Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...у. Включил рубильник.
Загорелась контрольная лампочка.
"Слава богу, что есть энергия", - подумал он и включил еще два рубильника.
Загудели трансформаторы, напружив свои медные шины, по которым текла
энергия высокого напряжения. Ожили стрелки приборов. Одна из них медленно,
но неуклонно ползла к красной черте. Профессор опять взглянул в окно. Немцы
были уже почти возле самой ограды. Тогда он кинулся к двери. Два раза
повернул ключ. Потом подбежал к столу для химических анализов и, напрягши
все силы, стал пододвигать его к двери. На пол посыпались колбы, бюретки,
промывалки. Зазвенело и затрещало под ногами стекло. Едкой струен вытекала
кислота из аппарата Киппа, но профессор ни на что не обращал внимания, он
двигал стол. В этот момент ленивая стрелка достигла красной черты. Раздался
негромкий хлопок, и на боковой поверхности сферической кабины обозначилась
невидимая ранее дверца. Она раскрывалась все шире и шире, а между тем в
коридоре уже послышался топот. Немцы разбегались по помещению.
Говорят, что в минуту смертельной опасности перед человеком проносится вся
его прошлая жизнь. Профессору же неожиданно открылось будущее. Было ли это
внезапное озарение или просто смутное чувство, которое не передать словами,
но он ясно увидел чадящие трубы Освенцима, горы сплетенных и искаженных тел
на дне осклизлой ямы и волосатые руки с засученными рукавами, которые с
размаху бьют оземь грудных детей.
И еще он увидел себя, пожилого доброго человека, для которого весь мир
сузился в библиотеку любимых книг, в высокую кафедру, с которой он читал
свои лекции. Еще недавно он мог бы сказать, что люди добры и стремятся к
знаниям, а самое большое добро на земле - это помогать людям в их
стремлениях. И ничто не могло разуверить его в этом. Но секунда подвела
итог. Она вобрала в себя ночные далекие зарева, очереди за хлебом,
заклеенные крест-накрест окна. Все, что он читал раньше в газетах,
представилось ему сейчас и придвинулось близко и ощутимо. Те, кто пришли
сюда, чтобы убить его, вчера сжигали книги и устраивали облаву на людей,
которые виноваты лишь в том, что у них иная форма носа. Это они изгнали из
страны Эйнштейна... Теперь они здесь. И человек, для которого до
сегодняшнего дня ничего не существовало, кроме науки, вдруг ощутил детскую
обиду. Он страстно позавидовал молодым бритоголовым парням, которые,
сдвинув на бровь выжженные солнцем пилотки, прошли недавно мимо него. Уже
тогда, когда в воздухе остались лишь тонкая, как пудра, пыль и отзвук песни
"...вставай на смертный бой...", он впервые пожалел о своей старости.
Теперь же он ясно понял, что идет такая борьба, перед которой все отходит
на задний план. Забудь это все и сражайся! Остальное потом. Когда - потом?
Когда ты уничтожишь тех, кто посягнул на твою землю, на твою науку, на все
то, что отличает человечество от муравьиной кучи.
Никогда профессор не думал о том, что вырванная им у природы тайна могла бы
стать могучим орудием войны. Но сегодня он горячо пожалел, что ежедневно
отрывал от своей работы шесть часов на сон. Если помножить эти часы на дни
и годы, то уже давно он смог бы закончить ее. И тогда в руках его страны
оказалась бы сила, способная мгновенно швырнуть любые орды фашистов в
бездну небытия.
И еще увидел профессор синее высокое небо. Ласковое небо, которое заслоняет
от людей звезды и далекие галактики. И это хорошо, что оно заслоняет их.
Нельзя вечно думать о том, что лежит за гранью постигаемого. Людям нужно и
просто так, бездумно, смотреть на медленно плывущие облака, лежа в густой и
высокой траве, где стрекочут кузнечики. Людям нужны красота, смех и
беззаботность. Отдых тоже нужен людям. Глубокий отдых после тяжелой работы.
