Рассказы

Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Рассказы
De profundis ( Из глубины.).
Возвратите любовь
Доатомное состояние.
Лоцман Кид.
Падение сверхновой.
Последняя дверь
Снежок
Фигуры на плоскости.
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
De profundis ( Из глубины.).
Я видел, как внезапно погасла последняя звезда. Я обогнал последний луч
света и вылетел за границы вселенной[1].
Что с кораблем? Он стоит на месте или падает в бескрайнюю бездну? Не знаю.
Приборы умерли: спектрофотометры ослепли, гравилокаторы онемели, счетчики
заряженных частиц умолкли. За бортом не было ни единого фотона, ни самой
жалкой космической пылинки. Нет ни вещества, ни поля, ни пространства. И
времени тоже нет.
Я перестал ощущать продолжительность. Мой корабль, как сахар в горячей
воде, тихо таял в океане невероятного. А может быть, это таяло мое сердце,
воля, разум? Казалось, что пустота иссушает мозг, выедает сознание,
высасывает память.
Но за бортом была не пустота. Пустота - это нечто: физический вакуум,
источник виртуальных частиц. За бортом же не было ничего. Ничто! Мне
кажется, это слово нужно писать с большой буквы. Потому что других слов
просто нет.
Никто не придумал, да и не мог придумать слов-метафор, сравнений для того,
чтобы можно было описать ничто.
Я прильнул к иллюминатору и отшатнулся. Ожидая увидеть черноту пустого
неба, не увидел ничего. Не знаю, как это объяснить. Аналогии здесь
бессильны. Но лишь с их помощью нам удается помочь другим ощутить увиденное
нами новое. Я видел то, что никогда не увидят другие. Но бессилон
рассказать.
Передо мною стояло ничто. И невозможно передать, каким оно было.
Мучительный круг замыкается тавтологией: ничто есть ничто. И тонут в нем
наши слова, традиционные представления, банальное течение мыслей и взлет
безудержной фантазии.
Я закричал. Но ничего не услышал. И сразу же привык к этому. Люди скоро
свыкаются с неизбежным, иначе трудно было бы жить Я же свыкся сразу. Может
быть, даже я раньше привык к глухоте, а уж потом понял, что в моем мире нет
звуков. Исчезла продолжительность, растворились интервалы, улетучились
представления о последовательности событий.
Мне не нужно было есть. Просто не хотелось, и все. Потребность в еде
оказалась не более чем привычкой. Запахи тоже не достигали меня, а когда я
касался руками различных предметов, ощущение было такое, будто разгребаешь
воздух. Мог ли я видеть? Не знаю. Здесь было сложнее. Мой мир не менялся.
Он был узок и до тоски привычен. Он был прочно отпечатан в моем мозгу. И с
открытыми и с закрытыми глазами я видел одно и то же. А может быть, я
только помнил одно и то же.
Для меня в этом не было существенной разницы. Одно только несомненно. Я не
потерял способности мыслить. Неужели мышление протекает вне обычно-то
времени и пространства? Вряд ли...
Ничто глушило мою память. Потерять память - значит перестать мыслить. Меня
ожидает участь электронной машины со стертой памятью. Впрочем, слово
"ожидает" здесь неуместно. У меня нет ни прошлого, ни настоящего, ни
будущего. Эти понятия бессмысленны, когда нет времени
Но, может быть, что-то есть? Другое время? Другое пространство? Я не верю,
что за бортом ничего нет!

Хочу кричать, бить кулаками о стены, но знаю, все это бесполезно, и не
двигаюсь с места.
Да живу ли я, черт возьми?! Может, все это только кошмарный сон, горячечный
бред? Стоит лишь сделать усилие, и я обрету привычный мир, облегченным
вздохом сгоню последние клочья бесовского наваждения?
Ну же! Ну!.. Но как сделать это усилие? Я не могу его сделать. Так бывает,
когда хочешь проснуться.
Кричишь, но рот словно забит ватой. Хорошо, если кто разбудит... Но меня
некому разбудить.
У меня сенсорная связь с решающей машиной. Мысленно приказываю ей
освидетельствовать меня.
- Ты здоров. Все норма.
Она отвечает еще до того, как я успеваю приказать. А может быть, все
происходит и одновременно.
- Где мы?
- Нигде, - отвечает машина.
Вопросы и ответы зажигаются в мозгу, как лампочки. Одна в правом полушарии,
другая в левом. Точно я и моя машина слились в одно существо. Так тоже
бывает только во сне. Нам снятся другие люди. и мы с ними разговариваем,
хотя разговариваем лишь сами с собой. Только не замечаем этого. Не
замечаем, потому что спим.
- Что показывают приборы?
- Ничего.
- Мы летим?
- Нет.
- Стоим на месте?
- Нет.
- Ты можешь отвечать более подробно?
- У меня для этого нет информации.
- Ты понимаешь, что мы достигли пределов вселенной?
- Это невозможно.
Конечно, какая нормальная машина может ответить иначе?.. Так уж она
запрограммирована, чтобы работать только в пределах вселенной. А человек?..
Разве человек запрограммирован иначе?
- Может ли быть так, чтобы приборы ничего не видели?
- Нет.
- Они исправны?
- Да.
- Почему же они ничего не видят?
- Потому что вокруг ничто.
- Это возможно?
- Нет.
- Не кажется ли тебе, что здесь противоречие?
- Здесь явное противоречие. Но я не могу его постигнуть. У меня не хватает
информации.

- Можно ли объяснить наше положение тем, что мы находимся вне вселенной?
- Такое предположение все объясняет. Но оно лишено смысла.
- Почему?
- Потому что нельзя превысить скорость света.
- А почему нельзя превысить скорость света?
- Это одна из фундаментальных истин и граничных условий моего
программирования.
- А ты можешь вообразить себе, что мы все-таки превысили скорость света и
обогнали расширяющуюся вселенную? Можешь ли ты логически рассуждать на
основе такой посылки?
- Нет. Потому, что это невероятно.
- Ты не можешь оперировать с невероятным?
- Я ведь машина. Невероятными категориями мыслят только люди.
- Ну хорошо, допустим. А что там, за бортом?
- Ничего.
- Ты вкладываешь в это слово какой-то смысл?
- Лишь постольку, поскольку все приборы ничего не регистрируют.
- А насколько вероятно то, что за бортом действительно ничего нет?
- Совсем невероятно.
- Так как же?
- Повторяю. Сущность этого противоречия я не могу постигнуть.
- Что показывают хронометры?
- Ничего.
- Значит, времени нет?
- Это исключено. Все совершается во времени.
- Ага! Ясно! Опять противоречие, которое тебе не по зубам?
- Да, противоречие. Только зубов у меня нет.
- Это я фигурально... Включи свой ассоциативный блок
- Хорошо. Теперь понимаю. Противоречие мне явно не по зубам. У меня до него
нос не дорос
- Что будет, если я вылезу наружу?
- Не знаю.
- Знать - это твоя обязанность
- Могу дать прогноз лишь для случая космического пространства. Условия же,
существующие за бортом, мне не известны.
- Я погибну?
- Не знаю.
- Если времени пет, я не погибну. Я буду вечным.
- Посылка и следствие лишены смысла. Время неуничтожимо, а биологические
объекты смертны.

- Замолчи! Что знаешь ты о мире, электронный мудрец, напиханный
окостеневшими догмами!
- Ты приказываешь мне отключиться?
- Нет. Отвечай, если можешь.
- Верить в чудеса свойственно только людям.
- Значит, ты не рекомендуешь мне высовываться?
- Нет.
- Почему?
- Техника безопасности запрещает выход в пространство до выяснения условий.
- Но ведь за бортом пет пространства!
- Пространство, как и время, неуничтожимо. Да, эту дурацкую машину, видимо,
ничему не научишь. Как попугай, она будет твердить одно и то же.
- Долго ли я смогу еще просуществовать?
- Космический корабль вместе с экипажем представляет собой экологически
замкнутую систему.
- Ну и что?
- Отсюда единственным условием, ограничивающим время существования,
является естественная биологическая смерть объекта.
- Но это во времени... А вне его я бессмертен... Можешь не отвечать. Я
знаю, что ты скажешь.
Подумать только, я бессмертен! Смертный человек обрел бессмертие! Но какою
ценой!.. Я не хочу этого! Это вечность памяти, а не человека. И даже за
память нельзя поручиться... Ничто разъедает ее. Девственный обнаженный мозг
в банке, поставленный в темный звуконепроницаемый термостат... Термостат!
- Какая там температура?! - мне кажется, что я кричу.
- Термометры не показывают никакой температуры.
- Значит ли это, что они показывают нуль Кельвина?
- Нет. Они ничего не показывают.
- Мне это непонятно.
- Мне тоже.
- А чего тут не понимать, дурацкое существо! Нет вещества, нет движения,
откуда же взяться температуре?! Все просто, как дважды два. Нигде ничего
нет.
- Это невоз...
- Заткнись!
Если бы я верил в бога, мое положение было бы крайне затруднительным. Я не
мог бы молиться. Ведь и бог немыслим вне времени и пространства. Мои
молитвы просто не дошли бы до него... Впрочем, все это чепуха. Любые
молитвы никогда не доходили до бога. Мое же положение не становится менее
скверным из-за того, что я атеист. Хотел бы я посмотреть на бога в этих
суперрелятивистских условиях.
- Могу ли я покончить жизнь самоубийством?
- Командиры космических...
- Не читай мне инструкций. Сам знаю. Меня интересует лишь принципиальная
возможность такого действия.
- В принципе это возможно.

- Как?
- Моя программа не предусматривает...
- Опять! Я же не прошу у тебя совета. Где это видно, чтобы кандидат в
самоубийцы с кем-нибудь когда-нибудь предварительно советовался? Все
сводится к чисто логическому анализу. Возможно ли самоубийство вне времени?
- Очевидно, нет. Как и всякое изменение вообще.
- Но я мыслю, обмениваюсь с тобой информацией! Это ли не изменение?
- Изменение. Оно лишний раз доказывает, что мы находимся во времени.
- Лишний раз... Какой бюрократ тебя программировал? Можешь ли ты привести
мне доказательства, что наш диалог развивается последовательно? С чем ты
сравнишь развитие этого процесса? Часы ведь стоят.
- У меня нет других доказательств, кроме того, что время, как категория...
- Не надо слов! Я-то думал, что догматизм - это специфическая болезнь
людей. Оказывается, и роботы не обладают к нему иммунитетом. Жаль!
Что же делать? Что же делать? Как разрушить это безысходное колдовство?
Разбить этот проклятый круг?
- Где мы находимся?
- Такой вопрос уже был. Не знаю. Нигде.
- Можем ли мы вернуться назад?
- Нет.
- Почему?
- Мы не знаем, где находимся сейчас.
- Только-то? А если лететь наобум?
- Невозможно. Приборы мертвы. У нас нет критериев движения или покоя.
- Так, может, мы и сейчас движемся?
- Не исключено.
- И попадем домой?
- Маловероятно.
- Ну пусть не домой, а куда-нибудь в другое место, где пространство - время
обретут привычные формы?
- Не исключено.
- Ты мыслишь строго логически?
- Вероятностно.
- Ах, вот как! Тогда, по-твоему, исчезновение пространства - времени
невероятно...
- Невероятно.
- Зачем же я с тобой разговариваю?
- Не знаю.
- Я все еще нормален?
- Да.
- А ты?

- Не понимаю.
- Нормальна ли ты?
- Все системы в исправности. Только предохранитель на входе почти
испарился. Сейчас я его заменю.
- Не надо.
- Почему?
- Без меня твое существование бессмысленно. А я тебя покину.
- Как?
- Я хочу выйти наружу.
- По инструкции...
- Я выйду не по инструкции.
- По крайней мере нужно надеть скафандр высшей защиты.
- От чего защищаться? От ничего?
- Если там ничто, то ты не сможешь меня покинуть. Перемещение вне
пространства невозможно.
- Но что же делать? Я не могу так! Не могу!
- Почему? Ведь возможность мыслить остается?
- Ты не поймешь меня... Я человек. И я не могу так. Я должен знать, что там!
- Это неразумно. Нельзя увидеть больше, чем видят приборы.
- Ты хочешь сказать, что за бортом я не узнаю ничего нового по сравнению с
тем, что знаю сейчас?
- Да. Там ничего нет. Приборы не ошибаются. Это невозможно, невероятно, но
там ничего нет. Мои предохранители плавятся.
- И черт с ними... Я все-таки хочу выглянуть. Пусть это бесполезно, глупо,
но надо что-то делать. Другого выхода не дано.
- Это тоже не выход.
- Но это хоть попытка к действию. Я должен прорваться.
- А чем тебе плохо сейчас?
- Сейчас? Все человеческое во мне протестует против этого "сейчас".
- Ты называешь человеческим какие-то темные неуправляемые инстинкты. Не
зная, как охарактеризовать присущие тебе нелогичность и стихийное
беспокойство, ты объединяешь их понятием "человеческое". Это странно.
- Просто недоступно твоему дискретному мозгу.
- Объясни, может быть, я пойму.
- Понять нельзя, надо прочувствовать... Тебя не тянет выглянуть наружу?
- Нет.
- И не любопытно знать, как оно выглядит?
- Что "оно"?
- Ничто.
- Ничто никак не выглядит.
- Ну, а я в этом не уверен. Я во всем сомневаюсь. Хочу видеть собственными
глазами... Или по крайней мере убедиться, что не вижу ничего.

- Но...
- Тошно мне здесь! Я должен познавать! Хотя бы ценой собственной жизни,
если другого выхода нет. Понимаешь? Кому нужно бессмертие, если оно не
несет ответа ни на одну загадку? Цель нашего существования - познать мир.
- Ты уходишь?
- Ухожу.
- А ты сумеешь это сделать?
- По крайней мере попытаюсь...

---

- Стоп! - сказал Председатель отборочной комиссии. - Отключите его!..

---

[1] Область пространства, где разбегающиеся галактики достигают скорости
света.
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Доатомное состояние.
1. РАССКАЗ ЧАБАНА ХАМРАКУЛА
Четыре года я каждую весну увожу отары на высокогорные пастбища. Дело наше,
сказать по правде, нехитрое. Волков последний раз видели еще в те времена,
когда мой дед только мечтал первый раз побрить бороду. Впрочем, хозяйство у
меня большое, но управлять им несложно. Одного человека там вполне
достаточно. Свободного времени у меня хоть отбавляй. На проверку
инфракрасной изгороди уходит минут тридцать. Столько же нужно на
программирование электронных слуг. Ну, еще минут пятнадцать - двадцать
требуется на указания РНП - киберу, который ищет новые пастбища.
Вот, пожалуй, и все... Хотя, впрочем, я еще занимаюсь заготовкой кормов,
составляю пищевые и лекарственные характеристики альпийской флоры и раз в
неделю контролирую работу метеоанализатора-передатчика. Но это все пустяки.
Больше всего времени требует подготовка к экзаменационной сессии. Я учусь в
Институте палеоклиматов. Вы, может быть, удивляетесь: зачем я все это
говорю? Но без этого вам будут непонятны многие места моего дальнейшего
рассказа. Так вот. Времени у меня вполне достаточно, даже если принять во
внимание ежедневные стереотелелекции факультета музыки. Поэтому я могу себе
позволить такую роскошь, как астрономия. Утром мне не нужно рано вставать,
и я часто до самого рассвета любуюсь небом. Телескоп у меня, правда, самый
обычный, любительский "Теллур".
В интересующий вас день, точнее ночь, я как раз не спал. Меня
заинтересовали странные вспышки, которые я увидел в районе созвездия Лиры.
Только я хотел связаться с ближайшей обсерваторией, как обнаружил, что
вспышки - это результат действия какого-то луча, идущего с земли.
В этот момент загудел зуммер и всюду зажглись и забегали красные огоньки.
Это загорелись "глаза" моих киберов. Тут мне стало не до созвездия Лиры, и
я побежал к овцам. Я бежал очень быстро и все-таки опоздал. Что-то, видимо,
напугало овец, и они шарахнулись от неведомой опасности в сторону обрыва.
Вообще ни одно животное еще не переступило барьера инфракрасных лучей,
образованных пи-электронами скандия. Но в этот момент лучевая защита
неожиданно испортилась. Как показали потом приборы, причиной этому явились
странные флуктуации позитроннонейтринных полей. Но как бы там ни было, а
мои напуганные овцы шарахнулись к пропасти... Почти все они попадали с
обрыва. Я был этим очень взволнован и огорчен, так что даже думать забыл
про странное астрономическое явление. Но того, что случилось потом нельзя
было не заметить. Я сразу увидел вспыхнувшее на юго-востоке зарево.
Приблизительно в том месте, где расположена Лаборатория перспективных
исследований, к небу поднималась тонкая светящаяся игла. Трудно сказать,
какого она была цвета. Скорее всего, это был изменчивый цвет александрита -
от сиренево-фиолетового до зеленого. Эта игла точно пальмовый побег стала
вдруг обрастать ребристыми листьями вспышек. Причем все это продолжалось не
больше минуты и закончилось невыразимым по силе и красоте золотым сиянием.

