Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...октор Скотт, сержант
Хитауэй, майор Солк, доктор Гудов, водитель Пек, старший пожарный Балагер,
доктор Бартон, рядовой Трэсси!
- Хитауэя вычеркните. Достаточно с нас скандала, который он устроил в
прошлый раз. Одного из докторов тоже вычеркните. Интеллигенты переносят
это не так легко, как другие. В одиночку они скрывают свои чувства, но
если приедут сразу к обоим... Вы понимаете? Вычеркните одного до
следующего раза.
- В списке три доктора.
- Вы имеете в виду Бартона? Он, разумеется, не в счет. Сделайте для
него все, что возможно... Только, мне помнится, вы говорили, что у него
никого нет?
- Да, но... Вот посмотрите, пожалуйста, я заготовил бумагу, и если вы
не возражаете...
- Давайте. - Главврач пробежал глазами документы и с отсутствующим
видом уставился в потолок. - Ну что ж, - сказал он через некоторое время,
- давайте попробуем. Я подпишу.
9 августа 19** года. Утро.
Температура 38,3. Пульс 96. Кровяное давление 150/105.
- Мы к вам, Аллан! Не возражаете?
- Майк! Ли! Тэдди! Какой сюрприз! Заходите. Рассаживайтесь, где
можете... Ну и вид же у вас, Ли, в этом халате! Желтое на зеленом. Лимон
какой-то, а не человек.
- Вы все такой же, Аллан, - тихо улыбнулся Ли и осторожно присел на
краешек постели.
- Только не на постель! - встрепенулась сестра Беата. - Отсядьте-ка
подальше. Все отсядьте.
Она выключила ультрафиолетовый заслон и опустила экранировку.
- Я тут как фараон в саркофаге, - усмехнулся Бартон. - Пылинке не дают
упасть. Ну, что нового у вас, бациллоносители?
- А что может быть нового? - Маленький черненький Майк сразу же вскочил
и заходил по палате, гримасничая и бурно жестикулируя. - Вроде бы все
по-старому. Новостей, в сущности, никаких. Ждем вас вот... - Он
поперхнулся и замолк.
- Не надо, Майк, - холодно улыбнулся Бартон.
- Да, не надо, - кивнул Тэдди Виганд, огромный и невозмутимый
нуклеонщик.
- А что мы вам принесли... - Майк метнулся к двери.
- Стой! Куда ты? - попытался было остановить его Виганд, но тот уже
исчез в коридоре.
- Боюсь, что наше свидание будет несколько тягостным, - все так же
улыбаясь, сказал Бартон. - Я отлично вас понимаю, ребята, и глубоко вам
сочувствую. Ей-богу, мне стыдно за мое положение. Но поймите и вы меня...
Ничего ведь не поделаешь. Поэтому не надо дурацкого бодрячества и дамских
утешений. От этого выть хочется. Давайте поговорим о делах и мирно
простимся. А то каждый из нас думает только одно: лишь бы скорее...
Майк вернулся с плексигласовым ящичком, в котором съежилась пятнистая
морская свинка.
- Вот! - Он торжественно поставил ящик на пол. - Это велели передать
вам ребята из биосектора. Когда они узнали про вас, то сразу же вкатили
этой свинке тысячу пятьсот рентген. Потом стали лечить ее... Так же, как и
вас. Они звонили Таволски по сто раз в день. И что вы думаете? Позавчера
кровь у нее стала выправляться... Теперь она вне опасности. Если хотите,
она будет жить тут, у вас.
Он поднял ящик и направился к Бартону, но вмешалась сестра Беата.
- Еще чего! - сказала она. - Поставьте вон туда, в угол... Мы все будем
за ней ухаживать. Какая смешная, симпатюля! - Она постучала ноготком по
плексигласу, но свинка не шевельнулась.
- Несчастное существо... - Бартон откинулся на подушку, чувствуя, как
жар заливает щеки. - Воды!
Сестра схватила фарфоровый чайник и осторожно поднесла его к губам
больного.