Такой отдых придет, когда они окончательно очистят мир от скверны, отстоят
свое право на смех и на синее небо. Вот сейчас он уйдет из жизни. Кажется,
какое дело ему до того, что будет через момент? Но уйти с сознанием, что
вот эта грязно-зеленая саранча надолго обосновалась на земле, значит, уйти,
сдерживая готовое разорваться от боли сердце. Самое важное для него сейчас
- это поверить в великую власть справедливости, которая неизбежно
восторжествует.
Не раз мрачные изуверы заставляли человечество блуждать впотьмах, не раз
слабые духом шептали, что это навечно, но всегда приходило завтра. И
профессор на какую-то долю секунды увидел алый солнечный луч.
И в тот момент, когда первый приклад обрушился на дверь, ведущую в
лабораторию, за профессором захлопнулась другая дверь, ведущая в антимир.
Дверь дираковской кабины.
Когда немцы ворвались в лабораторию, она была пуста. Только гудели
трансформаторы и вспыхивали электронные лампы. Да в огромной круглой камере
светился иллюминатор. Офицер велел тщательно обыскать всю комнату. Один из
немцев, заглянув в светящийся иллюминатор, увидел запрокинутое лицо с
впалыми щеками. В лаборатории начался переполох. Приклады застучали по
гудящему металлу огромной сухопутной батисферы, по неподдающемуся
прозрачному материалу иллюминатора.
Офицер в эсэсовском мундире вырвал у одного из солдат автомат и дал очередь
по иллюминатору. Брызнули отколотые чешуйки стекла, по комнате затарахтели
пули.
Тогда эсэсовец стал бить прицельно в одно и то же место, с каждой пулей
выбивая осколки слоистого стекла. Когда опустел магазин, он знаком
потребовал другой автомат и продолжал стрелять. Наконец стекло не выдержало
и лопнуло. Почти абсолютный вакуум всосал в себя весь воздух. Окна в
лаборатории лопнули. Раздался взрыв. Но это не был взрыв тротила или
пороха, это был взрыв изменившейся кривизны пространства - взрыв гравитации.
Все, что находилось в лаборатории, было искалечено и искажено. Застыв в
неестественных позах, повсюду валялись трупы в немецких мундирах. Батисфера
же была пуста. Лишь внутри нее вспыхивали и угасали зеленые звезды
аннигиляции. Немцы опоздали. Профессор уже был там, где его не могла
коснуться ничья рука нашего мира.
СТРАНИЧКА ИЗ ДНЕВНИКА ЮРЫ
17. 3. 19.. года. Суббота. Сегодня прилетит вертолет. Вчера, по требованию
товарищей, написал рассказ. Они говорили, что, хотя им уже все ясно,
необходимо восполнить некоторые детали. А это может сделать только
искусство. Поскольку по аналогии с повестью Чапека последнее слово должно
было принадлежать писателю, они сказали, чтобы это сделал я. Не знаю,
удалось ли мне, но я очень старался. Я даже пытался перевоплотиться в
своего героя, как это делают все великие писатели. Мне, правда, больше
хотелось написать об этом поэму, но товарищи большинством голосов
проголосовали за прозу. За поэму был только Толя Кирленков.
После того как я прочел свой рассказ, опять были споры, Но уже не
принципиальные, а только в деталях. Если раньше наши споры можно было
сравнить с тропическими ливнями, то теперь это был лишь грибной дождик. Все
теперь сводилось к одному: как профессор - после моего рассказа уже не
говорили Незнакомец, а только профессор - сумел вернуться назад, если немцы
разбили иллюминатор и испортили вакуум? А может, они и не разбили
иллюминатор и то, что кто-то принял за брызги стекла под ударами пуль, на
самом деле что-то другое? Здесь пока можно только гадать. Неясно еще и
другое: почему появление профессора в запертой аккумуляторной
сопровождалось такими световыми эффектами. Но здесь, как сказал Кирленков,
нам вообще не разобраться до тех пор, пока мы не научимся сами создавать
дираковский вакуум. В том, что мы научимся его создавать, никто не
сомневается, так как профессор сегодня впервые открыл глаза. Он даже
произнес одну фразу: "Мы победим" - и вновь потерял сознание. Это случилось
час назад, уже после того, как я написал свой рассказ, чем я очень горд и
все остальные - тоже.
