Жанр: Научная фантастика
Я вернусь
ФАТЕЕВА ЛЮДМИЛА
Я ВЕРНУСЬ
Маме в день ее рождения
посвящается
Совсем не по-летнему хмурое утро не способствовало поднятию настроения. Серые
улицы с толпами бегущих по своим делам людей с одинаково озабоченными лицами,
уныло дребезжащие трамваи, грустные деревья, задыхающиеся в городском смоге. В
солнечные дни город хоть немного преображался, делал какие-то потуги выглядеть
прилично. Но сегодня городу не повезло, ничто не могло скрыть его неприглядности и
неухоженности. Всклокоченная Полина выпала из автобуса в куче таких же работяг, как
она, и неторопливо зашагала по тротуару. Она не спешила, чем отличалась от безликих
понурых женщин, привычно сгорбившихся под тяжестью забот, вышагивала с
достоинством, даже с некоторым величием, что не сочеталось с весьма скромной
внешностью. Полина очень удивилась, если бы увидела себя со стороны, ведь гордая
походка проявилась совсем недавно, как-то сама собой. Перед входом в казенное
двухэтажное здание она на минуту остановилась, вздохнула и перешагнула порог
проходной.
1.
Письма сыпались и сыпались. Казалось, им не будет конца. Я тупо смотрела на
растущую на столе кучу, и во мне закипало раздражение. На весь мир, на всех этих
жаждущих письменного общения людей, на шофера, который привез эту прорву
человеческих откровений. Я четко представила, что мне сидеть тут еще до вечера,
разгребая, раскидывая конверты по ячейкам.
Каждое мое рабочее утро начиналось с разбора исходящих писем. Шофер чистил
ящики для писем и со всего города свозил их сюда - на письменную сортировку.
Сортировщицы разбирали бумажную груду, отдельно откладывали письма за границу, и
строгая тетя Маша уносила их в свой кабинет, чтобы ознакомить с содержанием
конвертов работников неких государственных служб, блюдущих интересы страны и
народа, ее населяющего.
Каждое утро я погружала руки в кипу писем, ровняла конверты, превращая
беспорядочный ворох в аккуратную стопку. Привычными движениями я раскладывала
письма по кучкам: городские, районные, иногородние и международные. Белые
прямоугольнички порхали над столом, каждый занимая свое место.
Каждое утро я совершенно спокойно занимала свое рабочее место и начинала
копаться в письмах. Меня абсолютно не нервировало, что до вечера предстояло
заниматься монотонной работой - раскидывать первично рассортированные письма по
ячейкам с названиями населенных пунктов. Я даже находила некую прелесть в своей
работе - я отправляла людям вести от близких. Я была причастна к тайнам человеческого
общения, ведь каждое письмо несло в себя людские радости и горести, счастье и печали.
Так было.
Первый звоночек раздражения я ощутила несколько месяцев назад. При виде горы
писем меня передернуло, замутило. В голове торпедой пронеслась мысль, что мне
предстоит ковыряться в этой горе до вечера. Я поборола приступ отвращения, удивляясь
сама себе. Но целый день я чувствовала себя неуютно: то стул жестковат, то письма
грязные, да и коллеги показались тупыми бабешками. Но следующий день прошел как
обычно, видимо, это была минутная слабость.
Однако приступы отвращения к работе, к людям, работающим рядом, к письмам,
проходящим через мои руки, стали повторяться. Более того, я чаще и чаще закипала от
злости, все более никчемной мне казалась моя работа, все ничтожнее казалось окружение
да и я сама. Поначалу эту мерзость я старалась преодолеть. Но со временем становилось
труднее и труднее сдержаться. Приступы ярости учащались. Монотонная и примитивная
работа, виделась мелкой и недостойной меня, общество - низким и неравным моей
персоне. Хотя я сама вышла из простой семьи, даже поднялась на одну ступеньку выше
матери - она работала уборщицей на вокзале, - никакими особыми данными я не
отличалась - умишка среднего, внешности не ахти какой. В общем, никаких талантов и
стремлений у меня не было. И я не задавалась вопросами смысла жизни, не ставила
определенных целей, жила как жила, дом - работа - парни - незамысловатый досуг. И
вдруг, как прорвало.