- Пора вам уже, - сказала она, не оборачиваясь. - Видите, как вы его
взволновали.
- Пусть побудут еще немного, сестра. - Бартон облизнул запекшиеся,
воспаленные губы. - Поблагодарите от меня биологов, но, между нами, они
большие идиоты. Что же касается свинки, то пусть останется... Мне она не
мешает... Какие сплетни, Тэдди?
- Никаких. Разве что к Скотту приехала жена.
- Жена?
- Ну да... На две недели.
- И что он?
- А ничего.
- Мне кажется, что я лежу здесь с первых дней творенья и все у вас идет
как-то по-другому, интересно и совершенно недоступно мне. Оказывается же,
что ничего не происходит. Или вы просто не умеете рассказывать, Тэдди?
- Нет. То есть не знаю, конечно. Но, право, ничего существенного.
Спросите Майка или вот Ли. Они подтвердят.
- Ладно. Я вам верю. Вы же всегда были Демосфеном, который случайно
слишком перехватил камней. Это хорошо, когда ничего не происходит.
- Чего?
- Нет, ничего. Все в порядке. Просто я немного устал. Наверное, нужно
чуть отдохнуть. Я ведь отвык разговаривать.
Они сразу же стали собираться. Долго и неуклюже вертелись, словно
разыскивали что-то. Потом топтались у дверей, лепеча какие-то жалкие слова
и глупо улыбаясь.
Бартон не удерживал их. Он думал, что губы иногда становятся
резиновыми. Расплываются во все лицо в неподвижной улыбке и беспомощно
дрожат. В такие минуты люди быстро-быстро что-то неосознанно лгут, страдая
и стыдясь этой ненужной лжи.
Первым не выдержал Майк. Он вдруг сморщился, как больная обезьяна,
подавился слезами и выбежал. Бартон видел, как атлетическая спина Виганда
съежилась и стала вдруг жалкой и красноречивой. Казалось, от нее исходил
этот лепет, на который был совершенно не способен сам Тэд. Но Бартон не
пожалел уходящих. Он с удивлением обнаружил, что вообще не испытывает к
ним никаких чувств. Они только что хоронили его заживо, но он не ощущал ни
тоски, ни обиды. А может, это было не с ним, а с кем-то другим, совершенно
незнакомым?
Бартон осознал вдруг, какую границу проложила между ним и остальными
надвигающаяся гибель. Он оказался по другую сторону границы. Они еще
ничего не знали, а ему было уже ведомо нечто такое, что совершенно меняет
взгляды и характер людей. Потому-то к одним и тем же явлениям они
относились по-разному. Он смотрел с высоты своего знания, остальные - из
темных щелей неведения и инстинктивного ужаса.
_Надо попросить врача, чтобы ко мне никого не пускали_.
Нельзя отвлекаться, нельзя рассредоточиваться. Что мне за дело до всего
этого? Пора отходить, отключаться. Думать нужно лишь о самом главном, о
чем никогда не успевал думать в той, далекой теперь жизни. Иные задачи,
иные критерии. Все, чем жил в то суетное время, - долой. И лишь
мысли-струйки, случайно залетавшие в голову ночью, должны стать Куда исчез он, жирный дым,
Безумный чад человечьего жира?
Осел ли черной лохматой копотью в наших домах
Или его развеяли ветры?
Ведь это было так давно,
А дым не носится долго...
Особенно тот, тяжелый и жирный,
Окрашенный страшным огнем.
И он оседал.
Он еле влачился сквозь туман между тощих сосен,
Над застывшей болотистой почвой.
И клочья его оставались на проволоке
И застилали пронзительный луч,
Который из тьмы, сквозь тени ушедших лет,
Колет и колет в сердце.
Весь ли дым опустился на землю,
Растворился в дождях,
Просочился сквозь горький суглинок и
Мертвую хвою?
Весь ли дым?
Он валил и валил. Днем и ночью.
За транспортом транспорт,
За транспортом транспорт
Обреченно тащился над ржавым болотом
Параллельно полоскам заката.