Так что последнее слово все-таки принадлежит не писателю, а жизни. Тем
более, что она еще впереди. Нам очень много предстоит узнать и понять. Как
хорошо жить!
Но пора кончать, Я уже слышу, как в небе стрекочет наша стрекоза. Побегу
встречать. От мамы и Галочки очень давно не было писем. Целых две недели.
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Фигуры на плоскости.
И все же к концу дня они, не сговариваясь, пересекли невидимую границу
района своих исследований и зашагали к Каньону. Михаил шел за Яном, антенна
за его плечами покачивалась. Они спустились вниз, прошли несколько
поворотов. Внезапно Ян остановился и воскликнул:
- Смотри!
- Каток, - сказал Михаил.
То, что возникло перед ними, напоминало искусственное сооружение. Гладкая,
глянцевитая, словно покрытая тонким слоем лака, молочно-белая лента как бы
вытекала из песка и уносилась прочь, пропадая в извивах Каньона.
Бесконечные пески Анизателлы - и вдруг эта полированная поверхность...
Ян сделал шаг вперед.
- Осторожно, - сказал Михаил.
- Это оно блестело, - не то спрашивая, не то утверждая, сказал Ян.
Он ступил на "каток", но не смог сделать и шагу - так было скользко. То же
самое произошло с Михаилом. Их ботинки из губчатого металлоэластика, в
которых можно было спокойно взобраться на крутую ледяную горку, скользили,
как беговые коньки. Ян упал на руки, но они разъехались, и он звонко
стукнулся шлемом о гладкую поверхность. Михаил видел сквозь силикотитановое
стекло гермошлема, как сморщилось лицо Яна.
Понемногу они приноровились к фокусам плато. Передвигаться по нему можно
было, медленно и осторожно поднимая ноги. В общем это выглядело довольно
смешно.
Друзья развеселились. Они падали, поднимались, хохотали, подзадоривали друг
друга. Естественная при встрече с неизвестным скованность исчезла.
Напряженные вначале нервы расслабились, наступила разрядка...
И вот тогда произошло неожиданное.
Плато зажглось. Оно горело неярким глубинным светом.
- Что бы это могло означать? - недоуменно спросил Михаил. - Сей феномен
требует тщательного исследования.
- Но мы, кажется, завтра улетаем? - улыбнулся Ян.
- Да, но...
С этого "но" для них начались трудные дни.
С одной стороны, им было ясно, что делать им на Анизателле нечего, план
выполнен, работа закончена, а с другой... Нельзя было покинуть планету, не
попытавшись разгадать тайну плато.
Бесплодными оказались все попытки отколоть хотя бы кусочек стекловидного
вещества, из которого состояло плато. Равнодушно и непоколебимо
противостояло оно и высокотермальной огненной струе и пневматическому буру
с коронками из борилла. Ян и Михаил трудились изо всех сил, но не смогли
оставить на "катке" ни единой царапины.
Они заметили еще одну странную особенность плато. Когда поднималась
песчаная буря и небо затягивалось мглой, поверхность плато оставалась
чистой и светлой. Точно кто-то сдувал с него каждую песчинку.
Но когда они убедились, что радарная и сонарная локация не дала никаких
результатов, а гамма- и корпускулярное эхолотирование показали нуль
глубины, они просто растерялись.
- Здесь что-то неладно... - сказал Михаил.
- Что же?
- Как тебе сказать... Очевидно, что плато необычайно инертно и не реагирует
ни на какие внешние воздействия. Это с одной стороны...
- А с другой - плато все же светится! - воскликнул Ян.
