутри каюты. Из отверстия высунулась чья-то голова.
- Что такое? Кто там? - Это был голос его сестры.
- Старший брат, - прошептал он по-кантонски. - Открой дверь и впусти
меня.
- Мне так жалко Сола, - сказала Ширли. - Как это жестоко!
- Не надо, - ответил Энди, прижимая ее к себе и крепко целуя. - Не думаю,
что он чувствовал себя таким уж несчастным. Он старый человек и за всю свою
жизнь много чего перевидал и сделал. Для него все было в прошлом, и я не
думаю, что он был очень счастлив в этом мире. Посмотри, неужели солнце?
По-моему, снег кончился, и небо проясняется.
- Но его смерть так нелепа. Если бы он не пошел на ту демонстрацию...
- Полно, Ширли, прекрати. Сола не вернешь. Почему бы тебе не подумать о
сегодняшнем дне? Ты можешь себе представить, что Грасси дает мне выходной -
просто из чувства симпатии?
- Нет. Он ужасный человек. Я уверена, что он готовит тебе пакость, о чем
ты и узнаешь, придя завтра на работу.
- Да ну тебя, ты говоришь прямо как я, - засмеялся он. - Давай
позавтракаем и подумаем, что мы хотим сделать сегодня.
Энди вошел в комнату и зажег огонь, пока Ширли одевалась. Затем он еще
раз проверил, все ли вещи Сола спрятаны подальше от глаз. Вещи были в шкафу,
он протер начисто все полки и засунул поверх одежды книги. С кроватью ничего
не поделаешь, а одеяло и подушку он свернул и тоже положил в шкаф. Теперь
кровать больше походила на диван. Вполне прилично. Нужно будет постепенно
избавиться от всех вещей Сола. Можно продать их на блошином рынке. За книги
дадут хорошие деньги. Некоторое время можно будет лучше питаться, однако
Ширли не следует говорить, откуда взялись деньги.
Он будет тосковать по Солу, он это знал. Семь лет назад Сол стал снимать
эту комнату. Позднее повышение цен на продукты вынудило его разделить
комнату и сдавать половину. Но он не хотел делить ее с кем попало. Он пошел
в участок и сказал, что сдает жилье. Энди, живший тогда в полицейских
бараках, сразу же переехал к Солу. Так что Сол получил сразу и
дополнительный доход, и вооруженную охрану. Поначалу между ними не было
дружбы, но потом они сблизились, несмотря на разницу в возрасте. "Ты молод,
если молод душой", - всегда говорил Сол и жил по своим собственным законам.
Надо же, как много из того, что сказал Сол, Энди запомнил. Он будет
постоянно вспоминать его слова. Он не хотел быть сентиментальным - Сол стал
первым бы смеяться над этим, - но воспоминания не давали ему покоя.
Солнце светило прямо в окно, ночной холод рассеялся, и в комнате стало
очень уютно. Энди включил телевизор и нашел на одной из программ музыку. Не
ту, что любил он, а которая нравилась Ширли. Это была вещь под названием
"Римские фонтаны". На экране били жемчужные струи. В комнату вошла Ширли,
причесываясь на ходу. Энди показал на экран.
- Эта вода не вызывает у тебя жажды?
- Вызывает желание принять душ. Могу поспорить, что от меня исходит
ужасный запах.
- Аромат как от духов, - сказал он, с удовольствием наблюдая за тем, как
она причесывает волосы, сидя на подоконнике. В них играли золотистые
солнечные блики. - Как тебе нравится мысль прокатиться на речном трамвайчике
и устроить пикник? - внезапно спросил он.
- Прекрати! Я не понимаю шуток до завтрака.