Мне стали сниться сны. Сны странные, непонятные. Сначала они представляли
собой разрозненные картинки, которые я никак не могла сложить. Мелкие кадры
мелькали в мозгу с быстротой маленьких молний. Они летали передо мной,
перемешиваясь, будя незнакомые чувства. И по мере того как картинки замедляли свое
движение и становились более понятными, росло мое раздражение к нынешней работе. Я
до сих пор не могла понять, какой смысл несут эти сны. То ярко вспыхивали множество
факелов, озаряя мрачное помещение, то мелькал фрагмент цветущего сада, никогда не
виданного мной. А то вдруг секундным видением возникала дама в странном одеянии. Я
не могла разглядеть ее лица, только низко надвинутый капюшон и балахон до пола. Потом
все смешивалось - факелы, подземелье, деревья в саду, незнакомка. И, покрутившись
некоторое время, смерчем уносилось прочь.
Он спешил, он очень спешил. Он знал, чувствовал, что сегодня что-то должно
произойти. Именно там, на том углу, где он столько раз проходил, с надеждой
всматриваясь в женские лица. Сегодня она будет там. Он чувствовал это, если бы его
спросили - как? - не смог бы ответить. Но несла его какая-то сила. Вперед, вперед.
Путь заслонила мощная женская фигура. Парень попытался обойти ее, неловко
протиснулся мимо по самой кромке тротуара, слегка задел плечом. От неожиданности
женщина вздрогнула и выронила авоську с луком. Изрыгая вопли про глаза, которые надо
ежедневно протирать, тетка наступала на него внушительной грудью. Парень смешался и
начал собирать раскатившиеся по тротуару луковицы, поглядывая на заветный угол, до
которого оставалось буквально несколько шагов. На земле еще валялось несколько
луковиц, когда из-за угла вывернула девушка. Боже, что это была за девушка! Фея! Она не
шла - плыла. Он выпрямился, не обращая внимания на вопившую рядом тетку. Он сделал
один шаг навстречу своей судьбе. Но опоздал на несколько секунд. Фея угодила
тоненьким каблучком в трещину асфальта, изящная ножка подвернулась. Она бы упала,
если бы не подхватил ее идущий навстречу мужчина. Мужчина поддержал фею под
локоток, что-то участливо спросил, она оперлась на его руку, и они пошли прочь. Парень
смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду. Что за нелепая ошибка! Парень точно
знал, что на месте того мужчины должен был быть он, он сам. Чертова тетка с ее луком!
Как она оказалась на его пути? Черт бы ее побрал...
2.
Полина заснула, оставив включенным телевизор. Во сне лицо ее неуловимо
менялось. Блаженная улыбка сменялась напряжением, брови хмурились, губы сжимались
в ниточку. Потом вдруг полная безмятежность разглаживала черты, превращая девушку в
замечательную красавицу. Вдруг мягкость и благолепие стиралось высокомерием
неприступной и жесткой правительницы. Блики от экрана телевизора придавали этим
переменам какой-то мистический смысл. По лицу Полины можно было писать роман,
если бы кто-то видел ее во время волшебных ночных видений. Мерно постукивали
ходики, доставшиеся Полине от матери, как и вся нехитрая обстановка однокомнатной
квартиры. Диван, на котором спала Полина, хранил на обивке следы ее детства.