Нет, не весь он осел на дома и на травы,
Разлохмаченный ветром и временем,
Он все носится в небе, все носится...
Проникает в открытые рты
И потом со слюной попадает в желудок,
А оттуда и в кровь
По исконным путям,
Намеченным в те времена,
Когда из глины господь сотворил человека.
Так смыкается круг, связующий землю и небо.
Только что нам за дело до этого круга?
Что нам за дело?
Если дым, этот дым все такой же
Тяжелый и смрадный.
Но за давностью лет и невидимый и неощутимый.
Проникает в кровь?
Мы отравлены дымом. Отравлены дымом.
Как же жить нам теперь?
11 августа. Ординаторская
- Ну, как успехи, коллега? - Главврач улыбался и довольно потирал руки.
- Как успехи? - снова спросил главврач, открывая окно. Высунувшись наружу,
он шумно вдохнул теплый воздух. Снял полковничий китель, ослабил галстук.
- Последний анализ сыворотного натрия дал чудовищный результат. Доза,
вероятно, составила одну-две тысячи рентген. В крови наблюдается
катастрофическое падение моноцитов и ретикулоцитов.
- Три-четыре дня, не более. А?
- Возможно, что и раньше... Как обстоит дело с нашими бумагами?
- Генерал связался с высшим начальством. Разрешение уже получено.
- Спасибо, профессор.
- Помилуйте, коллега, за что?
11 августа 19** года. Утро.
Температура 39,0. Пульс 102. Кровяное давление 160/110
Дениз! Ты все же приехала... Как ты услышала меня, Дениз? Я приснился
тебе ночью? Или ты вдруг увидела меня в толпе, бросилась догонять,
расталкивая прохожих и спотыкаясь, но я вдруг пропал, растаял в воздухе?
Ты молчишь... Ты сама растаешь сейчас, уйдешь от меня. Спасибо, что ты
пришла хоть на минуту. У меня жар, и ты просто привиделась мне. Но все
равно спасибо.
Помнишь нашу звезду, Дениз? Я не сказал тогда тебе, что знаю ее. Это
было не в этой жизни, в другом времени, а может быть, и в ином
пространстве. Дикие индейцы, живущие в Амазонас, из поколения в поколение
передают сказку о юноше и звезде. Ты знаешь ее. Только не догадываешься,
что это было с нами в далекие времена.
Как-то ночью взглянул я на небо и увидел там голубую звезду. Она
светила спокойно и ярко, и грустный луч ее проникал прямо в душу. Я
влюбился в звезду и, упав на колени, позвал ее. И долго смотрел потом на
небо, тоскуя по холодной и светлой звезде. В слезах вернулся в мой вигвам
и упал на циновку. Всю ночь мне снилась прекрасная звезда. И сон был
томителен и сладок какой-то удивительной реальностью. Но среди ночи я
внезапно проснулся. Мне показалось, что кто-то смотрит на меня пристально
и долго. В черной тени я увидел девушку с ослепительно синими глазами.
- Кто ты? Уйди! Сгинь, - прошептал я в испуге.
- Зачем ты гонишь меня? - тихо и кротко спросила она. - Ведь я та
звезда, которую ты хотел спрятать в свою калебасу [калебаса - сосуд из
тыквы]. Звезды тоже женщины, и они не могут жить без любви и тепла.
Я так напугался, что долго не мог говорить и только глядел на нее
сквозь слезы.
- Но тебе ведь тесно будет в моей калебасе! - сказал я наконец,
протягивая к ней руки.
Она покачала головой, и синие блики заскользили вдоль тростниковых
стен.
"Но тебе ведь тесно будет на моем велосипеде! Я и сам уже еле помещаюсь
на нем. Вдвоем мы вообще не уместимся.
Ты покачала головой и полезла на раму. Сколько лет тебе было тогда,
Дениз? Двенадцать? Тринадцать?"
Я открыл калебасу и впустил в нее звездную девушку. У меня было теперь
свое маленькое небо, с которого светила самая прекрасная звезда.