В этом сиянии мне на миг почудились прекрасные ландшафты чужих миров. Мне
даже показалось, что я ощущаю свежий и терпкий запах далеких морей и лесов.
Когда все исчезло, я понял, что это был запах озона.
То же показали и приборы. Вокруг меня была холодная и чистая весенняя ночь.
Все было по-прежнему, даже в созвездии Лиры я уже не видел вспышек.
Не было только бедных овец... Обо всем случившемся я немедленно сообщил по
каналам ПСИ-связи,
Вот, пожалуй, и все...
2. СООБЩЕНИЕ С. М. СМИРНОВА, СДЕЛАННОЕ ДЛЯ МЕСТНОЙ ПЕЧАТИ
Рассказ молодого чабана - это, по сути дела, единственное свидетельство
очевидца катастрофы, которая произошла три дня назад в Лаборатории
перспективных исследований. Я, как член комиссии по расследованию
катастрофы, особенно остро понимаю, насколько скудны имеющиеся в нашем
распоряжении данные.
Приборы Хамракула показали, что аварийные огни киберов загорелись ровно в 2
часа 32 минуты. Когда мы сняли ленты время-расход со счетчиков-раздатчиков
энергии (таких счетчиков два: один расположен непосредственно на атомной
электростанции, другой - в трансформаторной будке лаборатории), то увидели,
что именно в это время произошел резкий скачок в потреблении. Через 16
секунд он достиг максимума, а еще через 10 минут быстро пошел на убыль.
Интересно и загадочно, что в 2 часа 32 минуты 57 секунд приборы, вероятно,
испортились. Иначе, чем можно объяснить тот факт, что в это время
лаборатория, вместо того чтобы потреблять энергию, начала ее...
вырабатывать? Ведь именно такое заключение можно сделать даже при беглом
взгляде на ленты счетчиков-раздатчиков.
И еще одно странное обстоятельство. Лаборатория совершенно не пострадала.
Лишь в центре зала Ц обнаружен круг радиусом в два метра, в котором все
оборудование распалось... на атомы. Другого слова здесь не подберешь,
потому что зал довольно основательно заставлен столами и приборами. Да и
откуда взяться в его центре правильному кругу... пустого места?
Непосредственно к пустому кругу примыкает лабораторный стол, точнее - две
трети стола, так как одна треть отсечена точно по дуге окружности.
Специалисты утверждают, что ни одним из известных способов нельзя было
оставить по дереву такой безупречный срез. К центру зала ведет и большое
количество проводов, но все они обрезаны точно на границе пустого круга.
Впрочем, "обрезаны" - это не то слово: глядя на провода никак не скажешь,
что они имели продолжение. Но тогда для чего нужны эти никуда не
подключенные концы?
В зале обнаружен диктофон. Но иридиевая проволока не хранила никаких следов
звукозаписи, хотя прибор не выключен. Неужели работа в лаборатории и
неожиданная катастрофа не сопровождались хотя бы звуком? Все это очень
странно. Если верить регистрационной записи, то в ту ночь во всем здании
находился только один человек. Это была профессор Ирина Лосева. Самые
тщательные розыски не обнаружили даже следа Лосевой после той ночи. Домой
она не возвращалась и знать о себе не давала. Так же бесследно исчез и
гостящий у нее доктор Дьердь Лошанци. Мать Лосевой говорит, что он ушел из
дома ровно в десять часов вечера, пообещав, что возвратится часа через три
вместе с Ириной. Есть все основания предполагать, что в эту ночь они были в
лаборатории, в зале Ц. Не хочется думать, что их постигла та же судьба, что
и предметы, которые находились в центре зала.
Как показали сотрудники, там, где теперь только пустота, раньше находился
огромный кольцевой магнит, два гравитационных генератора и какой-то новый
прибор. Этого прибора никто не видел. Он появился в лаборатории недавно, и
Лосева всегда держала его под накидкой из черного бархата. Никаких следов
разрушений, повторяю, обнаружить не удалось. Невольно начинаешь
сомневаться, была ли вообще здесь катастрофа. Во всяком случае, если бы не
таинственное исчезновение Лосевой и Лошанци, можно было бы говорить лишь о
"странной шутке с пустым кругом", как выразился один из сотрудников
лаборатории. Я не люблю загадок и поэтому больше всех настаивал на самом
тщательном обследовании всего помещения. Это обследование закончили только
сейчас. Оно всех весьма разочаровало.
На северо-восточной стене здания обнаружили зону с небольшой
радиоактивностью. Точные замеры показали, что зона представляет собой круг
радиусом около двух метров. Весьма странное, но необъяснимое совпадение.

Интересно также, что радиоактивность распространяется на всю толщу стены.
Точно сквозь нее просочился радиоактивный газ. Еще удалось установить, что
на потолке зала Ц есть едва заметное отверстие, которое проходит через все
здание и заканчивается на крыше. Края отверстия не оплавлены огнем и вообще
не хранят никаких следов того, чем и как оно было сделано. Никто из
работников не берется утверждать, существовало это отверстие до катастрофы
или нет.
Больше никакими данными мы пока, к сожалению, не располагаем.
3. ПИСЬМО СТУДЕНТА ХАМРАКУЛА С. М. СМИРНОВУ
Уважаемый Сергей Митрофанович. Беседа с вами - помните, это было назавтра
после таинственной гибели моих овец - произвела на меня неизгладимое
впечатление. Ваши слова, что всякое странное явление, даже на первый взгляд
пустячное, может иметь большое значение, я запомнил на всю жизнь. Поэтому я
и решился побеспокоить вас этим письмом.
Случай, о котором я хочу вам рассказать, может быть, совсем не интересный,
но все же, мне кажется, он имеет какое-то отношение к событиям той ночи.
Заключается он в следующем.
За несколько часов до памятных вам событий я готовился к экзаменам по
общему землеведению. У меня есть магнитофон, где на иридиевой проволоке
записан весь курс лекций. Как сейчас помню, я прослушивал тогда лекцию о
происхождении айсбергов и об их использовании в народном хозяйстве для
орошения пустынь. Очень интересная лекция. Но дело не в этом. То есть не
только в этом. Уже в городе, куда я поехал сдавать экзамены, я вдруг
почувствовал, что забыл то место, где говорится о таянии айсбергов в
условиях пустынь. Естественно, что мне захотелось еще раз прослушать эту
лекцию. Но в том и заключается мой странный случай; магнитофон молчал. Вы
не думайте, что он был испорчен. Я все тщательно проверил. Просто все, что
было записано на проволоке, каким-то образом стерлось.
Может быть, я сам нечаянно включил не ту кнопку и стер запись? Эта мысль
пришла мне сразу же. Вероятно, я на том бы и успокоился, если бы не мой
сосед по комнате в нашем общежитии Олег Муркалов. Он геофизик и учится уже
на четвертом курсе.
Олег как раз чинил информационный блок моего разведчика новых пастбищ.
Оказывается, те странные позитронно-нейтринные флуктуации, испортившие
лучевую защиту на пастбище, повредили и мой кибер. Это установил Олег,
который внимательно выслушал мой рассказ. А чинить кибер он принялся
потому, что РНП - это его курсовой проект. Сначала Олег не знал, за что
взяться, так как не мог установить следы поломки. Может быть, он и до сих
пор бы возился, если б случайно не поменял полюса аккумулятора постоянного
тока. Просто он очень устал и перепутал электроды, заменив минус на плюс.
Вот эта-то "ошибка" и починила блок. Олег клялся, что это просто странное
совпадение, которое совершенно необъяснимо, но я держался на этот счет
другого мнения.
После того как я сдал экзамен - кстати, профессор поставил мне самый
высокий балл, - я пошел к заведующему кафедрой космических лучей. Вас,
конечно, заинтересует, почему именно к нему. На это я могу ответить, что
Вацлав Люцианович единственный физик во всем нашем палеоклиматическом.
Кому, как не ему, разобраться в загадках электронных приборов? Он тоже
сначала сказал, что не видит связи между размагниченной проволокой и
испорченным блоком. Я уже собрался было уходить, как вдруг он заговорил:
"А знаете что? Давайте протащим вашу проволоку не через электронные
головки, а через позитронные".
Я ему на это говорю, что никогда о таких не слышал. А он только смеется.
Взяли мы тогда мощный источник гамма-лучей и начали бомбардировать ими
свинцовую мишень. Специальный кольцевой электромагнит отводил выбитые
позитроны в вакуумную камеру, откуда они собирались в конденсатор. Так мы
получили источник "антитока". И что вы думаете? Онемевшая проволока
заговорила, и я снова услышал уже ненужную мне лекцию про айсберги. Вацлав
Люцианович сказал, что он даст сообщение об этом эффекте в "Вестник
Академии наук" и что мы с Олегом можем гордиться первой самостоятельной
научной работой. Может быть, все это вам и не интересно, но я счел своим
долгом написать об этом. Вчера я получил письмо от директора нашего
хозяйства. Он пишет, что соседи нам помогли, и я после сдачи экзаменов
опять поведу на пастбища отары овец. Так что, как видите, мы с вами скоро
опять встретимся.

Ваш Хамракул, техник-чабан коммунистического хозяйства "Руно", студент
второго курса Института палеоклиматологии, действительный член Общества
экологии фитоцинозов.
4. ВНОВЬ С. М. СМИРНОВ
Не нужно говорить, как я обрадовался письму Хамракула. Объединенными
стараниями сотрудников лаборатории диктофон заговорил уже через два часа.
На всякий случай, все, что мы услышали, было еще раз записано. Теперь мы
располагаем двумя катушками проволоки, хранящими эту ценную информацию.
Сначала слышно было лишь шипение и потрескивание. Некоторые даже начали
сомневаться в "способе Хамракула". Но вот раздалось легкое покашливание и
послышалось чье-то усталое дыхание.
- Спасибо, милый. Поставь это сюда. - Это был голос Ирины Лосевой.
Что-то загремело, будто опускали на пол какую-то тяжелую металлическую
штуковину.
- Ну, и что теперь будет?
Мужской, с легким акцентом голос скорей всего принадлежал доктору Лошанци.
Лосева не ответила.
- Так в чем же суть, Ирочка? - вновь спросил Лошанци.
- В философии. Все вертится только вокруг философии, а физика играет здесь
лишь второстепенную роль.
- Никогда не думал, что в философии может скрываться нечто невероятное, а
ведь ты обещала меня удивить.
- И удивлю! Ответь мне сначала на один вопрос. Заранее предупреждаю, что
над ним ты никогда не задумывался. Я тебя знаю. - Лосева засмеялась.
После некоторой паузы Лошанци сказал:
- Ну, где твой вопрос?
- До чего же ты нетерпеливый! Я просто ищу для него наилучшую формулировку.
Дай мне немного подумать.
Минут пять ничего не было слышно. Потом Лосева спросила:
- Ты никогда не задумывался о том, что было до атомов?
- То есть как это - до атомов? - с недоумением произнес Лошанци.
- Ну, в доатомном состоянии материи... Почему мы считаем, что атомы были
всегда? Ведь материя вечна. Она развивается и никогда не повторяет самое
себя. Все процессы во Вселенной необратимы. Так вот, что было до того, как
образовались атомы, и что будет потом?..
- Какие у тебя есть основания для подобных вопросов
- А разве для вопросов обязательны какие-то особые основания? Ты не
уклоняйся от ответа. Вот смотри. Астрофизические данные тесно сплетаются с
чисто геологическими. Красное смещение говорит о том, что галактики
разбегаются и наш участок Вселенной претерпевает расширение, геологические
наблюдения свидетельствуют о расширении, даже о растрескивании Земли, что
можно объяснить уменьшением гравитационной постоянной. Так?
- Ну, и что из этого?
- Значит, когда-то гравитация была максимальной. Отсюда вопрос: какое
состояние материи отвечало этому максимуму? И второе: какое состояние
материи будет отвечать минимуму гравитации, когда он наступит? Наконец, что
сопровождает эти минимумы и максимумы: взрывы вещества или выворачивание
пространства-времени наизнанку?.. Что же ты молчишь?
- Честно говоря, Ирина, я просто не знаю, что тебе ответить. Я
действительно никогда не задумывался над этим. Ты права. Теперь мне ясна
цель этого эксперимента. Но не кажется ли тебе, что он может быть опасным?

- Ты боишься?
- Нет. Просто я хочу разумно все взвесить и рассчитать. Нужно предусмотреть
возможные последствия.
- Сколько тебе понадобится для этого времени?
- Точно не знаю. Может быть, довольно много, если вообще подобный
эксперимент можно оценить теоретически.
- Тогда я проведу его одна и сегодня. А ты можешь идти домой. Мама нас
заждалась. Скажи ей, что я задержусь.
- Это твое твердое решение?
- Да!
- Погоди немного, я сниму пиджак и подгоню высоту пульта у кресла под свой
рост.
Тут раздался какой-то звук. Вероятно... они поцеловались Несколько минут
стояла полная тишина. Потом послышалось все нарастающее гудение.
- Что это, милый? - Голос Лосевой был еле слышен.
- Не знаю. Вокруг нас появился какой-то круг. Ты видишь? Все заполнил
странный багровый свет. Он тяжелый и клубящийся, точно эманации радона.
- Дьердь! Я вижу вверху сияющую точку!
- Странно! Что бы это могло быть? Я почти ничего не слышу и как-то...
трудно дышать.
- Ты совсем не туда смотришь. Вот, вот это! Что оно? О, какой прекрасный
мир... и океан... А это золотое сияние! Смотри, расплавленное золото
окружает нас. Наша кабина точно лодка в золотом море! Как это прекрасно!
- Это смерть, Ирен.
- Что ты сказал?.. Что же нам делать? Почему ты медлишь? Что же нам делать?
- Спокойствие, девочка. Реостат - до отказа! Дай самый максимум гравитации,
и пространство свернется вокруг нас. Мы окажемся точно в пузыре. Ясно?
- И что будет с нами в этом пузыре?
- Не знаю, но другого выхода нет. Если сбросить напряжение, то вот это
взорвется... Быстрее, Ирен, быстрее. И эту кноп...
Сколько мы ни прокручивали проволоку, больше нам ничего не удалось услышать.

---

Шли годы. Люди нет-нет да и возвращались к загадке этого исчезновения.
Когда в ходе многочисленных дискуссий все аргументы бывали исчерпаны,
некоторые пускали в дело такие, казалось, давно уже обветшавшие термины,
как "четвертое измерение" или "дематериализация"; встретив энергичный
отпор, они начинали что-то смущенно лепетать о "пределах познания".
Но, как бы там ни было, этот случай, подобно загадке тунгусского метеорита,
дал журналам добрую пищу для всякого рода споров и предположений.
Ему суждено было тысячекратно возрождаться на журнальных страницах под
неизменным заголовком "Неразгадан-...
(Окончание текста отсутствует.)
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Лоцман Кид.
Вы, конечно, знаете об эррахуэсском лоцмане? Не знаете? Его чаще называют
белым лоцманом. Но вовсе он не белый. Это уже матросская байка, легенда
вроде Моби Дика. О нем много писали в разных журналах. Есть даже повесть,
которая так и называется "Белый лоцман". Хорошая повесть, но автор целиком
высосал ее из пальца, сочинил. И про Линдаля и про Кида. Он им даже имена
другие дал, вымышленные. Уж кто-кто, я-то знаю! Я ведь учился в Оксфорде
вместе с Персивалем Линдалем. И это путешествие на Черепашьи острова мы
задумали вместе. Даже идея ультрагидрофона, который впоследствии построил
Линдаль, - моя идея. Но ничего из нашего совместного путешествия не
получилось.

Так уж вышло, что мы - Линдаль и я - одновременно влюбились в одну молодую
особу. Не то чтобы между нами было какое-то ожесточенное соперничество,
просто я отошел па задний план. И для той молодой особы и для Персиваля.
Они вскоре поженились, а я уехал в Мельбурн и занял там место ординарного
сотрудника Главной океанологической лаборатории. Но не обо мне речь.
Линдаль все-таки осуществил свою затею. Хотел бы сказать - нашу затею, по
не могу... Скопив достаточно денег и оставив молодую жену у своих родителей
в Глазго, он пересек океан и обосновался в Эквадоре. Конечно, у него была
куча рекомендательных писем, конечно, он пустил в ход все свое личное
обаяние и, использовав разные там светские связи, снарядил экспедицию.
Впрочем, что это была за экспедиция? Маленький катерок с тесной, как
ореховая скорлупа, каютой, несколько ящиков с консервами к пивом, два ружья
и японские очки с комплектом ластов - вот и все, если не считать гидрофона,
изрядного запаса сухих батарей и еще кое-какой мелочи. Катерок назывался
"Галапагос". На утлом суденышке, под шикарным желто-сине-красным
эквадорским флагом Линдаль вышел в Тихий океан.
Вы спрашиваете, поехал ли он один? Ну, конечно, один. С ним должен был
отправиться какой-то местный учителишка, но в последнюю минуту он заболел
или сделал вид, что заболел, и Линдаль отправился один.
Днем он управлял своим убогим "Галапагосом", а ночью, если не предвиделось
непогоды, бросал якорь и укладывался спать. Прямо на палубе, накрывшись
простыней и Южным Крестом.
В одну такую ночь Линдаль проснулся от яркого света. Белый луч прожектора
пригвоздил "Галапагос" к поверхности океана, точно насекомое к доске
гербария. Когда Линдаль поднялся, луч дрогнул и ушел чуть в сторону. Метрах
в сорока от судна Линдаль увидел черный силуэт подводной лодки. Она
ощетинилась пушкой и двумя тяжелыми пулеметами. На мостике стоял человек в
поблескивающей зюйдвестке с рупором в руках.
- Что за судно? - спросил он по-английски, с едва заметным акцентом.
- Исследовательский корабль... Приписан к порту Гуаякиль... А кто вы,
собственно, такие?
- Экипаж? - человек с рупором словно не расслышал вопроса.
- Кто вы такой и на каком основании устраиваете мне допрос в
экстерриториальных водах?
- Отвечайте, или я потоплю вас!
Линдаль пожал плечами, пошарил в карманах и, найдя сигарету, закурил.
- Так сколько человек на вашем судне?
- Я один.
- Один?! - человек в зюйдвестке склонился над люком и что-то сказал.
Посовещавшись с кем-то несколько минут, он вновь поднял рупор и крикнул:
- Сейчас мы навестим вас! Только не вздумайте брыкаться, иначе пойдете на
дно,
От лодки отделилась шлюпка. Три пары весел ритмично ложились на воду.
Шлюпка скользила по маслянистой световой дорожке легко и бесшумно. На
задней банке чернел силуэт человека в зюйдвестке, рядом с ним сидел еще
кто-то в фуражке с высокой вогнутой тульей
Когда шлюпка стукнулась о борт "Галапагоса" и эти двое поднялись на палубу,
Линдаль жестом пригласил их в каюту. Но там было слишком тесно, и они
расположились под открытым небом. Тем более что палуба была освещена
прожектором. Линдаль сразу понял, что это боши.
- Принесите судовые документы, - потребовал офицер в зюйдвестке.
Линдаль принес.
Боши начали внимательно просматривать судовой журнал. Взяв удостоверение
личности Линдаля, они отошли на корму, где было посветлее, и стали о чем-то
совещаться. До Линдаля долетали обрывки фраз, да к тому же он плохо говорил
по-немецки. Все же он понял, что разговор шел о нем. Офицер в зюйдвестке в
чем-то горячо убеждал другого, высокого худощавого блондина, но тот
почему-то не соглашался.