Скрипучие стулья доживали свой век. Мать оставила дочери все, что смогла нажить за
свою недолгую жизнь. Мать хотела для дочери иной судьбы, чем та, что досталась ей,
тянулась изо всех сил. И надорвалась. Когда Полина заканчивала десятый класс, мать
тихо угасла без видимых причин. Врачи не нашли никакого недуга. Но Полина знала, что
мать просто устала жить. Сколько Полина себя помнила, мать преследовали несбыточные
мечты. Она рассказывала девочке, какой замечательной может быть жизнь, если с самого
начала поставить ее на нужные рельсы и идти по этому пути, не сворачивая ни на
сантиметр и точно по расписанию. Умирая, мать заклинала Полину выкинуть из головы
все бредни, которые опрометчиво вбила девочке в голову, умоляла жить, не строя
воздушных замков, не погружаясь в розовые грезы. Но у Полины и не было ни времени,
ни сил на мечтания. Кое-как дотянув до окончания школы, она пошла работать. Все
материны рассказы, казалось, намертво были похоронены под суетой будней и грузом
реальности. И только ночью рассказанное матерью, сплетаясь со странными картинками,
будоражило полинино сознание.
3.
Сегодняшний день я отработала с особым отвращением. Стрелки часов ползли, как
отравленные тараканы, преодолевая каждое деление с неимоверным трудом. И как назло
сегодня все хотели пообщаться со мной. Не догадываясь, что в последнее время все
секреты сослуживиц вызывают у меня тошноту, тетки лезли ко мне с разговорами. У
усатой Тамары грозился завестись любовник, у волоокой Светы наоборот - соперница. Все
эти тайны казались мне мелкими и не заслуживающими внимания. Я с трудом принимала
участливый вид, время от времени кивала, создавая видимость участия, но пропускала
мимо ушей глупые кудахтанья обеих.
Конец рабочего дня я встретила со скрытым восторгом и поспешила домой. В
последнее время мне доставляло удовольствие валяться дома на диване и склевать
картинки странных снов. Я словно решала загадочную головоломку. Я воскрешала в
памяти отдельные фрагменты, крутила их так и эдак, пытаясь получить нечто, имеющее
смысл. Но пока мало получалось.
Вытащить меня из дома стало невозможно. Не так давно я с радостью принимала
участие в невинных развлечениях. Ночные дискотеки, кино и домашние посиделки под
популярную музыку составляли неотъемлемую часть моей жизни. Сейчас же общаться с
подружками стало неинтересно, претила пошлость знакомых парней. И я незаметно
отошла от старой компании. Каждый день мне звонил мой парень, за которого я еще
месяц назад хотела выйти замуж. Просто потому, что надо за кого-то выходить, а это был
не худший вариант. Пройдоха-таксист два года водил меня за нос, все обещая скорую
свадьбу. И два года я отчаянно желала, чтобы наконец-то он сделал мне предложение. Но
перемены последних месяцев не ограничились работой. Неприятие, раздражение
распространилось на многие стороны моей жизни. Последний наш разговор с
потенциальным женихом закончился взрывом с моей стороны и крайним изумлением с
его.
- Не считай меня идиоткой, - зло процедила я ему сквозь зубы, - голову мне
морочишь два года. Но теперь я тебе только спасибо за это могу сказать. Салют, женишок,
мне некогда с тобой общаться. Есть дела поинтересней.
Даже эту кратенькую речь я выдавила из себя с огромным усилием, потому как не
могла больше видеть его хитреньких глазок, слышать болтовню с пошленькими шуткамиприбаутками
и таксистскими байками. Я уже не понимала, как могла два года терпеть его
рядом с собой, еще и планы какие-то строить.
Никаких особых дел у меня, конечно, не было. Просто старые знакомые опротивели,
а новых не завела. Но совсем не общаться я не могла. И я выбрала телевизор. Когда
уставала от бесплодных попыток склеивания картинок из сна, я включала покорный ящик,
и он вещал мне обо всем на свете. Так бы и шло все своим чередом: нелюбимая работа,
гордое одиночество и непонятки из снов. Но однажды в моей голове щелкнуло.