С тех пор я лишился покоя. Целыми днями бродил я и все думал о
девушке-звезде, которую позвал с неба. А ночами она выходила из тесной
калебасы, и до рассвета сверкала ее красота.
Как-то она позвала меня на охоту в ночной лес. Мы долго шли с ней
звериными тропами.
Так дошли мы до высокой и стройной пальмы.
- Влезь на пальму, - сказала она.
Я послушно полез, преодолевая боязнь и каждую секунду рискуя свалиться.
И, когда я достиг уже первых ребристых листьев, она крикнула снизу:
- Держись! Только крепко держись!
Как голубая колибри, взлетела она на вершину и ударила по стволу
веткой. Пальма стала вытягиваться и вытягиваться и коснулась наконец
самого неба. Она привязала пальму к небу и протянула мне руку. Я осторожно
вступил на небо, но голова моя закружилась.
Вдруг я услышал музыку. Бодрые звуки веселой пляски, которую исполняют
после удачной охоты на тапира.
- Только не вздумай глядеть на пляски! - сказала она, оставляя меня
одного.
- Куда ты? - спросил я, но она уже исчезла.
И я остался стоять перед пустотой, а сзади гремела веселая пляска и
слышался смех. Не в силах сдержать любопытство, я обернулся. Это плясали
скелеты.
Я задохнулся от ужаса и побежал в пустоту. Но тут возвратилась она и
стала бранить меня за то, что я нарушил запрет. Потом принесла воды и
стала смывать с моего тела белые пятна, которые выступили на нем во время
страшной пляски.
Где-то под сердцем у меня открылась холодная пустота. Я окинул небо
широко открытыми невидящими глазами и вдруг побежал к тому месту, где была
привязана пальма. Ударил по стволу веткой и понесся к земле.
С грустью смотрела она мне вслед:
- Зачем ты бежишь от меня? Ты все равно ничего не сумеешь забыть.
Все случилось так, как сказала звезда. На земле я заболел страшной,
неизлечимой болезнью.
И вот я умираю, Дениз. Но я ничего не могу забыть.
Поезжай в Амазонас, Дениз. Там, в самом сердце сельвы, течет река
Шингу. Разыщи маленькое гордое племя шеренте, и ты узнаешь конец сказки о
нас с тобой. Я так и не досказал тебе эту сказку в тот последний вечер.
Помнишь? Моя бабка была шеренте, Дениз.
"Вот откуда индейцы узнали о том, что там, наверху, их вовсе не ждет
блаженство, хотя и светят им оттуда звезды, ласково маня в небеса", -
заканчивала сказку моя бабка-шеренте...
Что ты так смотришь на меня, Дениз? У тебя совсем пусто в глазах.
Пусто, как на небе. Почему ты не плачешь? У тебя нет слез? Или, может
быть, тебя просто не научили плакать? Вон оно в чем дело... Кому я обязан
счастьем? Таволски? Генералу? Начальнику военного ведомства? А может быть,
тебе, Дениз? Ты все же зарегистрировалась и позволила снять с себя
молекулярную карту. Зачем ты это сделала? Зачем?!
Да? Понимаю... Ты очень соскучилась. Не знала, что я умираю. Не знала,
что я все равно умираю. Ты не вынесла одиночества, Дениз.
Нет, не прикасайся ко мне. Я говорю не с тобой, а с Дениз, которая
просто не вынесла одиночества и теперь плачет у себя дома. А ты даже не
умеешь плакать. Ты, наверное, второго сорта? Ведь правда? Благодетели
решили немножко сэкономить на мне... И то верно, стоит ли особенно
стараться из-за каких-нибудь двух дней...
Значит, ты все же не выдержала, Дениз. Мне очень жаль тебя, бедняга.
Нам сильно не повезло. Мы не заслужили такого невезения.
Но зачем такое мучение! К чему вся эта низость напоследок! Конечно, они
хотели сделать как лучше. Таволски прекрасный парень, но нельзя же быть
таким идиотом! Кого они думали провести? Меня? Меня? Меня?! Нет, я не
желаю вам, майор медслужбы Таволски, такого конца. Не желаю. Так
безнадежно испортить последние минуты. Имейте хоть уважение к смерти!