Когда они вернулись к Линдалю, блондин спросил его:
- Вы англичанин?
Совершенно инстинктивно Линдаль понял, что не должен говорить правду. Шел
1939 год, и он понимал, что близка война.
- Американец. Мой дед покинул Германию и обосновался в Бостоне
- Он был немец?
- Да.
Немцы переглянулись.
- У вас есть шлюпка? - спросил блондин. Линдаль кивнул и указал рукой на
правый борт.
- Отлично. Мы даем вам, - он взглянул на светящийся циферблат часов, -
сорок минут. Погрузите в шлюпку все самое необходимое и плывите к берегу.
- Как это - к берегу?.. - не понял Линдаль. - Ведь до материка свыше
шестисот миль...
- А зачем вам материк? - рассмеялся офицер в зюйдвестке. - В судовом
журнале значится, что вы держите курс на Галапагосские острова. Ну и
плывите себе на здоровье. Каких-нибудь сто миль.
- Но... ведь это же просто убийство! - Линдаль все еще не мог понять, чего
от него хотят.
- Ну! Поговори мне еще, свинья! Ты должен быть счастлив, что фатерлянду
потребовалось такое жалкое корыто. Собирайся живо! Если через сорок минут
ты не будешь в море...
Линдаль начал переносить провизию в шлюпку.
- Что там? - спросил офицер в зюйдвестке, указывая на ящик с пивом.
- Имбирное пиво.
- Оставь его здесь. Хватит с тебя бочонка воды. От пива в открытом море
легко заболеть животом.
- Ружья можно взять? - спросил Линдаль.
- А зачем они тебе? - офицер протянул руку к бельгийской двустволке.
- Пусть берет, - сказал блондин.
- Ладно, бери, - махнул рукой офицер.
- Что это? - спросил блондин, когда Линдаль вытаскивал из каюты
ультрагидрофон.
- Прибор для улавливания звуков, которые издают морские животные.
- Нашел о чем думать! - крикнул офицер в зюйдвестке. - Боишься не найти с
рыбами общего языка?
- Оставь его, Манфред. Пусть делает, что хочет, - сказал блондин.
- Судовой журнал и документы я могу взять с собой? - спросил Линдаль,
закрывая прибор брезентом.
- Нет. Они нам понадобятся, - ответил блондин. - Вы готовы?
Линдаль кивнул и полез в шлюпку. Она висела на теневой стороне. И когда
скрипнули тали и Линдаль закачался на легкой зыби, ему показалось, что он
находится в черном колодце. Он взглянул вверх. Эквадорский флаг узкой
серебряной полоской застыл в черном небе. Большие тропические звезды
казались близкими, как никогда. Линдаль оттолкнулся, сел за весла.
- Счастливого плавания, приятель! - крикнул офицер в зюйдвестке.

Линдаль молча начал грести прочь от "Галапагоса", прямо на Южный Крест.
...Линдалю повезло. Отклонившись сначала к югу, он попал в струю
Перуанского течения, и его понесло на север. По его расчетам, он должен был
на девятый день увидеть вулканические конусы Черепашьих островов. Он
надеялся пристать к берегу либо на Эспаньоле, либо на Санта-Марии. Но на
беду утром девятого дня пал густой туман. Линдалю казалось, что он слышит
даже, как бьется о скалы прибой.
Но разглядеть ничего не удавалось. Он взял немного к западу, шум слева от
него не стал слабее, а справа не усилился. Тогда он направил шлюпку на
восток. Туман стоял такой, что даже корма выглядела размытой и призрачной.
Линдаль не думал о том, что шлюпку может разбить. Он боялся промахнуться. И
когда шум прибоя начал стихать, он понял, что случилось самое страшное -
его уносит в открытый океан. О том, чтобы попытаться выгрести против
течения, нечего было и думать. Впереди оставался, правда, еще один
небольшой островок - Эррахуэс, но шансы случайно наскочить на него в тумане
были ничтожны. И все же Линдаль решил попытаться. Он развернул шлюпку и
начал грести против течения. Теперь его продвижение на север сильно
замедлилось, и он мог надеяться, что у него хватит времени по каким-нибудь
признакам определить свое положение относительно острова. Прошло часов
шесть-семь. Линдаль страшно устал и готов был поручить себя господу,
бросить весла и лечь на дно шлюпки. Но тут ему почудилось, что он слышит
характерный гортанный крик корморанов. У этих больших птиц куцые
недоразвитые крылья. Поэтому не могло быть сомнения, что земля где-то
рядом. Линдаль прислушался. Ему показалось, что кормораны стали кричать
сильнее. Он бросил весла и сел за руль. Взошло солнце. За плотной серой
пеленой оно казалось светлым расплывчатым пятном. Постепенно туман стал
таять.
Встав во весь рост, Линдаль увидел серые гребни и острые вершины лавового
хребта. Они как бы висели в воздухе, отсеченные горизонтальной линией
тумана. Эта линия медленно понижалась, туман уходил, как вода из шлюза. От
нетерпения Линдаль кусал губы. Ему казалось, что серая завеса почти не
рассеивается. Птичий гомон делался все оглушительней. И Линдаль понял, что
линия тумана опускается вовсе не медленно. Просто шлюпку несло к берегу.
Из лоции Линдаль знал, что подходы к маленькому необитаемому островку очень
опасны. Он весь окружен прерывистым кольцом острых подводных рифов. Но
выбора не было. К тому же Линдаль надеялся, что легкая шлюпка невредимой
сумеет проскочить над рифами. На этот раз ему посчастливилось. Он даже не
заметил, как миновал опасную зону. Вода вокруг стала значительно теплее.
Туман молочной пленкой лежал на воде. Мрачные серо-голубые скалы глядели
неприветливо и отчужденно. Крутые склоны хребта были беспощадно изрезаны
глубокими трещинами и покрыты черными сморщенными потоками застывшей лавы.
Линдаль подумал, что Дарвин, пожалуй, не написал бы "Происхождения видов",
если бы "Бигль" не бросил в свое время якорь в виду этого мрачного и
неприветливого вулкана. От этой мысли стало немножко теплее на душе. Он
знал, что остров на самом деле не так уж гол и неприветлив, как кажется.
Он много лет мечтал об этой экспедиции, прочитал горы книг и журналов, с
закрытыми глазами мог найти Галапагосский архипелаг на карте.
Птичий гомон сделался настолько оглушительным, что в нем потонули даже
пушечные залпы обрушивающегося на берег прибоя. Из 89 видов гнездящихся
здесь птиц 77 не встречаются ни в одном месте земного шара. Линдалю
показалось, что все они слетелись на этот маленький остров, чтобы
приветствовать его, Линдаля, поскорее уверить в своей реальности. Несмотря
ни на что, он был счастлив. Далеко не каждому удается воочию увидеть, как
сбываются мечты.
Линдаль взялся за весла и начал энергично грести к берегу, взглядом
выискивая место, где бы можно было пристать. Он уже ясно видел большое
стадо морских игуан. Доисторические драконы с колючими гребнями грелись на
скалах, забрызганных стремительным прибоем. Морская пена пузырилась и
подсыхала, подергиваясь сухой мыльной корочкой. Тысячи птиц ковырялись в
гниющих черных отбросах, прыгали по базальтовой гальке, высиживали яйца. В
прохладной воде огибающего остров течения резвилась пара морских львов.
Черные, блестящие, точно затянутые в облегающие резиновые костюмы, они
подымали к небу усатые морды, подпрыгивали и исчезали в волнах. Потом вновь
появлялись, подкидывали в воздух сверкающую чешуей рыбку, проглатывали ее
на лету и устремлялись за новой добычей.

Линдаль плыл вдоль линии прибоя. Ему хотелось немедленно пристать к берегу,
разжечь костер, выпить горячего кофе, но подходящего места все не
находилось.
Когда терпение и силы были уже на исходе - он огибал в это время лавовый
мыс, - показалась ровная полоса береговой гальки. Волны накатывались на нее
и, скользя по камням, далеко забегали на сушу, чтобы сейчас же устремиться
назад тысячами журчащих ручейков.
Линдаль крепче сжал саднящими от мозолей руками отяжелевшие весла. Эти
последние минуты, пока он плыл к берегу, показались ему длиннее проведенных
лицом к лицу с океаном. Под днищем загремела галька, и шлюпка замерла.
Линдаль с усилием разжал пальцы. Их щемило от соленой воды. Потом он лег на
дно лодки и, задрав вверх ноги, стал смотреть в небо.
Под самыми облаками, широко раскинув мощные царственные крылья, парил
фрегат. Линдаль закрыл опухшие слезящиеся глаза и заснул. В самое последнее
мгновение он подумал, что долго спать нельзя, а то начнется отлив и его
опять унесет в море и может разбить о гряду обнажившихся рифов. Он даже
сделал усилие встать и выйти из шлюпки, но сон сломил его. Это был тяжелый
сон, очень похожий на явь. Линдалю снилось, что он вылез на берег и, крича
от боли, тащит шлюпку по гремящей гальке подальше от моря. И когда уже
подтащил ее к самому подножыо вулкана и, разгибая онемевшую спину,
оглянулся, откуда-то появился немец в зюйдвестке, со стеком в руках. Играя
стеком, он указал затянутой в кожаную перчатку рукой на море. И Линдаль
понял, что должен тащить шлюпку назад, а потом опять плыть в ней куда-то. И
разбитыми в кровь пальцами он обнял мокрые соленые доски и потащил. А немец
смеялся у него за спиной. И чем больнее было Линдалю, тем громче смеялся
немец. Тогда Линдаль оставил шлюпку, припал к гальке и, собрав последние
силы, вскочил.
Оторопело смотрел он на берег, на подножье вулкана. Солнце близилось к
закату. В гальке свистел и рокотал начинающийся отлив.
Линдаль вылез из шлюпки и с трудом вытащил ее на берег. Тело ныло, в мышцах
при малейшем движении просыпалась ломота. Тупая тяжесть сдавила голову.
Линдаль медленно побрел по влажной гремящей гальке. При каждом его шаге
разбегались по своим щелям юркие пестрые крабики. Зато птицы не обращали на
него ровно никакого внимания. Дрозды вертелись под самыми ногами, реявший в
поднебесье ястреб, очевидно из чистого любопытства, ринулся вниз и,
усевшись невдалеке от человека, начал пристально его разглядывать.
Линдаль обнаружил узенькую ложбинку между двумя лавовыми языками. Цепляясь
руками за шероховатую поверхность, он начал подниматься вверх. Несколько
раз останавливался, ложился и отдыхал.
Появились первые опунции. Их становилось все больше и больше. Линдаль с
удивлением смотрел на большие голубоватые деревья с мясистым, утыканным
острыми шипами стволом. Когда подъем кончился и открылось поросшее лесом
плато, Линдаль облегченно вздохнул. Зеленые густолистые кроны стройных
скалезий, красные стволы пизоний, выглядывающие из буйных папоротников, -
все обещало покой и отдохновение.
Над темно-зеленой кроной леса виднелся подернутый сизым флером кратер.
Линдаль знал, что в кратере находится глубокое и холодное озеро с яркой
голубовато-зеленой водой. Он чувствовал себя вернувшимся после долгой
разлуки на милую полузабытую родину. Все, что он видел вокруг, он видел
впервые. Но памятью детской мечты он узнавал деревья, камни, зверей и
приветствовал их, как старый знакомый. И они отвечали ему. Свешивающийся с
ветвей длинный темно-зеленый мох ласково кивал древней бородой. Птицы
доверчиво позволяли брать себя в руки. Камни были теплы, и море спокойно.
Линдаль улыбнулся, задрав голову к небу, и зажмурил глаза. Потом закричал.
И крик прорвался сквозь воспаленное охрипшее горло. Линдаль быстро
спустился вниз. Порылся в оставленных приливом и высушенных на солнце кучах
мусора и разжег костер. Он сварил кофе, разогрел банку тушенки и, размочив
в воде несколько галет, позавтракал. Все казалось очень вкусным и сочным. К
нему подошел пингвин и, склонив голову набок, стал смотреть. Линдаль бросил
ему кусочек галеты. Неторопливо, с большим достоинством пингвин подобрал
его и, благодарно кивнув рыжим чубиком, удалился. Линдаль залил костер
водой, выкурил сигарету и, спрятав голову в тень огромного базальтового
валуна, заснул.
Около года жил Линдаль на острове. Он охотился на диких свиней, ловил рыбу,
искал черепашьи яйца, варил крабов. Часами бродил он по берегу в поисках
интересных морских животных. Между делом он отрывал от скользких камней
моллюсков или вытаскивал из расселин маленьких осьминогов. На самой опушке
он построил маленькую уютную хижину. В ней всегда было свежо и прохладно.

Нежно пахла красная древесина пизоний. У входа покачивались широкие листья
папоротников.
Каждый день на три-четыре часа Линдаль уходил в море. Где-нибудь над
небольшими глубинами он сбрасывал в воду ультрагидрофон и, надев наушники,
погружался в мир звуков. Он слышал бесперебойное щелканье многочисленных
раков-альфеусов, ритмическое урчание морских петухов, голубиные стоны
горбылей, лай и скрежет ставрид. Порой все эти звуки тонули в привычном
фоне шумов. Линдаль знал, что скрывается за таким "фоном". Мысленно он
видел, как зубы рыб и клешни крабов разгрызаю г и дробят веточки кораллов,
раковины моллюсков - непрерывное заглатывание, жевание, преследование. Но
очень беден мир слышимых человеком звуков. Когда Линдаль включал
преобразователь ультразвука, то всякий раз удивлялся разнообразию
свистящих, жужжащих, воющих, гудящих тонов.
Иногда он сам погружался в море. Спрятав наушники под водонепроницаемым
шлемом и набрав в легкие побольше воздуха, он нырял и осторожно
подкрадывался к рыбам. Наверное, никто в море лучше его не знал, как
общаются между собой рыбы, предупреждают друг друга об опасности, скликают
на добычу.
Линдаль работал очень много, свободного времени у него почти не оставалось.
Но все чаще и чаще он начинал тосковать о людях, о простом разговоре с
людьми. Для него большую роль играл тот факт, что он не может покинуть этот
остров в любой момент, когда ему захочется. Если бы где-нибудь в бухте тихо
покачивался малютка "Галапагос" с полной цистерной горючего, он, Линдаль,
по крайней мере еще год мог бы не думать о цивилизованном мире. Но судна не
было, и Линдаль часто следил за горизонтом, не покажется ли где-нибудь
пароходный дымок. Но дымок не показывался. Только однажды за все это время
он слышал, как на большой высоте гудели самолеты. Он быстро сложил костер
из сухих веток скалезии. Огонь побежал по пропитанной эфирами древесине. В
воздухе разлился запах больницы. Яркие языки пламени притушили звезды. Гул
самолетов затих. И Линдаль долгое время жил надеждой, что его сигнал
заметили. Но прошли месяцы, и никто за ним не приплыл. Линдаль опять ушел с
головой в работу. Он писал статьи для научных журналов, сортировал кассеты
с фотопленкой, препарировал морских животных, заготовлял коренья,
вытапливал жир из огромных слоновых черепах. Но все чаще и чаще, отложив
дела, он неотрывно смотрел на еле заметную бело-голубую линию горизонта.
Чтобы не разучиться говорить, Линдаль беседовал сам с собой. Он
декламировал вслух стихи, драматические монологи, даже сам сочинял
одноактные пьески для двух персонажей. Он постоянно говорил, пока не
пересыхало в горле. Тогда он пил охлажденный сок сладкого папоротника и
снова говорил. Даже погружаясь с ультрагидрофоном под воду, он не
переставал говорить. Рыбы к нему привыкли настолько, что не обращали на
пего внимания. А он кружился вокруг них, подслушивал самые интимные
секреты, тут же выбалтывал их вслух и читал стихи.
Одинокое человеческое тело тихо скользило в призрачной синеве над
колышущимися лесами водорослей, под темными трещинами расселин. Вверху над
ним колыхалась ртуть, внизу мелькали тени птиц, от которых шарахались сонно
стоявшие рыбы. Но человек говорил, и рыбы слушали чеканные строфы Шекспира,
белые стихи Теннисона, завораживающую музыку стихов Киплинга и Суинберна,
странные ассонансы Броунинга. Рыбы выплывали из темных гротов, покидали
пышные рощи водорослей. Человек слушал рыбьи сплетни и говорил, говорил,
говорил.
Плотно позавтракав жареным черепашьим мясом и печеным папоротником,
Линдаль, как обычно, взвалил на плечо ультрагидрофон, взял ласты и
спустился к морю. Дул теплый утренний бриз. Стеклянные водяные блохи
забрались далеко на сушу. Это предвещало непогоду, но Линдаль решил
рискнуть. И без того четыре дня подряд шли дожди. Он с тоской вспоминал о
долгих часах, проведенных в хижине. Линдаль столкнул шлюпку на воду,
вставил весла в уключины и поплыл на подветренную сторону. Когда он огибал
далеко выдающийся в море мыс, всплыло солнце. Море заиграло мириадами
слепящих точек, Линдалю стало тепло и захотелось спать, Он зачерпнул
пригоршню воды и плеснул на глаза. Мир исказился, окрасился в радужные тона.
Далеко в море Линдаль заметил стаю чаек. С пронзительным писком и гортанным
криком они носились над каким-то неподвижным предметом. То садились на
воду, сложив крылья, то опять подымались в воздух,
"Это неспроста, - подумал Линдаль, - похоже, там что-то есть. Может быть,
дохлый кит?"