В ожидании очередного фильма, я лениво прислушивалась к новостям. За окном
никак не могла угомониться городская жизнь, а в моей квартирке было тихо, уютно. Я
возлегала на любимом диване, хрустя чипсами, вполуха ловя обрывки репортажей,
вполглаза поглядывая на экран. Мое внимание привлекло слово Мозамбик, произнесенное
донельзя расстроенной дикторшей. Подумать только, мир такой большой, так огромно
население планеты, кажется, этот самый Мозамбик находится где-то в ином пространстве,
а я только сегодня держала письмо оттуда. Я еще повертела его в руках и хмыкнула: надо
же, с одного конца света на другой пишут письма. Я прибавила громкость.
- Эпидемия холеры в республике Мозамбик, унесшая тысячи жизней, пошла на спад.
Две недели свирепствовал....
Дальше я уже плохо слушала. Я в ужасе уставилась на свои руки, несколько часов
назад касавшиеся конверта из далекой африканской страны. Письмо шло самое большее
дней десять. И было отправлено во время эпидемии. Я перевела взгляд на экран
телевизора: там мелькали кадры с изможденными детьми, умирающими взрослыми, среди
которых суетились медики Красного Креста.
Я никогда не задумывалась о своей жизни. Но мне вдруг страшно захотелось жить. Я
сорвалась с дивана и метнулась в ванную. Я отчаянно скоблила руки сначала мочалкой,
потом пемзой, а затем и вся залезла под душ, нещадно деря свое бедное тело, чтобы смыть
возможную заразу. Внезапно меня пронзила мысль, что уже поздно принимать какие-то
меры предосторожности. Ноги подкосились, и я рухнула в ванну в совершенном шоке.
Мозг сверлило одно: поздно, поздно....
До утра я дожила с трудом. Ни на минуту не сомкнув глаз, я проворочалась на
кровати, периодически вскакивая, чтобы закурить и пометаться по квартире. Темнота
сгущала мои подозрения и опасения. Мне казалось, что меня тошнит, что поднимается
температура, что мозамбикская холера добралась до меня и начинает высасывать соки из
моего тела. Я пробовала отвлечься, вызвать в памяти картинки снов и складывать их в
цельную картину, но никак не могла сосредоточиться.
Рассвет несколько успокоил. Я попыталась более трезво посмотреть на
происходящее. Я убеждала себя, что письма наверняка проходили дезинфекцию, что не
вся республика охвачена страшной заразой. Но убедить себя мне так и не удалось. Едва
дождавшись восьми часов, я побежала в ближайшую больницу.
В регистратуре меня никак не хотели понять. Я уже начала кричать, топать ногами и
брызгать слюной, когда проходящий мимо врач взял меня за руку и повел в кабинет. Он
усадил меня на стул, дал воды и сел напротив.
- Давайте по порядку и спокойно.
Пить я не стала. Но постаралась взять себя в руки и объяснить. Доктор терпеливо
меня выслушал, пощупал мой лоб, пульс и посоветовал обратиться к психиатру.
- Холеры у вас нет. Поверьте, у холеры очень короткий инкубационный период. Она
уже бы проявилась. А если эта навязчивая идея не оставит вас, послушайтесь моего
совета, идите к психиатру. Или купите перчатки, и в них работайте, если боитесь
заразиться через письма.
Такое равнодушие меня потрясло. Я молча вышла из кабинета, понимая, что больше
обратиться не к кому. Меня все будут принимать за сумасшедшую. Часы в коридоре
напомнили мне, что надо поторопиться. Я и так опаздывала на работу.
Сидя в автобусе, я мечтала, чтобы он ехал и ехал, не останавливаясь нигде. Мысль о
том, что надо будет перешагнуть порог ненавистной проходной, пройти в операционный
зал и снова прикасаться к письмам, приводила меня в ужас.
Конечно же, я опоздала и схлопотала косые взгляды товарок и выговор от
начальства. Но меня это нимало не тронуло. Я думала только о том, как я буду работать,
смогу ли я? Взяв с транспортерной ленты ящик с письмами, я отправилась на свое место.