- Именно. Оно светится, причем свечение его тоже носит сложный характер.
Вначале мне казалось, что оно не зависит от внешних условий, но теперь...
- Ты что-нибудь придумал?
- Как тебе сказать?.. Это еще не мысль, скорее ощущение. Ты помнишь, в
первый раз оно стало светиться примерно минут через двадцать после того,
как мы начали свою возню на его поверхности?
- Я не смотрел на часы.
- Я засек время. Свечение началось на двадцатой минуте и продолжалось, пока
мы там находились. Зато второй раз плато "зажглось" на пятой минуте, а в
третий - сразу же как только мы на него ступили.
- Ну и что?
- Пока ничего, - сказал Михаил, - слушай дальше. Ты же сам проверял спектр
этого свечения и сказал, что...
- Я не обнаружил в линейчатом спектре ни одной характеристической линии.
- Вот-вот, - с удовольствием подтвердил Михаил, - это не тот свет, к
которому мы привыкли. Это нечто воспринимаемое нами как свет...
- Но момент начала свечения не так уж произволен, - задумчиво заметил Ян.
- Похоже, что так. Но этого мало. Я сопоставил интенсивность свечения с
некоторыми нашими экспериментами и получил интересную зависимость.
Оказалось, что при попытке бурения плато интенсивность увеличилась на два
порядка, при воздействии плазменной струей - на семь порядков, в других
опытах оставалась без изменения!
- Вот как, - прошептал Ян, - значит, оно все же реагирует.
- Да. Но реакция эта глубоко специфична. Она выражается только в изменении
этого злополучного свечения, все остальные свойства сохраняются неизменными.
- Да, любопытно. Что же нам делать?
- Будем наблюдать. Посмотрим, как изменится свечение сегодня, - заметил
Михаил.
Ян первым увидел на плато следы. Они тянулись вдоль ближнего "берега",
петляли, замыкались в круг. Это было так похоже на следы рыболова,
выбирающего место для очередной лунки, что Ян ахнул:
- Ну и ну...
- Интересно, - пробормотал Михаил, ускоряя шаг.
Они быстро спустились вниз. И только тогда они увидели, что следы эти не
совсем обычны.
- Странные следы, - сказал Ян, - не следы, а только внешние контуры следов.
- Это наши следы?
- А то чьи же? Вот твои, а эти мои, поменьше.
- А ну, поставь ногу. Только осторожно, не поскользнись.
Ян неуклюже приблизился к ближайшему контуру и наступил на него ногой.
- Да, это твои следы!
- А вот следы твоих рук! - радостно воскликнул Ян. - А здесь ты приложился
затылком!
- Зато эти восьмерки оставил твой зад, - хмуро заметил Михаил, вспомнив
первый день знакомства с плато.
Они замолчали, внимательно оглядывая разукрашенную фигурами поверхность
плато.
- Смотри, звезда!
Действительно, на "льду" была очерчена звезда неправильной формы. Она
напоминала косматое солнце.
- Это след от нашей плазменной струи.
- Похоже.
- А вот след пневмобура, - заметил Михаил. Он вытащил транспортир и положил
его на "лед". Поднял транспортир - на поверхности плато зеленым огнем
горело полукружие. Затем цвет контура стал изменяться. Он становился
оранжевым, фиолетовым, голубым.
- Ну-ка, уйдем отсюда, - внезапно сказал Ян. Михаил внимательно посмотрел
на него и кивнул головой. Они сошли с плато и присели на песок.
- Это непонятно, - сказал Ян. - С чем же мы имеем дело?.. Перед нами
вещество с необычайными свойствами.
- Вещество?
- Что ты хочешь сказать?
- Ничего. Просто ставлю под сомнение категоричность твоей характеристики.
Продолжай.
- Итак, перед нами вещество, - упрямо повторил Ян, - которое проявляет
диковинные свойства. Мы столкнулись с особым, доселе неведомым химическим
состоянием материи...
- Либо с ее особой формой.