Он поплыл к месту, над которым кружились чайки. Но это был не дохлый кит.
На поверхности воды колыхалась исполинская зеленая туша кальмара. Животное
умирало. Окраска его из зеленой стала ярко-пурпурной, потом нежно-кремовой.
Время от времени бессильно поникшие щупальца поднимались и пенили воду, как
винты океанского лайнера. В огромных, как иллюминаторы, человечьих глазах
застыла смертная тоска и мука Линдалю казалось, что спрут смотрит именно на
пего с мольбой и надеждой. Но что он мог сделать? Как видно, какой-то
важный орган животного был поврежден, и оно не могло уйти под воду. Чайки
отпевали его заживо. Он, может быть, еще на что-то надеялся, в мольбе
протягивая толстые, как водосточные трубы, щупальца, жалобно разевал
страшный клюв, но чайки уже видели, что исполин обречен.
Линдаль столкнул за борт ультрагидрофон и осторожно вытравил канат, потом
надел очки, укрепил наушники и осторожно нырнул с кормы. Зеленоватая вода
была удивительно прозрачна. Колоссальные присоски с острыми когтями
выглядели еще более страшно, а сами щупальца были толщиной с хорошее бревно.
Здесь тоже готовились к шумному пиршеству. Стаи морских ласточек
проносились у самого хвоста, похожего на оперение торпеды. Золотая макрель
держалась на отдалении, но было видно, что она готова принять живейшее
участие в предстоящем дележе. Уродливая рыба-хирург уже покусывала
угасающего гиганта, а яркий, наглый морской петух ухитрился оторвать
кусочек мяса.
Кальмар принял человека за нового врага. Собрав последние силы, он подобрал
щупальца и бросился прочь. Внезапно вода потемнела и стала мутной. Линдаль
нырнул и, схватив лежащий на песчаном дне аппарат, поплыл вдогонку. Кальмар
ушел недалеко. Выпустив чернильную бомбу, он стал бледным, как призрак, и
Линдаль его не сразу заметил. Вся рыбья шайка была уже тут как тут. Даже
самые пугливые и осторожные рыбы спешили догнать обессилевшее животное.
Увидев невдалеке темно-синюю торпеду, Линдаль подумал, что это акула.
Хищницы обычно не опаздывают на такие пышные похороны, и он уже давно ждал
их. Но это оказался крупный и напористый дельфин. Узнав по ультразвуковому
телеграфу об агонии извечного врага, он не мог отказать себе в таком
удовольствии и приплыл. Не дожидаясь, пока кальмар будет мертв, дельфин
раскрыл зубастую клювообразную пасть и отважно ринулся в атаку. Он схватил
бессильно простертое щупальце и попытался его перекусить. Линдаль не думал,
что у кальмара еще хватит сил на борьбу. Но гигант неожиданно обвил
дельфина сразу тремя щупальцами. Дельфин рванулся, но объятья спрута стали
еще теснее. "Живая собака лучше мертвого льва", - подумал Линдаль и,
вынырнув, чтобы глотнуть воздуха, поплыл на помощь глупому дельфину. Тот
даже не трепыхался, точно кролик в кольцах у анаконды. Линдаль попытался
обрубить ножом самое страшное щупальце, конец которого извивался и пенил
воду. После нескольких ударов это ему удалось. Корчась, как хвост
исполинской ящерицы, щупальце пошло на дно.
На него набросились стаи рыб. Из темной расщелины, извиваясь, выплыл
какой-то темно-пятнистый шарф. Увидев незакрывающуюся набитую зубами пасть,
Линдаль узнал мурену и брезгливо поежился. Из обрубка разреженным дымом
клубилась голубая кровь.
Когда Линдалю удалось обрубить еще одно щупальце и освободить дельфина, тот
уже почти не дышал. На теле его ясно виднелись похожие на лунные кратеры
следы ужасных присосок. Местами эти кровососные банки целиком содрали с
него кожу.
Линдаль обхватил дельфина руками и выплыл с ним на поверхность. Он забрался
в шлюпку, поднял прибор и занялся дельфином. Он хотел привязать его к
шлюпке и доставить на берег. Но, рассудив, что дельфиний жир, пока еще не
сели все батареи, ему не нужен, он решил даровать отважному безумцу жизнь.
Достав иголку с прочной шелковой леской, он зашил наиболее страшные раны и,
дождавшись, пока дельфин проявил первые признаки жизни, шлепнул его по
спине и оттолкнул от шлюпки.
Дельфин лежал на воде, как очумелый, Линдаль осторожно толкнул его веслом.
Дельфин зашевелился и, ударив хвостом по воде, поплыл. Он сделал вокруг
шлюпки круг и пристроился ей в кильватер.
Линдаль заметил, что ветер крепчает, и приналег на весла. Блохи не соврали.
Приближался шторм, и Линдаль торопился домой. Дельфин не отставал от
шлюпки, но человек уже не обращал на него внимания, он громко читал
"Балладу о Тамплинсоне".
И увидал сквозь бред

Звезды, замученной в аду,
Молочно-белый свет.
- Ну, куда ты плывешь, дурак? - спросил Линдаль дельфина. Лодка пересекла
линию подводных рифов, и до мыса было уже рукой подать. Но дельфин все не
покидал своего спасителя. Лишь у самого берега он подпрыгнул в воздух и
поплыл в открытое море, навстречу нарастающим волнам.
Только через три дня океан успокоился и вода посветлела. Линдаль установил
ультрагидрофон у входа в густо заросший небольшими тридакнами грот.
Почувствовав присутствие потенциального врага, раковины захлопнулись и не
открывались до тех пор, пока человек, волоча за собой тоненький красный
провод, не поднялся на поверхность. Вода была теплой, и Линдалю не хотелось
возвращаться в лодку. Он перевернулся на спину и, лениво шевеля ластами,
уставился в чистое утреннее небо. В наушниках стоял тихий свист,
периодически достигавший то высоких, то низких частот. Линдаль закрыл глаза
и отдался ощущению неги, в полной уверенности, что вряд ли услышит сегодня
что-нибудь интересное. Заякоренная шлюпка еле покачивалась рядом.
Сквозь сон ему послышался человеческий голос. Линдаль открыл глаза и
прислушался. Нет, ему не померещилось. Кто-то громко кричал ему в самые уши.
- Ну, куда ты плывешь, дурак? Куда плывешь, дурак? Дурак!
Сердце трепыхнулось и замерло.
- Куда плывешь, дурак? - донеслось из наушников. Линдаль бросился к шлюпке.
В висках у него стучали молоты. Он схватился за борт и, рискуя перевернуть
шлюпку, свалился на дно. Если бы за ним гналась тигровая акула, то и тогда
он вряд ли бы доплыл скорее.
- Куда плывешь, дурак? - продолжало звучать в ушах. Резким движением рук
Линдаль переключил наушники с ультразвука на обычный диапазон.
Все смолкло. Только трещали вездесущие альфеусы да раки-отшельники грызли
каких-то ракушек.
"Значит, я все же в своем уме", - подумал Линдаль и вновь переключил
наушники на ультразвук:
И увидал сквозь бред
Звезды, замученной в аду,
Молочно-белый свет, -
донеслось до него. Причем голос слышался гораздо более явственно и
отчетливо.
"Что за наваждение такое?" - подумал Линдаль. Страх уже прошел. Но тело еще
хранило воспоминание о первой минуте ужаса, заставившего Линдаля с
расширенными побелевшими глазами вскочить в шлюпку. Его трясло, хотя солнце
здорово припекало покрывшуюся пупырышками загорелую кожу.
- И Тамплинсон взглянул назад, - ревел в наушниках ультразвук. - Прощай,
глупыш. Куда плывешь, дурак? Приходи снимать швы!..
- Что? Приходи снимать швы? - закричал Линдаль. - Так это же я сказал на
прощанье глупому дельфину! И стихи мои!
- Стихи мои! - отозвались наушники. Линдаль сорвал с головы шлем и снял
наушники. Кругом была благоухающая тишина. Мелодичный переплеск моря делал
ее еще более глубокой. Он осмотрелся. Примерно в ста футах от шлюпки
резвился дельфин. Он плыл по кругу. Набрав большую скорость, он на
мгновение оставлял в воде борозду, взлетал в воздух и торжественно шлепался
обратно. В густую синеву неба подымались хрустальные фонтаны. Это было как
салют, как торжественная симфония сверкающего на солнце моря.
Линдаль все еще не мог прийти в себя. Он вновь надел наушники и сейчас же
услышал:
- Стихи мои! Куда плывешь, дурак? Сорвал наушники и услышал, как дельфин
шлепнулся белым пузом в воду.

- Это ты говоришь? - спросил Линдаль. Дельфин молчал. Он все так же
деловито кружился возле шлюпки и выпрыгивал из воды,
- Если не ты, то кто? - опять спросил Линдаль. - Может быть, я говорю сам с
собой?
Дельфин плюхнулся у самой шлюпки и обдал Линдаля брызгами.
Заметив, что держит в руках наушники, Линдаль надел их и снова услышал
человеческую речь:
- Куда плывешь, дурак? Увидал в ночи звезды, замученной в аду, кровавые
лучи. Это ты говоришь? Приходи снимать швы!
- Теперь понятно, это он со мной говорит, - Линдаль покорно развел руками.
- В общем ничего особенного, просто говорящий дельфин. Я говорю, а он
повторяет.
- Говорящий дельфин. Говорящий дельфин. Куда плывешь, дурак? - ответили
наушники.
...Так был установлен первый контакт.
Сравнительно просто Линдалю удалось приучить дельфина откликаться на зов.
"Теперь я настоящий Робинзон, - думал он, - у меня есть свой попугай.
Остается научить его произносить со слезой в голосе: "Бедный Персиваль
Линдаль", - и все будет в порядке. Впрочем, ему еще нужно дать имя. Жаль,
забыл, как назвал своего попугая Робинзон..."
Линдаль назвал дельфина Кидом. Получив из рук Линдаля жирного мерлана,
дельфин принял крещение. Он сопровождал Линдаля во всех его морских
поездках. И если Линдаль почему-либо оставался па острове, Кид подплывал к
самому берегу и, качаясь на волнах, ждал.
Порой Линдалю казалось, что дельфин действительно понимает человеческую
речь, а не механически запоминает отдельные фразы. Ответы Кида иногда
бывали настолько удачны, что Линдалю становилось немного не по себе.
С того дня как дельфин обрел человеческий голос, Линдаль перестал изучать
голоса моря. Это сделалось просто невозможно. Мешал Кид. Он непрерывно
болтал. Стоило Линдалю настроиться на ультразвуковой диапазон, как на него
обрушивалась лавина слов. Это была всевозможная смесь из междометий,
восклицаний, морских терминов и стихов. Вначале Линдаль пытался обмануть
дельфина. Он уплывал на наветренную сторону и молча принимался за свои
исследования. Но каким-то безошибочным чутьем Кид находил человека. Линдаль
узнавал об этом заранее. Стоило ему услышать в наушниках приглушенный
расстоянием зов: "Персиваль, Персиваль!" - и он с досадой вытаскивал
ультрагидрофон из воды. А может, и не с досадой, потому что ему была
приятна ласковая приветливость морского зверя.
Как-то он разучил с Кидом диалог Кассио и Яго. Причем более трудная роль
Яго досталась дельфину. А однажды дельфин даже спас Линдалю жизнь. Линдаль
давно выслеживал большого осьминога, поселившегося в глубоком гроте, под
самым северным мысом.
Линдаль всегда был изрядным гурманом. Но здесь, на острове, где заботы о
еде занимали добрую половину времени, его любовь к изысканной кухне
приобрела характер какого-то неистовства. Обнаружив вблизи от берега жилище
осьминога, Линдаль решил во что бы то ни стало его изловить. Мысленно он
уже предвкушал, как сварит из осьминожьей головы черный суп а-ля Спарта, а
щупальца изжарит на медленном огне. Он даже приготовил огромный плоский
камень, на котором можно было бы отбить жесткое и упругое мясо.
Лавовый язык огромным балконом нависал прямо над гротом, но выбраться из
воды на берег здесь было просто невозможно. Оставалось только подплыть сюда
с моря. Линдаль долго греб, преодолевая довольно сильное опоясывающее
течение, пока, наконец, не достиг темной ниши, заросшей полипами и
ракушками. Привыкнув к полумраку, он хорошо заякорил шлюпку и, взяв
острогу, нырнул. Глубина в этом месте не превышала тридцати футов, но из-за
бьющих со дна ключей вода была очень холодной, и оставаться долго под водой
здесь было невозможно.
В сумраке грота нежно опалесцировали оранжевые асцидии, зеленоватыми
точками поблескивали креветки. По заросшей бурыми водорослями стене, шевеля
длинными желто-синими усами, карабкалась лангуста. Осьминога нигде не было.

Очевидно, хозяин ушел, покинул свое жилище и отправился по каким-то
неотложным делам. Линдаль припомнил пословицу, что на безрыбье и рак рыба,
поймал лангусту и, окинув взглядом грот, поплыл к выходу.
Впереди он заметил две серые тени. Они медленно проплывали перед гротом,
растопырив широкие грудные плавники, точно бомбардировщики в вечернем небе.
Линдаль чувствовал, что запас воздуха в легких кончается. Чтобы избавиться
от ощущения удушья, он начал понемногу выпускать изо рта пузыри. Они
уносились вверх, поблескивая, как никелированные шарики. Но это была лишь
секундная оттяжка. Нужно было подниматься на поверхность. Линдаль понимал,
что, как только он всплывет, голубые акулы атакуют его ноги. Секунды
застыли и казались веками. Серые бомбардировщики, не выказывая никаких
агрессивных намерений, неторопливо кружили у выхода из грота. Линдалю
показалось, что в голове у него зажегся какой-то красноватый свет. В глазах
сделалось черно. Грудь раздирало мучительное царапающее удушье. Линдаль
залпом выпустил весь воздух и, уже ничего не сознавая, с втянутым животом,
на последнем пределе, лихорадочно заработал руками. Голова его вырвалась из
воды, как пробка. Не раскрывая плотно зажмуренных глаз, Линдаль глотнул
острый пьянящий воздух. Голова у него чуть-чуть закружилась, по всему телу
разлилась сладостная ленивая истома. Он забыл про акул и про свои
незащищенные ноги.
Когда Линдаль посмотрел вниз, в холодную темно-синюю глубину, то даже
вскрикнул от неожиданности. Прямо под собой он увидел бешено вращающееся
колесо, а несколько поодаль застыли две удивленные, сконфуженные акулы.
Линдаль быстро подплыл к шлюпке, схватился за корму и, сильно оттолкнувшись
ластами, свалился на сухое горячее дно. Вслед за ним из воды выскочил Кид,
несколько раз обернулся вокруг горизонтальной оси и понесся в открытое
море, оставляя за собой еле заметный пенистый след. Линдаль стащил маску и
перевернулся на живот, чтобы скорее согреться. Он смаковал воздух. Точно
пьянящее золотое шампанское, с шумом втягивал его сквозь сложенные
трубочкой губы. В темной воде ниши ходили косые, как корсарские паруса,
плавники.
Линдаль сел за весла и вывел шлюпку из ниши. В глаза ему ударил яркий свет.
В воздухе застыл полуденный зной. Тропическое солнце стояло прямо в зените.
В шлюпке что-то зашевелилось. Линдаль заглянул под банку и с удивлением
обнаружил там лангусту, забившуюся в крохотную быстро подсыхающую лужицу.
Оказывается, он так и не бросил лакомую добычу. Линдаль засмеялся,
...Чтобы не потерять счет времени, Линдаль нарисовал календарь на несколько
лет вперед, и каждый день делал там отметки. Шел уже третий год
одиночества, когда Линдаль опять услышал в ночном небе гул моторов, но
самолеты улетели, прежде чем он успел разжечь костер. Линдаль был в
отчаянии. Целую неделю он не выходил в море, и Кид напрасно ждал его у
берега. Но с той ночи самолеты начали летать все чаще, и Линдалю трижды
удавалось разжечь костры как раз в тот момент, когда эскадрильи проходили
над островом.
Очевидно, летчики все же не заметили его сигналов. Линдалю с большим трудом
удалось победить глухой страх. Он понял, что и в наш двадцатый всемогущий
век человек может заживо сгнить на необитаемом острове. Линдаль начинал уже
серьезно подумывать о путешествии на соседние острова. Он даже принялся
шить парус из брезента, которым были укрыты ящики с продовольствием. Они
уже давно опустели, и Линдаль добывал себе пропитание охотой и рыбной
ловлей.
В поисках добычи бродил он в один из дней по восточной оконечности острова.
Спускаясь к морю, он всякий раз поражался, как резко меняется ландшафт.
После получасовой прогулки по лесу он вышел на совершенно открытое
каменистое плато, которое круто обрывалось к морю. Там среди черных скал и
отшлифованной прибоем пемзы скрывалось одно из последних прибежищ большой
колонии морских игуан.
Во время отлива ящерицы спускаются со скал, чтобы полакомиться водорослями,
оставшимися на берегу после спада воды. Линдалю повезло. Он застал животных
в период спаривания, когда самцы становятся необычайно агрессивными.
Лежбище напоминало гигантскую гладиаторскую арену, вернее, средневековое
ристалище. Обычно самцы выбирают небольшие площадки, где поселяются с
несколькими самками. Если к облюбованному месту посмеет приблизиться
соперник, хозяин становится в угрожающую позу и начинает запугивать. Он
грозно топорщит колючий гребень, разевает красную, как огонь, пасть, долго
кружит на одном месте и ритмично покачивает головой. Если незваный пришелец
не отступает, начинается поединок.

Притаившись за огромным, поросшим золотистым лишайником камнем, Линдаль
следил за двумя готовыми. вступить в драку самцами. Вот, нагнув голову,
соперники устремились друг другу навстречу и, столкнувшись лбами, в
напряжении остановились. Так продолжалось минут семь, пока пришелец не
сдался па милость победителя. Он покорно распластался и застыл в самой
смиренной позе. Победитель даже не прикоснулся к поверженному врагу.
Сохраняя гордый и угрожающий вид, он ждал, пока побежденная игуана уползет
прочь. Эта сцена действительно напоминала те старинные рыцарские турниры,
где противники мерялись силами, но не наносили друг другу увечий.
Линдаль восхитился целесообразностью природы. Он понимал, что игуаны
руководствуются инстинктом сохранения рода, ибо, пустив в ход острые зубы,
они, несомненно, нанесли бы друг другу серьезные ранения. Мудрый инстинкт
дает возможность слабейшему из соперников, обычно молодому самцу,
достигнуть зрелости и полной силы.
Наблюдая за игуанами, Линдаль ни разу не взглянул на море. А он мог бы
разглядеть на горизонте темную черточку. Это на всех парах шел к острову
небольшой серо-голубой миноносец под флагом американских военно-морских сил.
...Оказывается, сигнал Линдаля заметил летчик ночного бомбардировщика,
базирующегося на только что выстроенном аэродроме на острове Бальтра.
Командование военной базы забеспокоилось, решив, вероятно, что необитаемый
остров Эррахуэс сделался прибежищем японских шпионов, и выслало на разведку
миноносец.
Когда Линдаль, ошалев от радости, целовался с янки и перетаскивал в мотобот
коллекции и убогие пожитки, он даже не вспомнил о Киде, Нет, он не забыл о
нем, он просто не вспомнил. Здесь есть большая разница. Человек живет не
только умом, но и сердцем. Сердце Линдаля никогда не забывало о Киде, но
мозг, всецело занятый общением с людьми, общением, о котором он
истосковался до предела, не вспомнил о дельфине.
И лишь когда на миноносце заработали машины и Линдаль последний раз
взглянул на свой остров, он вспомнил о Киде. Линдаль стоял на корме и
разговаривал с молодым капралом морской пехоты. Капрал сидел на корточках,
обхватив обеими руками автомат, и засыпал Линдаля вопросами. Его
интересовало буквально все, что Линдаль ел, на каком месяце одиночества
прикончил последний запас спирта, как обходился без девочек.
Мысль о Киде острой болью отозвалась в сердце Линдаля. Он готов был
кинуться к капитану и умолять его подождать с отплытием или же просто
прыгнуть за борт и вплавь добраться до берега.
- Кид! Кид! Кид! - закричал Линдаль, сложив руки рупором.
И дельфин услышал его. На миноносце не успели еще выбрать якорь, как
Линдаль заметил Кида. Животное не плыло, оно летело на зов. За несколько
футов до корабля дельфин взвился в воздух. Линдаль протянул к нему руки,
пытаясь не то что-то сказать, не то обнять Кида. У самого уха Линдаля
коротко пророкотал автомат. Не закончив красивую параболу, дельфин рухнул в
воду и скрылся под волнами, оставляя на поверхности кипящие красные
пузырьки.
- В самый раз! На взлете, - сказал капрал.
Линдаль издал какой-то хрип и, бросившись на капрала, сбил его с ног.
Ожесточенно, в полном молчании, он бил его головой о палубу. Линдаль не
чувствовал ни того, как его оторвали от лежащего в беспамятстве американца,
ни того, как его сначала долго били ногами, а потом бросили в тесное темное
помещение под самым камбузом.
...Линдаль был уверен, что американец убил Кида. Иначе бы он вернулся на
остров.
В Англии Линдаля никто не ждал. Ведь была получена весть о его гибели. На
песчаной мели пустынного берега Флориды обнаружили перевернутый "Галапагос"
и, не найдя следов Линдаля, решили, что его уже нет в живых. Родители
Персиваля сильно сдали, мать почти ослепла от слез. Жена... Не то чтобы она
нашла себе кого-то другого, просто уже больше не ждала. Не ждала, и все.
Да, если бы Линдаль знал, что Кид выжил, он бы вернулся. Но он не знал.
Линдаль поступил в королевский военно-воздушный флот. Бомбил нацистские
морские караваны. А в 1943 году его сбили над Нормандией.