Несколько минут я тупо смотрела на ряды конвертов, прежде чем решилась вытащить
пачку. Я взяла ее двумя пальцами, как змею. Я смотрела на письма, а на белых конвертах
извивались множественные бактерии и микробы. Я видела их. Через сколько рук прошли
эти конверты, на них кашляли, проводили языком по клейкой линии совершенно
незнакомые мне люди. Щелк, щелк! - мелькнули перед глазами кадры из вчерашних
новостей. Я вскрикнула и выронила пачку. Конверты грузно упали на пол. Мельком
подумалось: маленькие, тоненькие, а какие тяжелые, сколько же в них чувств вложено.
- Тебе плохо? - раздался голос за спиной.
Усатая Тамара участливо смотрела на меня. Из своего закутка выглянули коровьи
глаза Светочки.
- Да, что-то нехорошо, - выдавила я и пошла к выходу.
Меня проводили молчанием. На улице я постаралась взять себя в руки. Неужели
придется идти к психиатру? Или купите перчатки, и в них работайте, - прозвучал в ушах
голос. Перчатки! Через дорогу маячил красный крест на стекле. Игнорируя машины, я
бросилась туда. Только бы работала, - молила я, подбегая к аптеке. Через пару минут я
вышла оттуда счастливой обладательницей пяти пар перчаток.
Девушка опиралась на руку своего спутника. Внутри все ликовало. Она знала,
чувствовала, что это произойдет сегодня, и именно на том углу, где она так часто
проходила с надеждой всматриваясь в мужские лица, выискивая того единственного, кто
предназначен ей судьбой. Как удачно и вовремя подвернулся каблук. Нога почти не
болела, но было приятно притворяться, чтобы ощутить заботу и участие незнакомца. Он
пришел, он был рядом, как в ее снах. Он был таким милым и надежным, что она
отмахнулась от робкой тени сомнения: не произошло ли ошибки? Девушка легонько
отмела с дороги луковицу, бросив мимолетный взгляд на недотепу в очках с парой таких
же крупных золотистых луковиц в руках. Парень с луковицами глядел на нее широко
раскрытыми глазами, и лишь на секунду рванулась к нему душа. Но девушка покорно шла
за уверенным незнакомцем, решительно стерев из памяти растерянные глаза недотепы.
4.
Коллектив поначалу обалдел, когда я натянула на руки тонкие резиновые перчатки и
приступила к работе.
- Гляньте-ка на Полинку, - ехидно проговорила Тамара, - никак в интеллигентки
записаться готовится. Завтра очки купит, на нос нацепит, на нас и не взглянет. И работать
ее в институт возьмут. Главным сортировщиком - сортиры чистить.
Вокруг захихикали и напряглись в ожидании моей реакции. Но я решила не отвечать
на нападки, которых наверняка будет множество. Развлечений в жизни этих женщин было
так мало, что любую мелочь они воспринимали, как событие. А уж поиздеваться над
ближним - это хлебом не корми. Женщины оставляли свои места и собирались вокруг
меня. Вот уже все, сплотившись за моей спиной тесным кружком, шушукались, отпускали
ядовитые замечания в мой адрес. Отсутствие реакции с моей стороны разозлило их понастоящему.
Замечания становились все более оскорбительными. Я начала закипать, но, к
счастью, появилась начальница смены. Сортировщицы расползлись по своим закуткам.
- Что тут у тебя за цирк такой интересный? - спросила старшая, усаживаясь рядом со
мной, широко расставив колени.
- Ничего, - бросила я, не отрываясь от дела.
- Это новая мода или что? - кивнула она на мои руки.
Я лихорадочно закопалась в мозгах в поисках ответа - не ей же рассказывать про мои
страхи.
- У меня раздражение от порошка, врач сказал пока не пройдет, работать в
перчатках, - брякнула первое, что пришло в голову.
- Ну-ты, какие мы нежные, оказывается, - сладко пропела она. - Только учти, что
норма от этого не снижается. Успевай.