- Да.
- Что ж, возможно. Возможно и то, и другое, и третье, чего мы не знаем.
Твое предположение в какой-то мере подкрепляется фактом исключительной
инертности плато. Я лично склоняюсь к мысли, что перед нами новая форма
материи. Наши приборы бессильны получить какую-либо достоверную информацию.
Взять хотя бы нуль глубины, показываемой эхолотом. Это же чушь какая-то!
- И этот свет...
- Одним словом, чудеса. Но я о другом. Ты говорил об инертности плато, я же
обратил внимание на его реактивность.
- Это свечение?
- Угу. На наших глазах произошло интересное явление...
- Эволюция свечения?
- Именно. Сначала свечение изменялось количественно. Оно усиливалось при
увеличении мощности воздействия и со временем стало быстрее реагировать на
наши манипуляции. Сейчас характер свечения качественно изменился: возникли
контуры. В реакции плато произошел потрясающий скачок. Случилось в общем-то
маловероятное событие - изменился тип химических реакций.
- Не вижу ничего удивительного.
- Если бы мы имели дело с веществом пусть даже диковинных свойств, реакции
не изменились бы при повторных одинаковых воздействиях. Магнит ведь всегда
магнит. Плато - это система, которая способна перестраивать, изменять
взаимодействия с внешней средой. Знаешь, что это такое?
- Ну?
- Информационное устройство, созданное либо вымершими жителями Анизателлы,
либо звездными пришельцами.
- Во-во! Договорился-таки до фантастики... Мне остается только восхититься.
Но я думаю, что твою гениальную идею можно экспериментально проверить.
- Как?
- А как проверяют машины подобного рода? Задают вопросы, получают ответы, -
сказал Ян, вставая.
- Для этого надо знать, где у этой машины ввод и по какой системе она
запрограммирована.
- Пустое. Это и так очевидно. Вводом является вся плоскость плато. Она же
реагировала на соприкосновение. А код, код... - Ян нахмурился. - Код может
быть двоичным, - решительно сказал он
- Что ж, можно попробовать. Раз плато узнает форму, любые два предмета
различной конфигурации могут служить...
- Сигналами "да", "нет". Можно взять ту же расческу и транспортир.
Они возвратились к плато.
- Что мы спросим?
- Дважды два - четыре, разумеется...
- Она считает, - наконец сказал Михаил, - и хорошо считает.
- Да, соображающее плато, - Ян помолчал и добавил: - Даже жутко немного.
- Погоди, - быстро сказал Михаил, - давай зададим ей задачу посложнее,
пусть подсчитает площадь круга.
Но плато повело себя очень странно. Вместо площади круга оно выдало длину
окружности, вместо площади треугольника - длину его периметра, вместо
объема шара - опять же длину окружности эквивалентного диаметра.
- Какое-то дефективное мышление, - сказал Михаил.
Они задавали десятки задач по определению объемов пирамид, конусов, кубов,
но каждый раз плато упрямо сообщало длину ломаной линии, окаймляющей
основание стереометрических фигур. День близился к концу.
- Хватит на сегодня, - сказал Ян, - Пойдем...
- Послушай... А что, если оно двухмерное? - спросил Михаил, когда они
подходили к ракете.
- То есть как это?
- Я подумал об этом, как только увидел следы.
- Но почему?!
- Ты же сам заметил, что оно не может пересечь границу... А потом... потом
ему недоступна стереометрия.
- Но и на плоскости оно решает только задачи, связанные с периметром.
- Вот именно! Для него недоступно понимание площади.
- Чушь!
- А ты, ты сам можешь увидеть хотя бы простейший куб сразу, со всех сторон?
- Могу. - Ян остановился. - Впрочем, погоди...
- В том-то и дело. Ты никогда не увидишь больше трех граней! А теперь
вообрази, что это плато - плоская вселенная двухмерных существ, которые не
только не могут передвигаться в третьем измерении, но даже не способны его
вообразить. А вот мы с тобой, нормальные трехмерные парни, попав на плато,
тоже вступили в их мир. Понимаешь?