Вот и вся история про Линдаля...
А Кид остался жив. И все время ждал, что Линдаль вернется. Он и теперь,
наверное, ждет. Вот вы улыбаетесь, а я знаю, что Кид ждет Линдаля.
После того как американцы построили на Бальтре свою базу, Черепашьи острова
перестали быть уединенным местом затерянного первобытного счастья. Теперь
туда часто заходят корабли, да и туристы приезжают. Приезжают они и на
Эррахуэс. И как только к подводной гряде рифов подходит какой-нибудь
корабль, к нему подплывает дельфин. Наверное, он думает, что на этом
корабле возвращается Линдаль. Дельфин пристраивается к носу корабля и
плывет вперед, все время оборачиваясь, точно приглашает следовать за собой.
Он ведет корабль к единственному проходу в рифах, откуда открывается вид на
большой галечный пляж. За это моряки и прозвали его лоцманом.
А что он белый, выдумали писатели. Они сочинили и трогательную историю о
том, как дельфин-альбинос был изгнан из родного стада и приплыл к человеку.
Но Кид не альбинос, он обыкновенный дельфин...
Конечно, можете улыбаться сколько угодно, но поговорите с акустиками тех
кораблей, которые ходят у побережья Центральной и Южной Америки. Они вам
многое могут рассказать! Достаточно появиться около корабля дельфинам,
чтобы гидрофоны уловили их крики. И как вы думаете, что они кричат?..
"Персиваль! Персиваль!" - вот что они кричат. И это не один Кид, а все
дельфины той части Тихого океана. Все дельфины, понимаете?
Вы удивляетесь, потому что вы не натуралист. А будь вы натуралистом или
океанологом, вы бы иначе отнеслись к моему рассказу. Какие б диковинные
вещи я ни услышал о дельфинах, я не удивлюсь. Потому что я знаю, что такое
дельфин. Вы послушайте, что пишут сейчас о дельфинах... Я вам прочту...
Подождите, только найду это место. Ага! Вот оно! Слушайте...
...Мозг дельфинов по весу, строению мозговых извилин, количеству нервных
волокон в кубическом сантиметре очень похож на человеческий. Более того,
как показывают наблюдения, у дельфинов есть сложная система сигнализации,
своеобразный язык. Одинокий дельфин удивительно молчалив; два дельфина
оживленно обмениваются сигналами; когда же их много, они болтают без
умолку. Впрочем, нашим человеческим ушам их болтовня не грозит: дельфины
общаются в ультразвуковом диапазоне. Но слышат они звуки вплоть до частоты
120 тысяч герц, тогда как предел слышимости человека лишь 20 тысяч.
Язык дельфинов отличается удивительной особенностью. Дельфины похожи на
музыкантов, которые, беседуя, аккомпанируют себе на нежной арфе,
подчеркивая мелодией свои слова.
16 апреля 1960 года профессор Джон С. Лилли с помощью электронных приборов
установил, что дельфины обогатили свой лексикон человеческими словами.
Фраза, сказанная Лилли, была повторена дельфином. В ходе дальнейших опытов
выяснилось, что это отнюдь не случайность, дельфины подражали человеческим
словам и даже смеху.
По способности запомнить и воспроизвести непонятное слово дельфины
превосходят детей, попугаев и даже... взрослого человека. Они воспроизводят
услышанное с первого раза и в совершенстве! Что это? Необычайная
способность к подражанию или нечто большее?
Я все чаще начинаю сомневаться... Одним словом, только ли нас, людей, имела
в виду природа, когда задумала создать мыслящее существо?
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Падение сверхновой.
Впервые в жизни Юру посетило волнующее чувство отрешенности и лихорадочной
нетерпеливости, так хорошо знакомое, по его мнению, всем великим поэтам и
физикам-теоретикам.
Юра быстро вскочил с кровати и, тихо ступая босыми ногами по мягкому ворсу
ковра, подошел к окну.
За окном рождалось утро. Оно спускалось с далеких высот в невероятном
зеленом свете, который быстро таял, уступая место пурпурным и янтарным
оттенкам.

Такое утро бывает только в горах. Юра мог бы сказать еще точнее, такое утро
бывает только на высоте 3250 метров над уровнем моря, на небольшой площадке
хребта Западный Тайну-олу, у самой границы с Монголией.
Здесь, в забытом богом и людьми месте, как часто любит говорить Юрин сосед
по комнате Анатолий Дмитриевич Кир-ленков, приютился маленький белый домик
Нейтринной астрофизической лаборатории Академии наук СССР.
Два раза в месяц сюда прилетает вертолет. Он доставляет письма, газеты и
съестные припасы В эти дни здесь бывает праздник - никто не работает. Чаще
прилетать вертолет не может - уж очень далеко забралась Нейтринная от
людского жилья. Но иначе нельзя, если хочешь поймать самую неуловимую
представительницу субатомного мира, частицу-призрак, будь добр исключить
всякие посторонние влияния. Под посторонними влияниями обитатели Тайну-олу
понимают почти все проявления материальной культуры XX века: антенны
радиостанций, динамо-машины, мощные магниты и дым заводов и фабрик, который
окружает наши города никогда не тающим облаком.
Юра смотрит на лазоревые тени от пихт и кедров, на бриллиантовую пыль,
которая курится над снегом, но видит пыль межзвездных бездн, спирали
галактик, рождение и смерть миров.
В горле у него что-то стучит и рвется, а под сердцем тает льдистый и
щекочущий холодок. И Юра понимает, что это пришло оно - вдохновение. Юра
поэт. То есть он инженер-электрофизик, но все-таки и поэт тоже. Юра почти
год работает в Нейтринной, почти год, как он расстался с Москвой, и почти
год он пишет стихи.
Обитатели Тайну-Олу подозревали, что у Юры имеется толстая тетрадь в
клеточку, куда он лунными ночами заносит свои вдохновенные вирши. Но они
ошибались. Юра писал стихи на радиосхемах и кальках; рифмованные строчки,
начертанные его рукой, попадались между интегралами и кривыми распределения
энергии космических лучей...
Стихи у Юры большей частью грустные. Кирленкову они вообще нравятся. Но Юра
знает, что это не то. Есть иная поэзия. Еще не высказанная никем. Но
волнующая и мощная. Где-то вспыхивают сверхновые звезды, где-то гибнут
солнца, сталкиваются галактики. И все они кричат.
Крик их - это потоки энергии, это возмущения полей, которые несутся в
пространстве без границ и без цели. Иногда мы слышим эти крики. Но даже та
ничтожная часть, что дошла до антенн радиотелескопов, - это глубокое
прошлое. Ведь даже свет от дальних галактик летит к нам миллионы лет. Мы
смотрим, как мерцают звезды, а их, быть может, уже давно нет. Лишь только
световые кванты бегут и бегут причудливыми путями космоса.
Как обуздать время? И как все это вылить в стихи? Юра очень веселый парень.
Прекрасный лыжник и шахматист, краснощекий и вечно сияющий белозубой
улыбкой. Но стихи он любит чуть грустные, наполненные философскими
размышлениями о вечном вопросе - смысле жизни. Кажется, этот вопрос для Юры
давно решен. Он с каждым вертолетом получает письма из Москвы от тоненькой
маленькой девочки.
Юра любит возиться в аккумуляторной, учит английский язык для сдачи
экзамена кандидатского минимума, немного скучает по Москве и неутомимо
работает над созданием любительских кинофильмов. Но как доходит до стихов,
Юра становится в какую-то позу. Если любовь - то роковая и со смертельным
исходом, если грусть - то сильнее мировой скорби Байрона и Леопарди. А уж
вопрос о смысле бытия разобран им с такой тщательностью и так оснащен
данными квантовой механики и теории относительности, что старик Фауст,
наверно, сгорел бы от стыда за собственное невежество.
Но сегодня, в это дивное воскресное утро, Юра чувствует, что в нем
рождается настоящая поэма. Такая, которую гениальные поэты выдают
восхищенному человечеству раз в столетие.
Но вдохновение вдохновением, а режим нужно соблюдать. Стараясь не разбудить
Кирленкова, Юра торопливо одевается для получасовой прогулки, берет
кинокамеру и на цыпочках выходит из комнаты.

---

Все кругом умыто солнцем и свежестью. Юра блаженно жмурится и с
наслаждением втягивает ароматный воздух чуть вздрагивающими ноздрями. Он
неторопливо направляется к аккумуляторной. Оттуда открывается изумительный
вид на ущелье. Юра давно собирается, говоря словами того же Кирленкова,
угробить несколько метров прекрасной цветной кинопленки на то, чтобы
заснять, как клубится жемчужный туман, пронизанный золотыми стрелами
восхода. Последние слова принадлежат уже самому Юре.

Но аккумуляторная погружена в синеватый сумрак. "Слишком рано еще", -
думает Юра, неторопливо протирая светофильтры кусочком фланели.
Юра поднял голову и удивленно раскрыл глаза. Не мигая смотрел он прямо
перед собой, ошарашенный и оглушенный внезапной переменой. Стены
аккумуляторной как будто растаяли, они стали полупрозрачными и какими-то
зыбкими, точно струи нагретого воздуха. Все вокруг почему-то стало зеленым.
А где-то далеко-далеко светилось неяркое сиренево-голубоватое пятнышко,
похожее на огненный спиртовой язычок. Постепенно пятнышко стало ярче, четче
обозначились его очертания. Оно уже походило на сиреневую луну, сияющую
где-то в толще огромного аквариума Сам не зная, что он делает, Юра включил
механизм своего "Кварца". Но жужжания кинокамеры он не слышал. Слезящимися
от напряжения глазами Юра видел, как в центре луны появилась рваная черная
дырка, которая потом постепенно сузилась до маленькой круглой точки. А
дальше пошло точно под микроскопом, когда наблюдаешь рост кристаллов.
Дырочка затянулась тоненькой ледяной пластинкой, потом еще одной, еще. Со
всех сторон появлялись пластинки-кристаллы, они выбегали откуда-то сбоку,
мчались друг другу навстречу, наслаивались и утолщались. Вскоре луна почти
совсем исчезла. Она лишь еле угадывалась по сиреневому оттенку,
пробивавшемуся сквозь толщу кристаллов. И в этот миг Юра увидел четкий и
ясный темный иллюминатор и запрокинутую голову человека. Долю секунды видел
Юра это лицо, но запомнил его навечно. Огромные немигающие глаза, высокий
шишковатый лоб и черные впадины щек. Лицо становилось все яснее и четче,
желтый огонь иллюминатора стал оранжевым, потом малиновым, красным, пока
совсем не исчез. И вновь перед Юрой была аккумуляторная, только
ярко-вишневая, как раскаленная металлическая болванка.
Маленький домик, казалось, дрожал, и даже контуры отдельных хребтов
становились неверными и расплывчатыми от этой раскаленной дрожи, которая
постепенно переросла в звук: пронзительный и свистящий гул, который
раскачал горы и упругой волной воздуха толкнул Юру в грудь и покатил по
маленькой площадке станции прямо к обрыву.

---

Кирленков не спал. Сквозь вздрагивающие, притворно сомкнутые веки он видел,
как Юра в одних трусах расхаживал по комнате, как подошел к окну и долго
смотрел на дальние хребты. Когда дверь за Юрой закрылась, Кирленков быстро
сунул руку под подушку, долго шарил там, но ничего не нашел. Тогда он
осторожно поднялся с постели и тихо, на цыпочках, вобрав голову в плечи,
направился к Юриной тумбочке. Быстро выдвинул ящик, ловко выхватил из
блестящей пачки сигарету с фильтром и классическим прыжком рухнул обратно в
постель.
Кирленков часто курил натощак, испытывая одновременно удовольствие и
отвращение. Дым расслаивался длинными волокнистыми пленками, тихо оседал и
уползал под кровать.
Мысли приходили невеселые. Работа не клеилась. С того злополучного дня,
когда Кирленков провалился на диссертации, все шло как-то не так. Конечно,
не очень-то приятно провалиться, но дело было не только в этом. Кирленков
чувствовал, что его личный провал сильно подорвал интерес к теме, которая
была отнюдь не личной собственностью Кирленкова, а принадлежала науке.
Теперь только очень смелый человек решился бы выступить соискателем по этой
теме или же "большой авторитет", которому нечего терять. Это было скверно.
А как хорошо все шло!
Кирленков с удовольствием, даже со смаком изящно и четко математизировал
возможность экспериментальной проверки закона временной четности. Если
задуманный им тонкий эксперимент даст хорошо сходимые данные, это будет
победа. Точнее - первый робкий шаг к победе над временем. И во всем виноват
шеф! Когда Кирленков принес ему только что отпечатанный автореферат, шеф
торжественно достал авторучку с золотым пером и, внутренне усмехаясь над
удивленным лицом, которое, вероятно, было тогда у Кирленкова, зачеркнул
слово "кандидата" и уверенным академическим почерком написал: "доктора".
Кирленков не успел опомниться, как все вокруг него завертелось чертовым
колесом, которое быстро втащило его в свой центр - на кафедру, где он
должен был вместо кандидатской защищать докторскую диссертацию.
И он провалился. Двенадцать - за, четырнадцать - против.
Если бы шеф не зачеркнул тогда слово "кандидата", все сошло бы прекрасно.

Его работа безусловно заслуживала этой ученой степени. Более того: она лишь
чуть-чуть не дотянула до докторской. Но этого "чуть-чуть" оказалось вполне
достаточно - четырнадцать черных шаров.
Но, думая так, Кирленков знал, что хочет обмануть самого себя. И не так уж
виноват шеф, и кандидатская, даже докторская отнюдь не были самоцелью.
Просто он не сумел достаточно убедительно аргументировать необходимость и
возможность будущего эксперимента. Взлетел в облака и, забыв про землю, был
низринут в ущелье. Вот и все. И никто, кроме него, здесь не виноват. С ним
поступили не только справедливо, но и, пожалуй, даже по-товарищески.
Сурово, но по-товарищески.
Он просил докторскую, но не получил даже кандидатской, но он предлагал
эксперимент, и с ним согласились:
"Делай. Твой эксперимент - это дальний поиск. Может быть, тысячи лет
пройдут, пока люди смогут извлечь из него пользу. Но без дальнего поиска не
может развиваться наука. Делай. А там посмотрим. Если твои предположения
оправдаются, что ж, мы сделаем тебя доктором. Важна наука, а не ученая
степень. А если все окажется лишь бесплодным манипулированием тензорами и
интегралами, тебе придется серьезно задуматься над своим местом в науке.
Делай!" - приблизительно так говорили с Кирленковым тогда четырнадцать
черных шаров.
И он понял. Он был благодарен за разрешенный эксперимент. Но вот уже два
года, как Кирленков ничего не может добиться.
"Или точность эксперимента на порядок ниже искомого эффекта, - думает он, -
или... О гадость!" - Кирленков кашляет, так как сигарета догорела и он
затягивается едким дымом горящего фильтра.
В эту минуту начался ураган.

---

Ураган разбудил немногочисленных обитателей Нейтринной слишком рано.
Пронзительный, свистящий гул заставил их вскочить с постели и наспех
одеться.
Не прошло и двух минут, как все собрались в маленькой круглой гостиной.
Зябко поеживаясь и растирая голые руки, растерянно стоял Оганесян, одетый в
лыжные шаровары и белую майку.
Меланхоличный и толстый повар Котенко испуганно таращил голубые глазки,
обычно хитрые и веселые.
- Что же это, в самом деле? - недовольно пробурчал Кирленков; он оглядел
каждого, будто искал виновных.
- Надо выйти наружу, - очнулся от внезапного оцепенения Оганесян и
направился к выходу. Потом, вспомнив о своем туалете, торопливо вернулся к
себе в комнату.
Первыми покинули домик Кирленков и Волобоев, тридцатилетний красавец
доктор. Каково же было их удивление, даже недоумение, когда они не
обнаружили на площадке никаких разрушений. Ведь после того как раздался
этот страшный звук и что-то здорово тряхнуло домик, им рисовалась
совершенно иная картина. Но все оставалось на своих местах. Два кедра,
пихты и лиственница, железная дверь аккумуляторной, ажурные контуры
небольшого радиотелескопа, антенны гравитационных ловушек и проводка,
ведущая к тензорным датчикам, - все было на месте.
- Может быть, обвал? А? - спросил Волобоев, надевая дымчатые очки.
Кирленков не ответил, но сразу же прямо по снегу, чтобы сократить
расстояние, пошел к обрыву. Волобоев все же решил идти по расчищенной еще
вчера дорожке. Не успел он сделать и нескольких шагов, как удивленный
вскрик Кирленкова заставил его изменить первоначальное намерение пойти по
дорожке.
Стараясь попадать ногами точно в оставленные на снегу следы, Волобоев
торопливо зашагал к Кирленкову.
- В чем дело, Дима?

Кирленков вместо ответа протянул ему облепленный снегом "Кварц".
- Юркина камера! Как она здесь очутилась? Кирленков опять ничего не ответил
и, видимо что-то увидев, побежал к обрыву. Волобоев, тихо ругнувшись,
поспешил за ним.
Юра лежал у самого обрыва, обхватив руками замшелый кедровый ствол.
Сцепленные пальцы обеих рук посинели от напряжения, лицо было облеплено
снегом, на левой щеке снег был красный. Волобоев осторожно счистил его
ладонью и увидел широкую лиловую полосу поцарапанной и местами содранной
кожи. С большим трудом они разжали Юрины пальцы и оттащили его подальше от
обрыва.
Волобоев, опустившись на корточки, начал прощупывать пульс. Очевидно,
ничего не прощупав, он задрал свитер с пингвинами и с медведями и приложил
ухо к груди. С минуту напряженно вслушивался, а потом молча поднялся.
Кирленков ни о чем не спрашивал и смотрел куда-то в сторону.
- Если нет никаких повреждений, то все в порядке, просто нервный шок, -
сказал Волобоев и помахал рукой показавшимся на крыльце домика Оганесяну и
Костенко. - Нужно его отнести в дом.

---

Юра в сознание не приходил, хотя Волобоев после тщательного осмотра не
нашел в его организме никаких повреждений.
- Просто шок перешел в сон. Это бывает. Не нужно приводить его в чувство.
Выспится - сам встанет. И не торчите вы все тут! Занимайтесь своими делами.
Лучше свет включите, а то ничего не видно.
Оганесян щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась.
- Это еще что? - Оганесян еще раз повернул выключатель - и опять ничего.
Кто-то безуспешно попробовал зажечь свет в коридоре. Минут через пять
выяснилось, что во всем доме не горит ни одна лампочка.
- Проводка, очевидно, тут ни при чем. Кабель уложен глубоко под снегом, -
рассуждал Оганесян, - значит, нужно проверить в аккумуляторной. Сходите
туда, пожалуйста, Анатолий Дмитриевич.
Кирленков, порывшись у себя в тумбочке, достал оттуда китайский карманный
фонарь и, проверив его, пристегнул к поясу.
- Я с вами, Анатолий Дмитриевич, - увязался за ним Костенко.