Начальница тяжело поднялась и удалилась. Стиснув зубы, чтобы не сказать гадость,
я с удвоенной скоростью начала метать письма по ячейкам.
Я еще не отошла от шока, хотя страх перед страшным заболеванием несколько
отступил. Надо было чем-то занять голову, чтобы не думать о недавнем кошмаре. Ночные
картинки снова закружились в голове, и я с удовольствием занялась этой головоломкой. В
полдень стало очень жарко. Солнце нещадно палило в незащищенные окна. Сложив
веером несколько конвертов, я, как опахалом, обмахивалась ими. С удовлетворением
глядя на руки в перчатках, я ощутила умиротворение. Может, все пойдет своим чередом,
если в конце концов разгадаю эти чертовы картинки, которые не дают мне покоя? Что в
них такое, что так тревожит и мучит? Я уже не сомневалась, что именно сны стали
причиной моего раздражения и неприятия прежней жизни. Наверняка, стоит мне их
сложить, все вернется на круги своя. Я машинально отметила не свойственное мне
выражение, впрочем, уже не первое. В последнее время мой словарный запас пополнился
как-то сам собой. Я не раз ловила себя на том, что думаю новыми оборотами, более
изящными фразами. Задумавшись, я коснулась лица веером из писем. И меня словно
обожгло. Мне показалось, что, защитив руки, я сделала полдела и не избежала всей
опасности. Через рот, нос, поры кожи зараза могла проникнуть в меня.
До конца дня я работала, держа конверты на расстоянии от лица, и все соображала,
как же быть?
На следующий день я сортировала письма в марлевой повязке. Сослуживицы
глядели с изумлением, крутили пальцем у виска, но мне было безразлично, что там они
себе подумают. Я закрылась от возможной беды, остальное меня не волнует. У меня
словно глаза открылись: сколько вокруг грязи, пыли, сплошная антисанитария. Что я тут
делаю? Как я тут оказалась? Это ошибка, крутилась в моей голове крамольная мысль,
непоправимая ошибка.
Господи, плакала девушка, ну почему? Почему мне? Я никогда не думала, что это
может случиться со мной. С кем угодно, но не со мной. Как я могла ошибиться? Чертов
каблук, чертова трещина, чертов лук. Лук? При чем тут лук? В памяти воскресли
увеличенные очками глаза недотепы. Ужасная догадка просочилась холодным потом: он
опоздал на какие-то секунды. Я оперлась не на ту руку. Что за нелепая игра судьбы? Эти
секунды перевернули жизнь, обещающую быть прекрасной, сломали, смяли все мечты и
надежды. И что толку теперь от внезапного озарения?
5.
Дни шли, я продолжала работать на сортировке писем. Податься мне было некуда: я
ничего не умела больше делать. А неквалифицированный труд весь такой: грязный и
мелкий. Довольно долго от осознания собственной никчемности я готова была лезть на
стены. Но внешне я ничем не проявляла своих чувств. Я по-прежнему работала в
перчатках и в маске, постепенно все к этому привыкли. Но сослуживицы никак не могли
понять и принять моего изменившегося к ним отношения. Они отпускали в мой адрес
колкости, которые, впрочем, нимало меня не трогали, стараясь задеть побольней. Я же
была ровна, приветлива со всеми, но холодна. Я не принимала больше участия в
обмусоливании слухов и сплетен, в общих обедах, словом, к жизни коллектива стала
совершенно равнодушна. Я все молчала и прислушивалась к своим ощущениям, которые
день ото дня изумляли меня больше и больше. Как-то незаметно наступило душевное
равновесие. Работа уже не вызывала отрицательных эмоций, а представала некоей
повинностью, которую надо отбыть. Монотонность стала удобной для размышлений на
далекие ранее темы.