- Так вот откуда контур! Всегда только контур Мы для них лишь подошвы,
плоскости, непосредственно соприкасающиеся с плато... Да, но почему им
недоступно понятие площади плоской фигуры?
- Потому что эта фигура замкнутая! Они же способны видеть или еще как-то
ощущать одни линии, лежащие на их плоскости. Любой предмет представляется
им только в виде линий. У них не может быть понятия фигуры. Ведь для этого
им бы пришлось хоть чуть-чуть приподняться над плоскостью, а это значит
уйти в третье измерение. Если вообразить, что одно из этих существ
поднимется над плоскостью, то оно совершенно уйдет из мира других ему
подобных существ, скроется, исчезнет неизвестно куда. Понимаешь? - Он почти
кричал.
- Выходит, что когда мы убирали с плато предметы или передвигались сами, то
тоже исчезали для них самым непостижимым образом?
- Конечно!
- Черт возьми! Тогда понятно, почему приборы вели себя так странно. Если
нет глубины, бурение теряет всякий смысл. И прочность тоже. Ведь все это
атрибуты трехмерного мира.
- Вот-вот, - перебил его Михаил. - Центр фигуры для них совершенно
недоступен! Его просто не существует в их мире, поскольку и самую фигуру,
такой, какая она есть на самом деле, они увидеть не в состоянии.
- Это же страшно интересно... даже если ты ошибаешься! Как жаль, что пора
улетать!
- Меня беспокоит одна мысль, - тихо сказал Михаил. - Об этом даже думать
неприятно... Что, если где-то есть какие-то другие существа, которые так же
непостижимы для нас с тобой, как мы для этих... двухмерных?
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Возвратите любовь
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Ярмарка теней". М., "Детская литература", 1968.
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 October 2000
-----------------------------------------------------------------------
Весь офицерский, сержантский и рядовой состав
получат эрзац-копии своих возлюбленных. Они их
больше не увидят. По соответствующим каналам
эрзац-образцы эти могут быть возвращены.
Хемингуэй
Алые звездочки - на свежую стружку. Кап-кап-кап... Бартон нагнулся,
чтобы не испачкаться. Теплые струйки побежали веселее. Наступило какое-то
сладковатое изнеможение. В голове застучал дизель, к горлу подступила
тошнота.
Он опустился на колени и осторожно прилег. Перевернулся на спину и
уперся подбородком в небо. Как можно выше, чтобы остановить кровь. Во рту
сразу же стало терпко и солоно. Голубой мир тихо закружился и поплыл. Он
еще чувствовал, засыпая, пыльную колючую травку, и острые стружки под
руками, и подсыхающую кровь на верхней губе. Но сирены уже не услышал.
Подкатила санитарная машина. Его осторожно положили на носилки и
повезли. Еще в пути сделали анализ крови, измерили температуру, подсчитали
слабые подрагивания пульса.
Когда через четыре часа Аллан Бартон очнулся в нежно-зеленой палате
военного госпиталя, диагноз был таким же определенным, как и постоянная
Больцмана: "острый лучевой синдром". Впрочем, чаще это называли просто
лучевой болезнью или белой смертью, как выражались солдаты охраны.
В палате стояла пахнущая дезинфекцией тишина. Изредка пощелкивали реле
регулировки температуры и влажности и сонно жужжал ионоозонатор.
- Он не мог облучиться. Ручаюсь головой. - Эти слова майор медицинской
службы Таволски повторял как заклинание. - Последние испытания на полигоне
были четыре дня назад. Я сам проводил контроль людей после. У Бартона, да
и у остальных тоже, разумеется, все оказалось в порядке. Вот в этом
блокноте у меня все записано. Здесь и Бартон... Двадцать шестого июля,
одиннадцать часов... показания индикатора - норма. А после ничего не было.
- А он не ходил на полигон потом? - спросил главный врач.