---

Световой эллипс, метнувшись по снегу, взобрался на дверь и остановился,
превратившись в почти правильный круг. Дверь в аккумуляторную была заперта.
И это было в порядке вещей, так как Юра отличался аккуратностью. Порывшись
в кармане, Кирленков достал ключ и вставил его в замочную скважину. Хорошо
смазанная дверь открылась почти беззвучно, и они вошли в аккумуляторную.
С первого же шага Кирленков обо что-то споткнулся и направил луч себе под
ноги. Но то, что он увидел, заставило его вскрикнуть и опуститься на
корточки.
- Что? Что там, Анатолий Дмитриевич?
Костенко мог бы не спрашивать. В резком фонарном свете был ясно виден
человек, лежавший на спине и широко раскинувший руки.
Огромный шишковатый лоб с залысинами, черные пополам с сединой вьющиеся
волосы и темные впадины впалых щек.
- Кто это? Зачем он тут? - испуганно шептал добродушный повар, для пущей
уверенности старавшийся прикоснуться к Кирленкову.
Кирленков ничего не ответил и точно так же, как недавно Волобоев, начал
щупать пульс.
Неизвестный был одет для горных условий, мягко говоря, легкомысленно. Белые
парусиновые брюки, легкая рубашка-зефир и сандалии на босу ногу - вот и
все, больше ничего на нем не было.

Уловив слабые биения сердца, Кирленков поднялся:
- Нужно перенести его в дом. Акимыч, сбегай-ка за своим тулупом, а то на
улице холодновато.
Нерешительно пятясь, Костенко вышел из аккумуляторной. Кирленков остался
один с лежащим на полу незнакомцем. Закурив сигарету, Анатолий Дмитриевич
попытался привести мысли в порядок. Однако это было нелегко. В самом деле,
как мог проникнуть незнакомец в совершенно изолированное помещение? Не
говоря уж о том, как он мог вообще оказаться здесь, па площадке Тайну-олу?
Да еще в таком виде. Даже если допустить, что его принес ураган, то и тогда
оставалось непонятным его пребывание в запертой аккумуляторной.
"Впрочем, ураган - это ерунда, - -подумал Кирленков. - Не может же он
утащить человека за тысячу километров! Но тогда откуда этот человек
все-таки взялся? Не иначе, как из четвертого измерения. Только этим в
некоторых детективных романах объясняется убийство в запертой комнате. Но
человек этот жив и если придет в сознание, то сам расскажет".
Эта мысль успокоила Кирленкова, и он, согласно всем рекомендациям
детективного жанра, решил обследовать "место преступления". Анатолий
Дмитриевич совершенно забыл, что отправился в аккумуляторную затем, чтобы
выяснить, почему в доме нет света.
"Все-таки он появился не как бесплотный дух", - подумал Кирленков,
обнаружив на лабораторном столе капельки застывшего олова.
Кроме расплавленных контактов борорениевых дисков, Кирленков обнаружил еще
и другие следы вторжения незнакомца.
Сильнее всего пострадали приборы регистрации космических лучей и стрелочные
индикаторы полей. Все они молчаливо свидетельствовали о какой-то силе,
которая властно заставила стрелки показать невиданные для этих приборов
интенсивности. Стрелки были погнуты, возвращающие спирали смяты.
"Не будь ограничителей, - покусывая заусеницы на пальцах, думал Кирленков,
- эти стрелки показали бы какой-то максимум и сразу же вернулись бы к нулю".
И ему показалось, что даже воздух в аккумуляторной особый, ионизированный и
наэлектризованный. Все говорило о чем-то мощном и неведомом, что ворвалось
сюда ниоткуда, выросло до абсурдных, не поддающихся осмыслению размеров и,
точно надломившись, иссякнув в себе самом, бессильно вернулось к прежнему
положению.
"Но что и зачем? - мучительно думал Кирленков. - Неужели только для того,
чтобы оставить здесь этого по-летнему одетого пожилого и старомодного
человека?"
Он ничего не понимал, у него не было ни решения, ни гипотезы, но еще не
увиденные им чисто внешние признаки властно трогали струны его души,
вернее, интуиции, той удивительной интуиции физика-теоретика, пусть
неудачника, сорвавшегося на слишком оторванной от всего реального
диссертации, но все же чуткой и смелой.
Интуиция уже знала все, но как еще был далек путь к осмысленному пониманию
и решению!
Этот путь был не только далек, но и рискован, ибо как часто мы не слушаем
голоса интуиции, как часто глушим его, отмахиваемся от него! Иначе и
нельзя: это защитная реакция разума против спекулятивного ясновидения и
пустого прожектерства.
Как много нужно знать, чтобы позволить себе всегда следовать голосу
интуиции! Это доступно только великим людям, великим мыслителям и
труженикам.

---

На другое утро все собрались в круглой гостиной. Ее окна, сделанные в виде
фонаря, смотрели на запад. Сквозь них в помещение рвалась синеватая
солнечная дымка, за которой едва угадывались абрисы далеких склонов.
Казалось, что стекла матовые, а за ними ярко, но ровно горят лампы дневного
света.

Все сидели и молчали. Кто неторопливо покуривал, кто задумчиво водил
пальцем по прихотливым узорам древесины на полированном столе, но никто не
собирался начинать. Тогда, по праву и обязанности начальника, решил
заговорить Вартан Цолакович Оганесян.
- Ну, так что же мы, мальчики, с вами скажем? - Оганесян не так легко
подыскивал нужные слова. - Через пять дней прилетит вертолет, и, честное
слово, мне хотелось бы, чтобы мы с вами до тех пор во всем разобрались. А
вам как?
Никто не ответил. Оганесян смущенно и просительно заглядывал в лица друзей.
Он был в неприятном положении. Но никто не приходил ему на помощь. Да и
кому хочется выставить себя дураком? Вот если бы кто высказал хоть
какую-нибудь догадку, тогда бы все заговорили без приглашения. Точно тигры
на кусок мяса, накинулись бы на эту робкую и беззащитную идейку, растащив
ее на волокна. Опровергать всегда легче, чем утверждать.
Оганесян еще раз оглядел всех. Глаза его остановились на Володе Карпове.
- Владимир Андреевич, мы бы хотели знать ваше мнение. - И, не дожидаясь
возражений Карпова, Оганесян подкрепил свою атаку. - Вы наш единственный
специалист по нейтринным поглотителям, и нам хотелось бы услышать, что
скажете именно вы.
Володя мог бы отговориться; в конце концов, при чем тут нейтринные
поглотители? Так уж повелось: все вины всегда валили именно на нейтринные
поглотители. Они были самыми новыми и самыми сложными приборами па
Тайну-олу. Это огромные цистерны, наполненные четыреххлористым углеродом,
снабженные автоматическим устройством для корреляции и прекрасным фильтром
инверсии Арансона - Беридзе.
Володя тихо встал и вышел из укромного уголка, образованного столиком с
приемником и кадкой с китайской розой. Он зачем-то порылся в карманах.
Достав в несколько раз сложенную бумажку, развернул, потом аккуратно сложил
и спрятал в карман.
- Дело в том, товарищи, что я сегодня проявил все пленки и - никакого следа
взрыва сверхновой. - Близоруко щурясь, Володя развел руками.
- При чем тут сверхновая? - тихо произнес кто-то. Все вопросительно
смотрели на Володю. Все так же смущаясь и делая руками десятки ненужных
движений, Володя продолжал:
- Видите ли, поглотители зарегистрировали невиданный по плотности поток
нейтрино. Обычно что бывает? Нейтрино поглощается ядром хлора - тридцать
семь, в результате образуется аргон - тридцать семь и позитрон. Так? Все с
некоторым недоумением слушали. Не дождавшись ответа, Володя сам сказал:
- Так. - И продолжал: - У нас же вышла какая-то петрушка. Всюду следы
аннигиляции электронно-позитронных пар. Можно подумать, что сначала
вспыхнула сверхновая звезда, которая быстро претерпела инверсию и стала
вместо нейтрино излучать мощный поток антинейтрино. Что это было, я не
знаю. Вот... собственно, все, в общих чертах...
И опять Кирленков испытал прилив какой-то очень смутной догадки.
"Действительно, - думал он, - и Володины поглотители говорят о чем-то
родившемся неизвестно откуда, быстро достигнувшем максимума и изжившем
самое себя".
- Что же это могло быть? - неожиданно для себя вслух произнес Кирленков.
- Вы о чем это, Анатолий Дмитриевич? - повернулся к нему Оганесян.
И вдруг Кирленков все понял. Вернее, почти все. И, точно школьник, учивший
дома стихотворение, а в классе позабывший его вторую половину и все-таки
смело декламирующий первые строки в надежде припомнить остальное, Анатолий
Дмитриевич начал говорить. Сначала он видел лишь четко напечатанные строки
своей злополучной диссертации. Остальное являло собой первобытный хаос. Но,
чем дальше он разворачивал свою неожиданную догадку, тем яснее видел, как
плотные массы хаотических мыслей обретают правильную кристаллическую
структуру.
- Перезарядка частиц и прорыв через вакуум возможны лишь при условии
нарушения четкости, - говорил Кирленков, - нужен переход к системе с
обратным течением времени. Не от прошлого к настоящему, а наоборот - от
настоящего к прошлому. Именно так ведут себя нейтрино. Вот смотрите!

Кирленков спокойно подошел к стене, нажал кнопку, и черная карта звездного
неба с тихим жужжанием стала раздвигаться в обе стороны. Меридианальная
щель становилась все шире, наконец появилась большая линолеумная доска.
Кирленков взял мел и начал писать. Когда он закончил свои выкладки и
обернулся, то оказалось, что все давно уже стоят за его спиной.
Безусловно, то, что написал на доске Кирленков, было понятно обитателям
Нейтринной, за исключением, пожалуй, доктора и повара. Но все-таки идея
Кирленкова еще не дошла ни до кого. Нужен был конкретный логический мост от
уравнений к сути дела. И вовсе не для того, чтобы как-то упростить свою
мысль, вроде как бы популяризировать ее, просто она должна была быть
высказана иным языком. Потому что физики труднее, чем кто-либо другой,
находят связь между абстракциями, с которыми им приходится иметь дело, и
действительными явлениями. Просто они меньше других верят в то, что,
покинув лабораторию, могут встретиться с объектом своей работы дома.
Особенно непостижимым это казалось здесь, в Нейтринной, где слова
"лаборатория" и "дом" были однозначны.
Первым очнулся Оганесян:
- Нет, нет... Что вы, это совершенно невозможно! Вы меня простите, Анатолий
Дмитриевич, но вы колдун какой-то, гипнотизер. Заворожили нас, увлекли, так
что и возразить пока нечем... Мысли, знаете, рассыпаются как-то. Уж очень
ошеломительно.
- Когда Гейзенберг предложил свою единую теорию поля, - Володя Карпов,
наверно, впервые в жизни говорил строго и спокойно, не болтая расхлябанно
руками, - то Нильс Бор сразу же сказал, что для того, чтобы быть истиной,
эта теория недостаточно сумасшедшая. У Кирленкова элемент сумасшествия
налицо.
Никто так и не понял, поддерживает ли он Кирленкова или опровергает.
Оганесян что-то неуверенно промычал, покачал головой, потом, склонив ее
набок и прищурив добрый карий глаз, промычал:
- А знаете ли... Так оно и получается, в сущности... - В этот момент он
наверняка сопоставлял известные всем данные с вычислениями на доске. Но,
как только от математических абстракций он мысленно перенесся к незнакомцу
в парусиновых брюках, то сейчас же вскипел: - Ерунда! Совершеннейшая
ерунда! Но что же тогда, я вас спрашиваю! А?
Кирленков мучительно искал недостающее звено. Он видел, что его математика
не убедила товарищей. Они все поняли, согласились с ним, и, если бы на его
кровати не лежал сейчас этот человек, все было бы ясно. Теперь же никто не
решался перебросить мост от решенной научной загадки к необъяснимому
появлению самого обычного человека. Слишком уж такое стечение обстоятельств
было необычно. А может быть, здесь просто глупое совпадение? Нет, не
совпадение. И, сам не замечая того, Кирленков заговорил вслух. Тихо,
медленно и последовательно, точно строя хрупкий домик, он соединял звено за
звеном. Увлекшись, он перестал мыслить математическими абстракциями и
формулировал свои мысли чисто философски:
- А где, собственно, находятся предполагаемые антимиры? Ведь получается
весьма парадоксальная ситуация. Мы говорим о симметрии мира, о том, что
каждой частице соответствует античастица. Но на самом-то деле вокруг нас
есть только несимметричная природа. Чтобы дать хоть какой-то ответ, мы
предполагаем, что антиматерия существует не в нашем мире, а в глубинах
Вселенной, в каких-то далеких галактиках. Это тем легче допустить, чем
труднее проверить А нашему земному наблюдателю почти невозможно обнаружить
антимир. Действительно, пусть мы видим какое-то небесное тело и хотим
узнать, из чего оно состоит: из атомов или антиатомов. Увы, световые волны,
испускаемые телом, этого нам не скажут. И вещество и антивещество излучают
один и тот же свет.
- Даже я об этом знаю, - с нарочитым вздохом произнес доктор.
Кирленков опомнился:
- Простите, я, кажется, увлекся. Но мне бы хотелось изложить свою мысль до
конца.
- Пожалуйста, Анатолий Дмитриевич, - кивнул головой Оганесян, который уже
понял мысль Кирленкова и мог спокойно следить за ее развитием.

- Гениальный Дирак открыл антимир еще в тридцатых годах. Все рассуждения об
антимирах и антивеществе, все дискуссии и надежды, связанные с фотонными
ракетами, основаны в конечном итоге на теории Дирака. Но если мы попытаемся
докопаться до истоков его теории, то увидим, что дираковское исходное
положение - это природа вакуума. Дирак не считает вакуум пустотой. В этом
все дело. Дираковский вакуум - это море, до отказа набитое элементарными
частицами. Но частицы эти тоже необычны. Они никак не воспринимаются даже
самыми совершенными приборами. Но стоит сообщить им огромный запас энергии,
и мы можем выбить их из вакуума, создать материю из ничего. И здесь нет
никакой идеалистической ловушки. Просто частицы в море Дирака обладают
отрицательной энергией. Меньшей, чем нуль! Отрицательная энергия - это
значит и отрицательная масса. Мяч из таких отрицательных частиц от толчка
вперед полетит назад. Все те частицы, которые мы открыли, в сущности,
предугаданы Дираком. И антипротон и позитрон - это всего лишь дырки. Дырки
в пустоте. Мощным ударом энергии мы их выбили из вакуума и получили
античастицы. Вакуум - это туннель из мира в антимир. Из мира плюс-энергия в
мир минус-энергия. Этот минус-мир движется, в нем текут процессы,
совершаются физические взаимодействия и химические реакции. И если, мы
знаем это из астрономии, наша Вселенная расширяется, то та, лежащая за
вакуумом, минус-Вселенная сжимается. Иначе нельзя. В этом блестяще
проявляется закон диалектики, закон единства и борьбы противоположностей.
Этот минус-мир должен жить на встречном времени. Для них, я имею в виду
обитателей бесконечной Вселенной из антивещества, время идет обратно нашему.
Итак, нашей Вселенной всюду - рядом с нами, в нас самих, - возможно,
сопутствует другая, невидимая Вселенная, живущая на встречном времени. В
ней свои, не воспринимаемые нами объекты, но такие же материальные и
реальные, как наши. И, поскольку она подчинена всем известным нам законам
природы, мы когда-нибудь сумеем обнаружить ее экспериментально.
Человек, которого мы нашли в аккумуляторной, оттуда, из этой Вселенной,
живущей на встречном времени. Другого объяснения того, как человек мог, не
открывая двери, оказаться внутри запертого помещения, я не знаю. Моя мысль
подтверждается и другими данными. Это показания приборов в аккумуляторной,
я о них уже говорил. О том, что нейтринные поглотители зарегистрировали
переход антипространства через нуль, свидетельствуют данные, о которых
рассказал нам Карпов.
Кирленков сел. Он ожидал бури, но все молчали. Ошарашенные и убежденные,
протестующие и покоренные его логикой и полетом его мысли.
- Как жаль, что никого из нас не было на улице в тот момент, - огорченно и
тихо сказал Володя Карпов.
- Как - никого? - разом вскричали Оганесян и Волобоев. - А Юрочка?

---

Юра протяжно зевнул, потянулся и открыл глаза. Тело ныло, в суставах
пряталась боль. Было такое ощущение, точно просыпаешься после первой в этом
году лыжной прогулки.
Юра взглянул на часы. Они показывали без четверти двенадцать.
"Неужели проспал?" - испугался он и огорченно почесал щеку. Пальцы его
наткнулись на марлевую наклейку, и Юра вспомнил свое вчерашнее приключение.
Он сел и уже было собрался откинуть одеяло, как взгляд его случайно
остановился на кровати Кирленкова. Там лежал совершенно незнакомый человек
с небритым и усталым лицом. Это лицо показалось Юре таким знакомым, что он
тихо вскрикнул. Но человек не проснулся.
Юра откинулся на подушку, мучительно стараясь вспомнить, где он видел этот
крутой лоб и впалые щеки. Казалось, что стоит еще чуть-чуть напрячься, как
вспомнит, но в самый последний момент, когда, казалось, уже наступало
озарение, мысли расползались, вялые и негибкие. И опять нужно было
возвращаться, что-то припоминать, что-то отбрасывать как несущественное. От
этой мучительной и напряженной работы Юру стало мутить. К голове прихлынул
сухой жар, и Юра был куда-то опрокинут и унесен.
Ему казалось, что он тонет в каком-то багровом болоте. Сколько он ни бился,
никак не удавалось выбраться из засасывающей трясины. Каждое движение
только ухудшало его положение. Вот уже кровавая болотная вода подступила к
самому горлу. Юра хочет схватиться за что-то рукой и не может - ее зажало в
железных тисках.