Эрзац-любовь. Эрзац-смерть. Какой мрачный и пошлый юмор! Значит, все
общество, вся цивилизация безнадежно больны, если могут себе позволить
такое...
Уберите же ее от меня! Уберите-е-е-е!..
11 августа 19** года. День. Температура 40,2.
Пульс учащенный и аритмичный (коматозное состояние)
Капитан медицинской службы Тони Вайс. Попрошу вас выйти в коридор,
мадам. Мне нужно вам сообщить нечто важное.
Дениз выходит вслед за Тони из палаты.
Тони Вайс. Постарайтесь забыть все, что вы здесь видели и слышали.
Аллан... Он принял вас за... другую. У нас есть прекрасные психиатры,
которые помогут вам забыть все это. Вы еще молоды, и вам нужно жить.
Современная наука способна творить чудеса... Простите мне некоторое
волнение... Дело в том, что я несколько не подготовлен к беседе с вами.
Меня попросил майор Таволски, он... э-э-э... сильно переутомлен и отказ...
попросил, чтобы я на время заменил его... Видите ли, мадам, ваш жених
оказал очень важные услуги стране. Доктор Бартон был... является! Он
является национальным героем. Поэтому правительство сделало все возможное,
чтобы... Одним словом, вы сейчас увидите сами. Попрошу вас принять эту
таблетку. Совершенно безобидный препарат, предохраняющий сердце от
эмоционального шока... А теперь пройдите, пожалуйста, в эту комнату.
Тони открывает дверь и пропускает Дениз вперед. Она делает два шага - и
сейчас же останавливается на пороге. Улыбаясь, с протянутыми руками
навстречу ей идет Аллан Бартон. Он молод, весел, подтянут и совершенно не
изменился с того дня, когда она провожала его на аэродром.
Дениз. Какая низость! Как это античеловечно!
Тони Вайс. Куда же вы, мадам, куда? Постойте! А как же нам быть... с
ним?
Дениз. Возвратите его по соответствующим каналам... И будьте прокляты!
Тони Вайс. Что?
Дениз. Будьте вы все прокляты!
В коридор вбегает сестра Беата.
Сестра Беата (Тони Вайсу). Скорее, доктор! Профессор Таволски только
что впрыснул себе морфий! Больше, чем обычно, умоляю вас... скорее!
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Последняя дверь
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Ярмарка теней". М., "Детская литература", 1968.
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 October 2000
-----------------------------------------------------------------------
Ночью разразился продолжительный ливень. Яркие молнии разрывали черное
небо ослепительными трещинами, и Егорову казалось, что из них вот-вот
брызнет расплавленная сталь. Тяжелые холодные градины, будто твердые клювы
тысяч птиц, стучали в окна. Вода не успевала сбегать по стеклу и застывала
на нем мутными разводами. В лиловых вспышках Егоров на мгновение видел
клубящийся туман, переплетенный толстыми веревками струй, и смутный блеск
огромных луж. Их ноздреватая поверхность напоминала свежую лаву.
- Вот досада! - проворчал он, ложась на жесткую гостиничную кровать.
Некоторое время он просматривал толстый и зачитанный до дыр
приключенческий альманах, брезгливо морщился, встречая сальные и винные
пятна. Дойдя до очередной испачканной страницы, он отшвырнул книгу и вновь
подошел к окну. Молнии все так же высвечивали из темноты пузырящуюся на
стекле воду и блестящую черную реку асфальта.
Егоров так и не дождался конца ливня, заснул, а когда проснулся, было
уже позднее утро, по стенам и потолку плясали яркие солнечные зайчики,
отражаясь бесконечное число раз от всех лакированных, полированных и
хромированных предметов.
Егоров потянулся, соскочил с постели и пружинящим шагом прошелся по
приятно холодившему пластику пола. Он чувствовал себя хорошо и бодро, ему
было беспричинно весело. Казалось, ночной ливень смыл с него усталость,
горечь неудач и забот.