- Я серьезно. Подвинься-ка. - Он облокотился на подоконник рядом с ней и,
прищурившись, посмотрел на допотопный термометр, который Сол прибил к
внешней стороне рамы. Большинство цифр отвалилось, но Сол на их месте
нацарапал новые, причем по принятой лишь в последние годы в Соединенных
Штатах шкале Цельсия. - Уже десять градусов в тени. Могу поспорить, что
сегодня дойдет до пятнадцати. Когда ты видела в Нью-Йорке в декабре такую
погоду? Нужно ловить момент. Завтра может выпасть полтора метра снега. Из
остатков соевой пасты сделаем сандвичи. Речной трамвайчик отходит в
одиннадцать, и мы можем прокатиться на машине охраны.
- Значит, ты серьезно?
- Конечно, я не шучу с такими вещами. Настоящая поездка за город. Я же
рассказывал тебе о путешествии, которое совершил, когда на прошлой неделе
находился в охране. Трамвайчик поднимается по Гудзону до Кретона-на-Гудзоне,
где наполняют цистерны. Это занимает два-три часа. Я сам не видел, но
говорят, что в парке на мысе Кретон - он вдается в реку - еще сохранилось
несколько настоящих деревьев. Если будет достаточно тепло, мы сможем
устроить там пикник, а затем возвратимся на трамвайчик. Что скажешь?
- Я скажу, что это невозможно и невероятно, просто чудо. Я ни разу не
уезжала так далеко от города. Наверняка до парка несколько десятков
километров. Когда мы выйдем?
- Сразу же, как только позавтракаем. Я положил на сковородку овсяные
лепешки, можешь их перевернуть, пока они не подгорели.
- На огне от морского угля ничего не может подгореть.
Она подошла к плите и занялась сковородой. Энди не помнил, когда в
последний раз видел ее такой улыбающейся и счастливой. Такой, как летом.
- Не будь свиньей и съешь все лепешки, - сказала она. - Я могу взять
кукурузное масло - я не зря приберегала его - и испечь овсяные кексы для
пикника.
- Сделай их большими и солеными, мы там сможем выпить столько воды,
сколько нам захочется.
Энди подвинул Ширли кресло так, чтобы она села спиной к велотренажеру
Сола. Не нужно, чтобы сейчас она видела что-нибудь, что напоминало бы о
случившемся. Она смеялась, строила планы, и ему не хотелось все это
испортить. Это должно быть что-то особенное, они оба были в этом уверены.
Когда они заворачивали сандвичи, в дверь постучали, и Ширли вздрогнула.
- Посыльный.., я так и знала! Тебе придется идти на работу...
- Не волнуйся, - улыбнулся Энди. - Грасси не нарушит слова. И, кроме
того, так посыльные не стучат. Если я и разбираюсь в каких-то звуках, так
это в их "бах-бах-бах".
Ширли вымученно улыбнулась и пошла отпирать дверь, а Энди продолжал
заворачивать сандвичи.
- Тэб! - радостно воскликнула она. - Уж тебя-то мы никак не ждали...
Входи, мы рады видеть тебя. Это Тэб Филдинг! - крикнула она Энди.
- Доброе утро, мисс Ширли, - флегматично произнес Тэб, оставаясь в
коридоре. - Извините, но я не в гости. Сейчас я на работе.
- Что такое? - спросил Энди, выходя в коридор.
- Понимаете, я взялся за ту работу, которую мне предложили, - сказал Тэб.
Он был мрачен. - С сентября я служил в объединенном резерве телохранителей.
Случайные работы, задания выдаются нерегулярно, выбирать не приходится.
Человек, отказывающийся от задания, сразу же отодвигается в конец списка. А
мне нужно семью кормить...
- Что ты хочешь сказать? - спросил Энди.
Он понял, что за спиной Тэба в темноте стоит еще кто-то, и по звуку шагов
догадался, что пришедших несколько.
- Не городи чушь, - раздался за спиной Тэба неприятный гнусавый голос.
Человек по-прежнему стоял позади Тэба, и его не было видно. - Закон на моей
стороне. Я тебе заплатил. Покажи им ордер!
- Теперь, по-моему, я все поним
...Закладка в соц.сетях