Полностью защитившись от возможного воздействия инфекции на организм, я всетаки
некоторое время не могла избавиться от смутного беспокойства. И чтобы отвлечься,
переключилась на свою недавнюю мысль: почему так тяжелы письма? Сколько весит
грамм любви, ненависти, зависти, отчаяния? Незаметно эти размышления захватили меня
полностью. Я даже перестала думать на работе о снах, которые становились все
отчетливей и ярче. Беря в руки очередной конверт, я пыталась ощутить те чувства,
которые заключались в строчках, скрытых от посторонних глаз. Конечно же, ничего не
получалось, но это занятие стало для меня своеобразной игрой, хотя здесь не могло быть
победителей.
А дома я продолжала вертеть в голове картинки. И что-то начало получаться. Кадры
снов стали более продолжительными и отчетливыми. Я по-прежнему не видела лица
загадочной женщины, героини моих снов, но стало ясно, что мрачное помещение - какойто
храм, вокруг которого раскинулся великолепный сад. Я уже могла разглядеть
великолепные статуи у входа в храм, а в огромной зале при мерцании светильников -
причудливый алтарь. И каждое утро я не могла отделаться от дежа вю. Что-то странно
знакомое было в изображениях на стенах храма, в отделке алтаря, даже дорожки в саду
казались исхоженными вдоль и поперек. К уже знакомым картинкам добавлялись новые,
словно, дав мне увидеть и понять то немногое, что могло прочно уложиться в памяти, сон
поставлял мне новую пищу для размышлений.
Я уже свободно путешествовала по храму, гуляла по саду, узнавала женщину в
балахоне, правда, так и не видя ее лица. В эту ночь героиня моих сновидений явилась мне
в библиотеке, если можно так назвать огромную комнату, слабо освещенную трепетными
языками факелов. Из разрозненных кадров я уловила ее, ставшую близкой незнакомку,
склоненную над большой книгой. Сознание выхватывало то лишь фигуру женщины, то
ряды книг, скрывавшие стены. И вдруг передо мной ясно высветилась страница открытой
книги.
Сначала страница показалась исчерканной непонятными каракулями. Но потом меня
словно подкинуло: я знала этот язык! Здесь, во сне я понимала написанное! Это было
магическое заклинание на откровение. Я буквально упивалась чтением знакомых слов,
забытых в реальной жизни. Несколько секунд неописуемого восторга и новых ощущений.
Но вот кадр сменился, и снова я видела лишь ряды книг и погруженную в чтение
незнакомку. Вот незнакомка захлопнула талмуд, и в памяти четко отпечатался
замысловатый рисунок на переплете.
Наутро я, конечно, не смогла вспомнить ни слова из увиденного и прочитанного. Но
сумела воспроизвести каракули на листе бумаги, но понять, что они означают, было выше
моих сил. Я вертела листок и так, и сяк. Но ничего так и не добилась. Лишь во сне
приходит обладание недоступными возможностями, сделала я неутешительный вывод. И
поспешила на работу.
Она родила славную девочку и привязалась к ребенку всей душой. Прекрасно
осознавая, что придется распроститься с намеченными жизненными планами, она решила
посвятить себя дочери. Продолжать учебу не представлялось возможным, а просить
помощи у отца дочки - восставала умом и сердцем. Подлец не имеет права даже видеть
малышку. Ах, если бы не та роковая ошибка, все пошло бы по-другому.
6.
То, что произошло сегодня, иначе, чем чудом, я назвать не могла. Потому что
объяснить невозможно, как и почему моя игра превратилась в реальность. Едва я взяла в
руки первое письмо, меня опахнуло теплой волной. Запахло сладким, ванильным. Я
закрыла глаза, и передо мной стройными рядами поплыли строки: Я не могу больше
ждать. Я уже решила. Все, что я говорила раньше, было такой глупостью. Только наша
любовь имеет ценность в этом мире. Жди, я скоро приеду. Нежность, заключенная в
письме, нахлынула на меня таким приятным потоком, что я блаженно разулыбалась, как
адресат, что получит это послание. Нет, это невозможно, одернула я себя. Сейчас я
проснусь и пойду на работу. Но открывать глаза и прощаться с таким п
...Закладка в соц.сетях