Ему захотелось немедленно что-то делать, энергично действовать. Егоров
подумал, что в таком состоянии он легко мог бы пробить план исследований
плато Акуан и даже организовать там работу. Но, к сожалению, ни пробивать
заявку на исследовательские работы, ни организовывать их уже было не
нужно. Заявку отклонили за нереальностью месяц назад, а в его
организаторские способности никто не верил. И вообще Егоров находился в
недельном отпуске и должен был отдыхать, а не работать. Избыток энергии он
употребил на тщательную чистку зубов, а хорошее настроение разрядил в
популярной песенке "Пишу тебе я на Луну...". При первых же звуках его
голоса дверь номера распахнулась, и вошла дежурная. Она осведомилась, кто
здесь звал на помощь и почему для этой цели не пользуются звонком.
Покрасневший Егоров объяснил, что на помощь никто не звал и что таковы его
вокальные возможности. Дежурная подозрительно посмотрела на него, и было
видно, что она не верит ни единому его слову. Она заглянула под кровать и
в открытый стенной шкаф. Возможно, она искала труп или связанное тело с
кляпом во рту. Во всяком случае, Егорову так показалось. С большим трудом
он выпроводил ее из номера.
На станции лучезарное настроение Егорова подверглось еще одному
испытанию.
- Винтолет будет только после двенадцати, автолеты... - кассир на
мгновение запнулся, - все.
- Что - все? - спросил Егоров с раздражением, разглядывая совершенно
лысую голову этого сравнительно молодого человека.
Кассир поднял рыженькие бровки. В зеленых глазках мелькнула насмешка.
- Все, товарищ, - значит, все, - сказал он, склонив голову набок. - Все
билеты проданы, все места распределены, для вас ничего нет. Подождите,
после двенадцати будет винтолет, он прихватит опаздывающих.
- Я здесь уже со вчерашнего вечера жду.
- Вы не один ждете. Другие тоже ждут.
- Мне каких-то паршивых сорок километров...
- А мы дальние расстояния не обслуживаем. У нас всем нужно не дальше
ста километров.
Егоров почувствовал острое желание плюнуть на сверкающую лысину. Он
проглотил слюну и, сжав зубы, отошел от окошка. Настроение было совершенно
испорчено.
Егоров уныло окинул взглядом пассажиров. Яркое солнце, проникавшее
сквозь стеклянные стены, приветливо освещало озабоченные лица мужчин,
загорелых и обветренных, с большими, сильными руками, бровастых и щекастых
женщин в хустках - платках, закрывавших лоб до самых глаз, детей,
возившихся у ног родителей. Негромкий мелодичный говор, наполнявший зал,
переливался всеми красками музыкальной украинской речи. Егоров сел и
задумался. Ему больше нельзя терять ни одной минуты, а он должен сидеть и
дожидаться этого клятого винтолета!
Среди присутствующих возникло какое-то движение. Казалось, в зал
пустили ток, который побежал по креслам сидений, заставляя людей
поворачивать головы в одном направлении. Сладкоголосые скептические "Та
ну!", "Та шо це вы!" оборвались, женщины и мужчины уставились на какую-то
фигуру, возникшую в стеклянных вращающихся дверях; только дети ни на что
не обращали внимания.
Егоров тоже посмотрел на дверь и увидел странного человека. Первое
впечатление было неопределенным. Тревога и ощущение опасности охватили
его.
Человек был дьявольски красив. Его красота была подобна вызову или
удару кнутом. Все в нем было законченное, совершенное и в то же время
невероятно экстравагантное.
Красота - это высшая гармония, многочашечные весы, все чашки которых
старательно уравновешены природой. Оригинальность порождается удачным
отклонением от равновесия. В незнакомце был именно тот миллиграмм
уродства, который делал его красоту гениальной.