- Это был бы законченный идиотизм!
- Вы полагаете, что именно эту причину мне следует назвать генералу? -
Главврач иронически поднял бровь.
- А ведь нас с вами это не касается. Пусть сам доискивается.
- Я уверен, что в этот момент он уже создает следственную комиссию.
- Совершенно согласен, коллега. Скажу вам даже больше: именно в этот
момент он включает в комиссию вас.
Таволски достал сигареты, и главврач тотчас же нажал кнопку
вентилятора.
- Что вы уже предприняли? - спросил главврач, устало вытягивая вперед
большие, с набухшими венами руки.
- Ввел двести тысяч единиц кипарина... Ну, температура, пульс, кровяное
давление...
- Нужно будет сделать пункцию и взять срез эпидермы.
- Разумеется. Я уже распорядился. Если бы знать, что у него поражено!
Можно было бы попытаться приостановить циркуляцию разрушенных клеток.
Главврач молча кивал. Казалось, он засыпает. Тяжелые веки бессильно
падали вниз и медленно приподнимались.
- Когда вы сможете определить полученную дозу? - Вопрос прозвучал сухо
и резко.
- Через несколько дней. Когда станет ясна кинетика падения белых
кровяных телец.
- Это не лучший метод.
- А что вы можете предложить?
Главврач дернул плечом и еще сильнее выпятил губу.
- Надо бы приставить к нему специального гематолога. А?
- Разве что Коуэна?
- Да, да. Позвоните ему. Попросите от моего имени приехать. Скажите,
что это ненадолго. Не очень надолго.
- То есть... вы думаете?.. - тихо спросил Таволски.
- Такое у меня предчувствие. Я на своем веку насмотрелся. Плохо все
началось. Очень плохо.
- Но ведь это только на пятый день!
- Тоже ничего хорошего. - Главврач покачал головой. - Какая у него
сейчас температура?
- Тридцать семь ровно.
- Наверное, начнет медленно повышаться... Ну да ладно, там увидим. - С
видимым усилием он встал из-за стола и потянулся. - А Коуэну вы позвоните.
Сегодня же. А теперь пойдемте к нему. Хочу его еще раз посмотреть.
1 августа 19** года. Утро. Температура 37,1. Пульс 78.
Кровяное давление 135/80
Бартон проснулся уже давно. Но лежал с закрытыми глазами. Он уже все
знал и все понимал. Еще вчера к нему в палату поставили батарею
гемоцитометрических камер. Если дошло до экспресс-анализов, то дело плохо.
Кровь брали три раза в день. Лаборанты изредка роняли малопонятные фразы:
"Агглютинирующих сгустков нет", "Показались метамиэлоциты".
Во всем этом был какой-то грозный смысл.
Бартон почувствовал, как Таволски взял его руку. Подержал и положил
назад на одеяло.
- Ну, и что вы нащупали, Эйб?
- Вы не спите, Аллан? Наполнение хорошее. Как вы себя чувствуете?
- Престранно, майор. Престранно.
- Что вы имеете в виду?
- Не знаю, как вам объяснить... Понимаете, такое ощущение, будто все
это сон, наваждение. Я смотрю на свои руки, ощупываю тело - ведь ничего не
изменилось, нет никаких видимых повреждений. Да и чувствую себя я вполне
сносно. Только легкая слабость, но это же пустяки. Чашечка кофе или
немного сухого джина с мартини - и все как рукой снимет. Так в чем же
дело? Почему я не могу подняться? Кто сказал, что мое здоровое тело
прошито миллиардами невидимых пуль? Кто это знает? Почему я должен в это
верить? Я больше верю своему телу. Оно такое здоровое с виду. Разве не
так? И тогда я приподымаюсь, сажусь на постель, подкладываю под себя
подушку. И медленно приливает к щекам жар, затрудненным становится
дыхание, холодный пот выступает на лбу, горячий пот заливает горло. Мне
делается так плохо, так п
...Закладка в соц.сетях