Человек, вероятно, привык находиться в скрещении взглядов. Он подошел к
окошку кассы так, словно в зале никого не было. Он заглянул в окошечко,
где плавала голая макушка зеленоглазого кассира, спросил с легким
иностранным акцентом:
- Вам звонили только что про меня?
Макушка запрыгала, как поплавок в ветреный день, когда клев плохой и
бесконечная рябь бежит по свинцово-серой воде. Егорову была видна тощая
рука в веснушках, с рыжими волосками в том месте, где белый манжет плотно
обхватывал запястье. Рука подобострастно взвилась и мягким движением
опустила на барьер билеты.
Красавец кивнул головой и, сунув билеты в карман, направился к выходу.
Кассир приподнялся над сиденьем и крикнул вслед:
- Ваш автолет в третьем гараже! Справа, как выйдете...
Незнакомец, не оборачиваясь, снова кивнул.
Егоров подошел к кассе.
- Значит, у вас был свободный автолет? - спросил он нарочито спокойно.
Рыжебровый некоторое время строчил что-то в своих бумажках, потом
медленно поднял голову. Он смотрел на Егорова удивленно и непонимающе. Он,
конечно, не узнавал его.
- Какой автолет? - слабым, усталым голосом спросил он.
- Тот, что вы только что отдали этому иностранцу.
- А-а-а, - протянул кассир и углубился в накладные.
Егоров почувствовал, что желчь вышла из печени и, минуя камни,
расставленные в желчном пузыре, поднялась к голове, застлав поле зрения
плотным коричневым туманом.
- Я с вами говорю! - гаркнул он, ударив кулаком по стойке.
Накладные и квитанции, наколотые на сверкающие бюрократические пики,
баночки с клеем, чернильница из лунного камня - все, как один,
подпрыгнули, испуганно звякнув, шлепнулись на стол. Баночка перевернулась,
из нее выползла колбаска прозрачного желтоватого клея. Кассир, побледнев,
вскочил:
- Вы за это ответите! - Он нажал кнопку.
Егорову пришлось еще долго размахивать руками, кричать, оправдываться,
объясняться, усовещивать, призывать, угрожать и льстить, пока наконец в
девятом часу он смог выехать. Вместо быстрого мощного автолета ему
пришлось сесть в допотопный автомобиль, прихотью судьбы заброшенный в
сарай начальника местной службы движения.
Мысленно установив генетическую связь между начальником, с одной
стороны, и животными, преимущественно собачьего рода, - с другой, Егоров
успокоился и начал осматривать окружающий мир. А он был прекрасен. Высокое
голубое небо с мелкими полупрозрачными облачками было заполнено теплом и
светом. Свежая, еще зеленая пшеница сверкала росой. Над степью разливался
аромат здоровой радостной жизни. Врывавшийся в машину ветер эластичной
прохладной струей теребил егоровские вихры, и ему казалось, что у него
улетают волосы...
- Давненько я не бывал здесь, - растроганно шептал он, глядя на
знакомые поля, черные ленты дорог, петлявшие вдоль густых лесополос.
- В Музыковку? - спросил шофер.
- Ага.
- К Нечипоренке?
Егоров посмотрел на парня. Чернявый веселый хлопчик. Его звали
почему-то Реник, Рейнгольдс.
- К нему. А ты откуда знаешь?
- А что тут знать? К нему многие сейчас ездят... А вы не знаете, скоро
он назад полетит?
- Полетит. Дай отдохнуть человеку, он же только что вернулся.
"Белка", легко катившая по бетонному шоссе, замедлила ход.
- В чем дело? - спросил Егоров.
- Да тут съезжать надо с бетонки. Поворот на Музыковку.
- Так в чем же дело? Валяй...
- Та дорога ж здесь у нас не дай господи! Когда сухо, оно еще ничего, а
после такого дождя...
Парень не договорил и свернул направо. Машина, сделав лихой поворот под
мостом, выскочила на черную ленту проселочной дороги. Егоров с опаской
посмотрел вперед. Он хорошо знал, что такое черноземный тракт после дождя.
Дорога была изрыта глубокими колеями. Ры
...Закладка в соц.сетях