- Опять бредит, - тихо сказал доктор, опуская Юрину руку.
- А как второй? - спросил Кирленков, кивнув на свою кровать.
- По-прежнему в беспамятстве.
- Как же мы кормить-то их будем? - огорченно развел руками Костенко и
осторожно накрыл салфеткой две чашки бульона с гренками и стаканы с густым
малиновым киселем.
Один за другим все тихо вышли из комнаты. Медленно закрывая дверь, Волобоев
в коридоре обратился к Кирленкову:
- Послушай, Толя, я не собираюсь с тобой спорить. Может быть, ты и прав. Но
ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Ну, пусть твой этот минус-мир
абсолютно зеркален нашему. Пусть там все так же. Даже люди точно такие же.
Пусть они нашли возможность пробиться в наш мир и перестроить, или, как вы,
физики, говорите, перезарядить антиатомы на атомы, чтобы не взорваться
здесь, у нас. Ладно, я верю этому так, на слово верю. Ты объясни мне
другое. Почему у незнакомца рубашка с красной меткой: Л. Ш. и ярлычок
Минской шелкоткацкой фабрики? Это раз. Обрати внимание на его брюки.
Тридцать четыре сантиметра! Теперь таких никто не носит, даже ярые борцы со
стилягами. Да и сандалии - какие когда-то носил мой папа. Почему человек из
антимира носит минскую рубашку и вообще одет так, как одевались дачники лет
двадцать назад? А вообще я целиком за тебя. Тем более, что и в антимире,
судя по его посланцу, тоже страдают гипертонией.
И, насмешливо поклонившись, щеголеватый доктор молодцевато зашагал в
столовую, куда только что перед этим отправился повар.
Кирленков, задумчиво потупившись, тоже пошел в столовую. Уж кто-кто, а он
раньше всех учуял соблазнительный запах мозгов-фри.

---

После обеда спор возобновился. Попыхивая трубкой, Оганесян, которому
хотелось подумать обо всем неторопливо и обстоятельно, попытался примирить
бушующие страсти.
- Помните, - сказал он, - у Чапека есть прекрасная повесть "Метеор". На
больничной койке лежит без сознания откуда-то свалившийся летчик. Он
обгорел, и у него нет документов. Никто о нем ничего не знает. И каждый
конструирует ею историю по-своему. Эта повесть - о различных путях
познания. Религиозная сестра воссоздает историю летчика из ночных
сновидений, доктор - из чисто внешних, физиологических и терапевтических
признаков, ясновидящий... ну, само собой понятно. Но наиболее полную
картину дает писатель, у которого чисто внешние признаки прошли сквозь
призму искусства. Вот, мне кажется, у нас с вами подобная ситуация.
Анатолий Дмитриевич порадовал нас сегодня утром блестящей гипотезой. Я бы
назвал ее рассказом доктора плюс чуть-чуть от писателя и еще меньше - от
ясновидящего. Научная часть гипотезы Анатолия Дмитриевича хоть и спорна, но
блестяща. Этого у нее не отнять. Но вот выводы... Здесь остается только
руками развести. И если чапековский ясновидящий что-то такое все же сумел
увидеть, то здесь... Впрочем, не буду повторяться и умолчу о шитых белыми
нитками местах гипотезы Анатолия Дмитриевича. О них уже говорилось не раз.
Чем, собственно, я хочу закончить свою мысль? Я с нетерпением жду
выздоровления Юрочки. Мне очень хотелось бы знать его мнение. Без
религиозной нянечки мы обойдемся уж как-нибудь, а рассказ писателя нам
просто необходим. А Юрочка у нас не просто писатель - он поэт! Все
рассмеялись. И Кирленков тоже.
- Всецело с вами согласен, Вартан Цолакович, - многозначительно подняв
указательный палец, сказал Володя Карпов, - только одно небольшое
добавление. Дело в том, что рассказ писателя был заключительным аккордом,
когда весь фактический материал уже оказался собранным. У нас же есть еще
один неиспользованный резерв. Я сегодня проявил пленку, которая была в
Юрочкином киноаппарате. Завтра все смогут увидеть заснятый им фрагмент.
Думаю, что он будет интересен. И, хотя этот материал добыт "писателем",
давайте будем его считать приобщенным к научной, фактической стороне
вопроса. Так будет лучше... Больше похоже... Ну, в общем, мне так кажется...
В столовой раздались дружные аплодисменты.
- Если так, то и я выложу все свои карты на стол, - сказал Кирленков. -
Только то, что я вам сейчас скажу, считайте лишь одной из возможных
гипотез. Дело касается инициалов Л. Ш. на рубашке минской фабрики.

В столовой стояла напряженная тишина.
Кирленков продолжал:
- До войны в Минске жил крупный физик, профессор Лев Иосифович Шапиро. Он
занимался так называемым "творящим полем" - осцилляторами вакуума. Он
пропал без вести. Считают, что его убили немцы.

---

Когда потух свет и на экране показались блестящие змеи и молнии
поцарапанной ленты, все затаили дыхание. Но ничего нового по сравнению с
тем, что видел Юра при съемке, фильм не дал. Это сказал сам Юра, который,
несмотря на решительные протесты Волобоева, захотел во что бы то ни стало
сам присутствовать на демонстрации фильма и давать пояснения. Коротенький
обрезок ленты прокрутили еще раз и зажгли свет. Единственным дополнением к
тайне Незнакомца на сегодняшний день было лишь то, что все, в том числе и
сам Юра, узнали, что лицо в огненном иллюминаторе принадлежит именно тому
человеку, который, все еще без сознания, лежал на постели Кирленкова. Вот и
все
- Послушай, Толя, - обратился к Кирленкову Юра, - растолкуй ты мне
подробней о встречном времени. Что-то я здесь недопонимаю.
К Юриной просьбе присоединились все. Кирленков задумался и, немного
помолчав, стал рассказывать.
- Вы помните последний кадр Юриного фильма. Вероятно, в тот момент, когда
он снимался, наш Юрочка уже был сбит с ног, поэтому нацеленная в небо
кинокамера запечатлела весьма тривиальный эпизод: падение кедровой шишки.
Как она падала, вы видели. Теперь мысленно представьте себе, что пленка
прокручивается в обратном направлении. Что будет тогда? Вы увидите, как
притягиваемая землей шишка взлетит в небо. То есть поведет себя точно так
же, как тело отрицательной энергии. По сути дела, поменяв направление
движения ленты, мы изменили направление течения времени. Любое тело, взятое
из нашей жизни, хотя бы этот ключ от аккумуляторной, в мире отрицательной
энергии полетит вверх, как и наша воображаемая шишка. Понятно?
Кто сказал "да", а кто просто кивнул головой, лишь Оганесян, встав с места,
громко предложил:
- А знаете что? Давайте действительно крутить пленку в обратном направлении.

---

Опять на экране прыгали золотые змейки. Потом показалось небо, мохнатая
лапа кедра. Кедровая шишка действительно выскочила из снега и, вознесшись в
небеса, приросла к ветке. Но это уже никого не интересовало.
Ничего необычного здесь не было: пленка прокручивалась в обратную сторону.
Все с любопытством ждали, что же будет дальше.
На голубом фоне неба виднелись нерезкие и туманные силуэты дальних кряжей.
Все было как-то неестественно наклонено к линии горизонта. Потом кедр
качнулся, куда-то переместился и все увидели раскаленную металлическую
глыбу - домик аккумуляторной. Вишневый накал сменился пурпурным, потом
оранжевым. Дом начал едва заметно вибрировать, точно хотел скорее
излучиться в свет. Частота колебаний постепенно увеличилась, и все с
удивлением увидели, что домик аккумуляторной начал таять, как тает
брошенный в воду оранжевый кристалл хромовых квасцов. Наконец, когда
контуры аккумуляторной едва стали угадываться, зажглось пятно
непередаваемого красного оттенка. Это был какой-то иллюминатор. Цвет его
постепенно менялся, точно этот иллюминатор выплывал из инфракрасной части
спектра в зону видимого света.
И, когда иллюминатор зажегся чуть желтоватым, соломенного оттенка светом, в
нем резко и четко обозначилось лицо Незнакомца. Глаза его были закрыты,
подбородок энергично вскинут вверх. Скорее это напоминало скульптуру, чем
лицо живого человека, такая была в нем сила экспрессии. Постепенно свет в
иллюминаторе менялся в сторону ультрафиолетового конца спектра. Странное
превращение претерпевало и лицо Незнакомца. Обратное прокручивание выявило
не замеченные ранее детали. Сначала исчезли или, может быть, просто стали
прозрачными волосы, потом кожа. Некоторое время был виден чисто
анатомический портрет - сухожилия, мускулы, вены. Потом изображение стало
похоже на рентгеновский снимок - череп и неясные тени постепенно тающих
тканей. Наконец исчезло и это. И только в иллюминаторе полыхал странный
спиртовой огонь.

Вдруг стекло иллюминатора стало расслаиваться. В нем возникали какие-то
неглубокие дырочки, от которых во все стороны летели отколотые пластинки.
- Точно кто-то стреляет по толстому кварцевому стеклу, - прокомментировал
происходящее на экране Володя Карпов.
То, что Володя принял за дырки от пуль, все сильнее углублялось в слой
иллюминатора, пока там не образовалась маленькая черная точка. Вокруг нее
молниями побежали трещины. Что-то невидимое ворвалось в иллюминатор.
Спиртовой огонь качнулся, точно под сильным порывом ветра. И внезапно все
озарилось мертвенным зеленым светом. В этом свете стала видна внутренность
какой-то тесной сферической кабины. Кабина держалась на экране лишь доли
секунды, но все заметили, что она была пуста, лишь на стенках ее колючим
огнем вспыхивали зеленые блестки. Лента кончилась. Оганесян поднялся со
своего места и включил свет.

---

Четверг прошел в напряженном труде. До прибытия вертолета оставался только
один день. А нужно было успеть ликвидировать все нарушения и поломки в
приборах, вызванные неожиданным вторжением Незнакомца. По крайней мере,
необходимо было выяснить, что можно починить здесь своими силами, а что
придется отослать на вертолете или выписать с главной базы. Ничего нового в
этот день обитатели площадки на Тайну-олу не узнали - некогда было даже
поговорить. Один только Юра слонялся без дела, так как строгим приказом
Оганесяна и доктора был отстранен от всяких работ. Единственное, что ему
разрешили, - это дежурить у постели Незнакомца, который так и не приходил в
сознание Но это было не так уж интересно. Читать не хотелось. Тысячи
вопросов буквально жгли язык, но все были так заняты, что Юрины попытки
заговорить встречали только раздраженный протест. Оставалось лишь бродить
по комнатам и смотреть в окна, что Юра и делал
Наконец ему повезло. Кирленков, утомленный перетаскиванием разряженных в
результате появления Незнакомца аккумуляторов, вошел в дом, чтобы умыться и
немного передохнуть. Он был мгновенно атакован Юрой, вылившим на него весь
накопленный запас вопросов и нетерпения.
- Я знаю, что ты думаешь, Толя, знаю! - Юра говорил торопливо, чтобы не
дать Кирленкову отговориться ничего не значащей фразой. - Ты думаешь, что
Незнакомец - это доктор Шапиро. Это, в конце концов, легко установить на
Большой земле. Дело не в том. Ты мне вот что ответь. Если это он и каким-то
образом он сумел создать дираковский вакуум, то как он мог жить там? А?
- Где - там?
- В мире минус-энергия. Ведь если он перезарядил каждую элементарную
частицу всех атомов своего тела и ушел в антимир, то это было, как ты
говорил вчера, в сорок первом году. Так? А как же он жил там двадцать лет?
Что ел? Чем дышал, почему не обтрепал свой дачный костюм?
Или ты полагаешь, что там есть мир, полностью подобный нашему?
Юра еще продолжал бы засыпать Кирленкова вопросами, если бы тот умоляюще не
поднял руки вверх:
- Хватит, Юрочка, хватит. Не все сразу. Прежде: то, что ты сейчас сказал,
сказал и придумал именно ты, а не я.
- Но ведь ты думаешь именно так!
- Что я думаю, знаю только я один. Тебе я отвечу лишь затем, чтобы ты
понял, как необходимо физику знать теорию относительности.
- Я знаю.
- Нет, ты не знаешь. Ты учил ее - этому я охотно верю. Но не более. -
Кирленков взглянул на часы и встал. - Пойдем в гостиную, посидим четверть
часа, покурим, и я тебе немного расскажу.
- В классической ньютоновской физике, - начал Кирленков, попыхивая
сигареткой, - соотношения "раньше", "позже", "одновременно" всегда
считались абсолютно не связанными ничем с выбором системы отсчета. Эйнштейн
отчасти ликвидировал эту несуществующую абсолютность. Наряду с событиями,
последовательность которых во времени по-прежнему не зависела от системы
отсчета, появилась новая категория событий. Мы называем их
квазиодновременными, то есть ложноодновременными. Каждое из этих
квазиодновременных событий при смене системы отсчета может превратиться из
предшествующего в последующее или одновременное. В сущности, любые два
события либо квазиодновременны, либо квазиодноместны К чему я это говорю? А
вот к чему. Допустим, все было так, как ты только что сказал. Заметь:
именно ты, а не я! Юра согласно кивнул

- Так вот, - продолжал Кирленков, - допустим. Незнакомец ушел через
дираковский вакуум где-то около Минска, а вернулся в наш мир на Тайну-олу.
Здесь явное нарушение одноместности. Почему? Да потому, что тот мир не
может быть полностью зеркален нашему. Ты вошел туда в одно место, а вышел в
другом. Вот и все. Такие же превращения могут быть и со временем. В
сущности, можно допустить, что он появился у нас в мире вчера, а в этот мир
вошел завтра.
- Ну, уж это ты того через край хватил
- Ничего не хватил. Вот послушай. Допустим, у нас есть два события - А и Б.
А - это выстрел охотника, Б - это смерть подстреленного им зверя. Наоборот
вроде никак нельзя. Ведь если в какой-нибудь системе отсчета ружейная пуля
попадет в тело зверя и причинит ему смерть раньше, чем она вылетела из
ружья, - все наши представления о причинности оказываются вверх ногами. Это
даже не индетерминизм, а вообще черт те что. Получится, что в одной системе
отсчета волк умирает потому, что в него выстрелили, а в другой - ружье
выстрелило потому, что он умер. Нелепица! И действительно, никакая наука не
может допустить, чтобы следствия предшествовали своим причинам. Для этого
нужно невозможное; чтобы пуля летела быстрее света. Вот в этом все дело. В
скорости. Свет обогнать нельзя. Но приблизиться к скорости света - отчего
же нет? Значит, если мы увеличим скорость почти до световой, у нас,
во-первых, причина остается причиной, а следствие - следствием и ничто не
нарушится, а во-вторых, сузится промежуток времени между причиной и
следствием. Понимаешь? Здесь и весь секрет. Незнакомец ушел в мир
встречного времени. Он ушел из нашей системы отсчета в другую. Это для нас
в его отсутствие прошло двадцать лет, а для него могли пройти неделя, день,
час. Я не знаю точно, сколько. Понял теперь?
- Ты все-таки молодец, Толик! - Юра обнял Кирленкова. - Ты гений. Что бы
там ни было, правда все это или ошибка, но ты гений.
Кирленков высвободился из его объятий, взглянул на часы и встал. Потом
неожиданно улыбнулся, ткнул Юру пальцем в живот и пошел к двери.
- Когда станешь академиком, Толя, возьми меня к себе.
- Ладно, возьму.
- Но я найду еще доводы против твоей гипотезы. Так и знай! - крикнул ему
вслед Юра.

---

- Ну, научные работнички - столяры и плотнички, давай, давай! -
поторапливал их Юра.
Работать ему еще не разрешали, и он увязался за Кирленковым и Карповым в
аккумуляторную.
Кирленков молча и сосредоточенно паял. Как художник над какой-то
абстрактной мозаикой, склонился он над панелью с перепутанными жилками
проводов и разноцветными цилиндрами сопротивлений, выискивая одному ему
понятные нарушения в схеме.
В другом углу за высоким лабораторным столом застенчиво приютился Володя
Карпов. В руках у него гудело пламя кислородной горелки и молочным светом
лучилось раскаленное стекло кварцевого баллона.
А Юра размашистыми шагами ходил от стены к стене. Нараспев читал стихи
Блока, Уитмена и свои собственные, время от времени приставал, но вообще
вел себя вполне прилично. Во всяком случае, Кирленков еще не предпринимал
попыток от него избавиться.
Все устали. Кирленков - от напряженного высматривания дефектов своей
полупроводниковой мозаики, Володя - от яркого кварцевого света, Юра - от
себя самого.
Кирленков выключил паяльник, Володя завернул вентили подачи газов, а Юра
просто закрыл рот и присел на краешек стола. Кирленков достал из
холодильника две бутылки кефира, потом, взглянув на Юру, потянулся за
третьей.
Взболтав кефир и проткнув пальцем тонкую жесть, Юра опять начал говорить:

- Ну хорошо! Как будто всем все ясно, все обо всем договорились. Но я не
согласен. Учти, Толя, сейчас я говорю с тобой не как физик с физиком, а как
литератор с физиком.
Кирленков, чуть приподняв бровь, взглянул на Юру.
- Да, Толя, именно как литератор! С точки зрения литературы наша повесть
идет по пути наименьшего сопротивления. И это мне не нравится. Ну посуди
сам. Человек из антимира сваливается ни куда-нибудь, а именно в нашу
аккумуляторную, чтобы талантливый физик Кирленков мгновенно все разгадал.
Зверь бежит на ловца! Почему твой профессор оказался именно здесь, а не
где-нибудь в комнате начальника милиции, или в зале для игр детского сада
или еще я не знаю где? Почему он попал туда, где тайну его появления легче
всего сумеют разгадать? Это что, случайность или необходимость? Мы же все
физики, диалектики и детерминисты. Ну?
Кирленков с интересом слушал Юрину речь. Юра начал говорить просто так,
чтобы не молчать, но постепенно сам увлекся своими литературными
возражениями: внимание Кирленкова только подливало масло в огонь.
- Никакой писатель, - Юра восторженно простер руку вверх, - не строил бы
таким образом сюжет повести, а физик не видит ужасающей дыры в состряпанном
им объяснении! Да, с точки зрения нас, писателей, этот человек не имеет
права быть из антимира, поскольку антимиром интересуешься ты. Dixi! - Юра
гордо смотрел на поверженного во прах, как ему казалось, Кирленкова.
Неожиданно в разговор вмешался Володя Карпов:
- Этот человек, если он пришел сквозь дираковский вакуум, должен был
оказаться здесь с гораздо большей степенью вероятности, чем где-нибудь в
любом другом месте.
- Почему? - Вопрос был задан Юрой и Кирленковым одновременно.
- Потому что он и Толина установка добили вакуум с двух сторон. Это вроде
взаимопомощи. Вот... потому... Я, видите ли, уже думал над этим. Правда, не
с тех позиций, какие отстаивает Юра, Просто с точки зрения философских
категорий: необходимость и случайность. Так вот, здесь - необходимость, а
не случайность. Я даже кое-что прикинул на бумажке.
Карпов протянул Кирленкову свой блокнот. Юра слез со стола и склонился над
Кирленковым, но тот досадливым жестом отогнал его на более далекое
расстояние.
Минут десять в аккумуляторной стояла тишина. Потом Кирленков возвратил
Володе блокнот и восхищенно сказал:
- Здорово! Здесь то, чего мне не хватало раньше.
- Я знаю, Толя, - Карпов смущенно вырисовывал в воздухе вензеля, - здесь
именно тот оператор Гамильтона, из-за которого тебя тогда срезал Беловидов.
Но у тебя не было обоснования его применимости, не было граничных условий.
А я их получил экспериментально и совершенно случайно, когда чинил твои
борорениевые диски. Это, в сущности, твои данные... Возьми...
Кирленков отстранил блокнот:
- Нет, Володя, спасибо, но нельзя. Это твое самостоятельное решение, я не
могу.
Под действием противоположно направленных сил блокнот упал на пол. Юра
подхватил его и начал листать. Но Кирленков прикрыл листы ладонью.
- Все равно ничего не поймешь, стихоплет. А если поймешь, то напишешь
статейку в "Технику - молодежи". Постой, постой... Как же ты напишешь? Ага!
Вот так: "Мир и антимир. Они как два неуловимых друг для друга призрака
взаимно пронизываются. Один для другого служит дополнительным источником
поставки частиц. Они спасают друг друга от разжижения. Один физик, идеалист
и церковник, как-то с точностью до одной штуки подсчитал число элементарных
частиц во Вселенной. Его ограниченному богоискательскому мозгу никогда не
понять, как слаба эта теория. Ведь число частиц - это понятие
статистическое. На самом деле наш мир и антимир постоянно обмениваются
частицами высоких энергий".
Кирленков замолчал, собираясь с мыслями, потом продолжал:

- "Что же случилось у нас? Мы (ты так и напишешь "мы") включили генератор
искривления пространства. Борорениевые диски создали гравитационный
потенциал, который как бы, если говорить популярно, понизил энергетический
барьер между противоположными мирами. Это вызвало флуктуацию полей. И
созданный в минус-мире вакуум начал перемещаться именно к этой точке с
наименьшим скачком энергии. Вопреки литературному сюжету, потенциал
перемещался по пути наименьшего сопротивления, стремясь достигнуть уровня с
минимальной энергией. И, пусть простят нас литераторы, мы не виноваты, что
в потенциале сидел наш герой..."
Кирленков был прерван заливистым хохотом. Это смеялся Юра. Он только что
пережил эволюцию от непонимания к догадке, от восхищения - к восторгу. Но
заключительным этапом был юмор, и Юра смеялся. Стараясь что-то сказать, он
только корчился и заикался:
- Ха-ха-а-а-а! Не напишу - флуктуа-а-а-ация! Не на-пи-шу... так...
Пока он смеялся, Володя подошел к Кирленкову и, указывая на блокнот, сказал:
- Толя, возьми. Ведь все-таки это сработала твоя установка. И сей факт не
может умалить даже то, что пришла неожиданная помощь от
минус-энергетического потенциала. Просто нужно усилить мощность на входе, и
диски зарегистрируют всякую временную инверсию без постороннего
вмешательства. Ты оказался прав. А мне это не нужно. Через месяц-два я
заканчиваю свою работу над поглотителями. Поэтому возьми... И знаешь что?
Сделай статью за твоей и моей подписью и отошли ее в "Успехи физики". Тогда
твоя совесть будет спокойна.
Кирленков пожал протянутую Володей руку.
РАССКАЗ ЮРЫ.
Было раннее и свежее утро. Кристально чистое, с мокрой от росы травой,
какое бывает только ранней осенью. Профессор, одетый в легкий костюм, сидел
перед камином и жег бумаги.
Немецкие танки прорвались к узловой станции, и город оказался отрезанным.
Эвакуироваться не удалось, и профессор должен был уйти к партизанам. Но
прежде необходимо было уничтожить все следы того замечательного открытия,
которому были отданы лучшие годы жизни. Ничто не должно достаться врагам:
ни приборы, ни формулы. Вот вспыхнул и скорчился лабораторный журнал, том
уже отпечатанного, но еще не подписанного отчета. Нужно было спешить, немцы
могли нагрянуть сюда с минуты на минуту. У профессора были сведения, что
гестапо уже два года интересуется этой уединенной загородной лабораторией,
поэтому неудивительно, что немцы прежде всего поспешат именно сюда.
"Вот и все!" Профессор швырнул в огонь последнюю бумажку, которая быстро
почернела и свернулась. Оставался лабораторный стол. Все это нужно было
разбить и бросить в огонь. И главное - эта камера... Точно огромная
океанская батисфера, стояла она, прикрученная к массивному железобетонному
фундаменту, уставившись на профессора циклопическим глазом кварцевого
иллюминатора.
"Ее и взорвать-то будет не так просто, - подумал профессор. - Этого,
впрочем, будет вполне достаточно". - Взгляд его остановился на двух ящиках
тротиловых шашек. На ящиках лежала аккуратная бухта детонирующего шнура,
картонная коробочка с капсюль-детонаторами, две коробки спичек, плоскогубцы
для обжима детонаторов и даже саперный нож, чтобы сделать косой срез на
шнуре.
Профессор нагнулся и начал вынимать шашки из первого ящика. Они смотрели на
него, такие ручные и совсем нестрашные. Вот коричневый кружок из бумажной
наклейки. Его нужно проткнуть, под ним отверстие для детонатора. Все
правильно, все так.
Профессор взглянул в окно и остолбенел.
У самой опушки он увидел большую машину. С бортов спрыгивали темные
фигурки, отбегали немного в сторону и выстраивались в колонну. Потом от
колонны отделилась другая группа, человек в десять, и направилась прямо к
лаборатории. Профессор схватил бинокль. Он ясно видел грязно-зеленые шинели
и висящие на груди автоматы. Рядом с солдатами шел офицер в черном френче,
шитом серебром, в фуражке с очень высокой тульей. Профессор видел, как
гнутся под сапогами огромные луговые ромашки, как лакированный носок
брезгливо сшиб ярко-оранжевый мухомор.

"Они будут здесь минут через пять. Я явно не успею". - Профессор быстро, но
не лихорадочно направился к распределительному щиту. Включил рубильник.
Загорелась контрольная лампочка.
"Слава богу, что есть энергия", - подумал он и включил еще два рубильника.
Загудели трансформаторы, напружив свои медные шины, по которым текла
энергия высокого напряжения. Ожили стрелки приборов. Одна из них медленно,
но неуклонно ползла к красной черте. Профессор опять взглянул в окно. Немцы
были уже почти возле самой ограды. Тогда он кинулся к двери. Два раза
повернул ключ. Потом подбежал к столу для химических анализов и, напрягши
все силы, стал пододвигать его к двери. На пол посыпались колбы, бюретки,
промывалки. Зазвенело и затрещало под ногами стекло. Едкой струен вытекала
кислота из аппарата Киппа, но профессор ни на что не обращал внимания, он
двигал стол. В этот момент ленивая стрелка достигла красной черты. Раздался
негромкий хлопок, и на боковой поверхности сферической кабины обозначилась
невидимая ранее дверца. Она раскрывалась все шире и шире, а между тем в
коридоре уже послышался топот. Немцы разбегались по помещению.
Говорят, что в минуту смертельной опасности перед человеком проносится вся
его прошлая жизнь. Профессору же неожиданно открылось будущее. Было ли это
внезапное озарение или просто смутное чувство, которое не передать словами,
но он ясно увидел чадящие трубы Освенцима, горы сплетенных и искаженных тел
на дне осклизлой ямы и волосатые руки с засученными рукавами, которые с
размаху бьют оземь грудных детей.
И еще он увидел себя, пожилого доброго человека, для которого весь мир
сузился в библиотеку любимых книг, в высокую кафедру, с которой он читал
свои лекции. Еще недавно он мог бы сказать, что люди добры и стремятся к
знаниям, а самое большое добро на земле - это помогать людям в их
стремлениях. И ничто не могло разуверить его в этом. Но секунда подвела
итог. Она вобрала в себя ночные далекие зарева, очереди за хлебом,
заклеенные крест-накрест окна. Все, что он читал раньше в газетах,
представилось ему сейчас и придвинулось близко и ощутимо. Те, кто пришли
сюда, чтобы убить его, вчера сжигали книги и устраивали облаву на людей,
которые виноваты лишь в том, что у них иная форма носа. Это они изгнали из
страны Эйнштейна... Теперь они здесь. И человек, для которого до
сегодняшнего дня ничего не существовало, кроме науки, вдруг ощутил детскую
обиду. Он страстно позавидовал молодым бритоголовым парням, которые,
сдвинув на бровь выжженные солнцем пилотки, прошли недавно мимо него. Уже
тогда, когда в воздухе остались лишь тонкая, как пудра, пыль и отзвук песни
"...вставай на смертный бой...", он впервые пожалел о своей старости.
Теперь же он ясно понял, что идет такая борьба, перед которой все отходит
на задний план. Забудь это все и сражайся! Остальное потом. Когда - потом?
Когда ты уничтожишь тех, кто посягнул на твою землю, на твою науку, на все
то, что отличает человечество от муравьиной кучи.
Никогда профессор не думал о том, что вырванная им у природы тайна могла бы
стать могучим орудием войны. Но сегодня он горячо пожалел, что ежедневно
отрывал от своей работы шесть часов на сон. Если помножить эти часы на дни
и годы, то уже давно он смог бы закончить ее. И тогда в руках его страны
оказалась бы сила, способная мгновенно швырнуть любые орды фашистов в
бездну небытия.
И еще увидел профессор синее высокое небо. Ласковое небо, которое заслоняет
от людей звезды и далекие галактики. И это хорошо, что оно заслоняет их.
Нельзя вечно думать о том, что лежит за гранью постигаемого. Людям нужно и
просто так, бездумно, смотреть на медленно плывущие облака, лежа в густой и
высокой траве, где стрекочут кузнечики. Людям нужны красота, смех и
беззаботность. Отдых тоже нужен людям. Глубокий отдых после тяжелой работы.
Такой отдых придет, когда они окончательно очистят мир от скверны, отстоят
свое право на смех и на синее небо. Вот сейчас он уйдет из жизни. Кажется,
какое дело ему до того, что будет через момент? Но уйти с сознанием, что
вот эта грязно-зеленая саранча надолго обосновалась на земле, значит, уйти,
сдерживая готовое разорваться от боли сердце. Самое важное для него сейчас
- это поверить в великую власть справедливости, которая неизбежно
восторжествует.
Не раз мрачные изуверы заставляли человечество блуждать впотьмах, не раз
слабые духом шептали, что это навечно, но всегда приходило завтра. И
профессор на какую-то долю секунды увидел алый солнечный луч.
И в тот момент, когда первый приклад обрушился на дверь, ведущую в
лабораторию, за профессором захлопнулась другая дверь, ведущая в антимир.
Дверь дираковской кабины.

Когда немцы ворвались в лабораторию, она была пуста. Только гудели
трансформаторы и вспыхивали электронные лампы. Да в огромной круглой камере
светился иллюминатор. Офицер велел тщательно обыскать всю комнату. Один из
немцев, заглянув в светящийся иллюминатор, увидел запрокинутое лицо с
впалыми щеками. В лаборатории начался переполох. Приклады застучали по
гудящему металлу огромной сухопутной батисферы, по неподдающемуся
прозрачному материалу иллюминатора.
Офицер в эсэсовском мундире вырвал у одного из солдат автомат и дал очередь
по иллюминатору. Брызнули отколотые чешуйки стекла, по комнате затарахтели
пули.
Тогда эсэсовец стал бить прицельно в одно и то же место, с каждой пулей
выбивая осколки слоистого стекла. Когда опустел магазин, он знаком
потребовал другой автомат и продолжал стрелять. Наконец стекло не выдержало
и лопнуло. Почти абсолютный вакуум всосал в себя весь воздух. Окна в
лаборатории лопнули. Раздался взрыв. Но это не был взрыв тротила или
пороха, это был взрыв изменившейся кривизны пространства - взрыв гравитации.
Все, что находилось в лаборатории, было искалечено и искажено. Застыв в
неестественных позах, повсюду валялись трупы в немецких мундирах. Батисфера
же была пуста. Лишь внутри нее вспыхивали и угасали зеленые звезды
аннигиляции. Немцы опоздали. Профессор уже был там, где его не могла
коснуться ничья рука нашего мира.
СТРАНИЧКА ИЗ ДНЕВНИКА ЮРЫ
17. 3. 19.. года. Суббота. Сегодня прилетит вертолет. Вчера, по требованию
товарищей, написал рассказ. Они говорили, что, хотя им уже все ясно,
необходимо восполнить некоторые детали. А это может сделать только
искусство. Поскольку по аналогии с повестью Чапека последнее слово должно
было принадлежать писателю, они сказали, чтобы это сделал я. Не знаю,
удалось ли мне, но я очень старался. Я даже пытался перевоплотиться в
своего героя, как это делают все великие писатели. Мне, правда, больше
хотелось написать об этом поэму, но товарищи большинством голосов
проголосовали за прозу. За поэму был только Толя Кирленков.
После того как я прочел свой рассказ, опять были споры, Но уже не
принципиальные, а только в деталях. Если раньше наши споры можно было
сравнить с тропическими ливнями, то теперь это был лишь грибной дождик. Все
теперь сводилось к одному: как профессор - после моего рассказа уже не
говорили Незнакомец, а только профессор - сумел вернуться назад, если немцы
разбили иллюминатор и испортили вакуум? А может, они и не разбили
иллюминатор и то, что кто-то принял за брызги стекла под ударами пуль, на
самом деле что-то другое? Здесь пока можно только гадать. Неясно еще и
другое: почему появление профессора в запертой аккумуляторной
сопровождалось такими световыми эффектами. Но здесь, как сказал Кирленков,
нам вообще не разобраться до тех пор, пока мы не научимся сами создавать
дираковский вакуум. В том, что мы научимся его создавать, никто не
сомневается, так как профессор сегодня впервые открыл глаза. Он даже
произнес одну фразу: "Мы победим" - и вновь потерял сознание. Это случилось
час назад, уже после того, как я написал свой рассказ, чем я очень горд и
все остальные - тоже.
Так что последнее слово все-таки принадлежит не писателю, а жизни. Тем
более, что она еще впереди. Нам очень много предстоит узнать и понять. Как
хорошо жить!
Но пора кончать, Я уже слышу, как в небе стрекочет наша стрекоза. Побегу
встречать. От мамы и Галочки очень давно не было писем. Целых две недели.
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Фигуры на плоскости.
И все же к концу дня они, не сговариваясь, пересекли невидимую границу
района своих исследований и зашагали к Каньону. Михаил шел за Яном, антенна
за его плечами покачивалась. Они спустились вниз, прошли несколько
поворотов. Внезапно Ян остановился и воскликнул:
- Смотри!
- Каток, - сказал Михаил.
То, что возникло перед ними, напоминало искусственное сооружение. Гладкая,
глянцевитая, словно покрытая тонким слоем лака, молочно-белая лента как бы
вытекала из песка и уносилась прочь, пропадая в извивах Каньона.

Бесконечные пески Анизателлы - и вдруг эта полированная поверхность...
Ян сделал шаг вперед.
- Осторожно, - сказал Михаил.
- Это оно блестело, - не то спрашивая, не то утверждая, сказал Ян.
Он ступил на "каток", но не смог сделать и шагу - так было скользко. То же
самое произошло с Михаилом. Их ботинки из губчатого металлоэластика, в
которых можно было спокойно взобраться на крутую ледяную горку, скользили,
как беговые коньки. Ян упал на руки, но они разъехались, и он звонко
стукнулся шлемом о гладкую поверхность. Михаил видел сквозь силикотитановое
стекло гермошлема, как сморщилось лицо Яна.
Понемногу они приноровились к фокусам плато. Передвигаться по нему можно
было, медленно и осторожно поднимая ноги. В общем это выглядело довольно
смешно.
Друзья развеселились. Они падали, поднимались, хохотали, подзадоривали друг
друга. Естественная при встрече с неизвестным скованность исчезла.
Напряженные вначале нервы расслабились, наступила разрядка...
И вот тогда произошло неожиданное.
Плато зажглось. Оно горело неярким глубинным светом.
- Что бы это могло означать? - недоуменно спросил Михаил. - Сей феномен
требует тщательного исследования.
- Но мы, кажется, завтра улетаем? - улыбнулся Ян.
- Да, но...
С этого "но" для них начались трудные дни.
С одной стороны, им было ясно, что делать им на Анизателле нечего, план
выполнен, работа закончена, а с другой... Нельзя было покинуть планету, не
попытавшись разгадать тайну плато.
Бесплодными оказались все попытки отколоть хотя бы кусочек стекловидного
вещества, из которого состояло плато. Равнодушно и непоколебимо
противостояло оно и высокотермальной огненной струе и пневматическому буру
с коронками из борилла. Ян и Михаил трудились изо всех сил, но не смогли
оставить на "катке" ни единой царапины.
Они заметили еще одну странную особенность плато. Когда поднималась
песчаная буря и небо затягивалось мглой, поверхность плато оставалась
чистой и светлой. Точно кто-то сдувал с него каждую песчинку.
Но когда они убедились, что радарная и сонарная локация не дала никаких
результатов, а гамма- и корпускулярное эхолотирование показали нуль
глубины, они просто растерялись.
- Здесь что-то неладно... - сказал Михаил.
- Что же?
- Как тебе сказать... Очевидно, что плато необычайно инертно и не реагирует
ни на какие внешние воздействия. Это с одной стороны...
- А с другой - плато все же светится! - воскликнул Ян.
- Именно. Оно светится, причем свечение его тоже носит сложный характер.
Вначале мне казалось, что оно не зависит от внешних условий, но теперь...
- Ты что-нибудь придумал?
- Как тебе сказать?.. Это еще не мысль, скорее ощущение. Ты помнишь, в
первый раз оно стало светиться примерно минут через двадцать после того,
как мы начали свою возню на его поверхности?
- Я не смотрел на часы.

- Я засек время. Свечение началось на двадцатой минуте и продолжалось, пока
мы там находились. Зато второй раз плато "зажглось" на пятой минуте, а в
третий - сразу же как только мы на него ступили.
- Ну и что?
- Пока ничего, - сказал Михаил, - слушай дальше. Ты же сам проверял спектр
этого свечения и сказал, что...
- Я не обнаружил в линейчатом спектре ни одной характеристической линии.
- Вот-вот, - с удовольствием подтвердил Михаил, - это не тот свет, к
которому мы привыкли. Это нечто воспринимаемое нами как свет...
- Но момент начала свечения не так уж произволен, - задумчиво заметил Ян.
- Похоже, что так. Но этого мало. Я сопоставил интенсивность свечения с
некоторыми нашими экспериментами и получил интересную зависимость.
Оказалось, что при попытке бурения плато интенсивность увеличилась на два
порядка, при воздействии плазменной струей - на семь порядков, в других
опытах оставалась без изменения!
- Вот как, - прошептал Ян, - значит, оно все же реагирует.
- Да. Но реакция эта глубоко специфична. Она выражается только в изменении
этого злополучного свечения, все остальные свойства сохраняются неизменными.
- Да, любопытно. Что же нам делать?
- Будем наблюдать. Посмотрим, как изменится свечение сегодня, - заметил
Михаил.
Ян первым увидел на плато следы. Они тянулись вдоль ближнего "берега",
петляли, замыкались в круг. Это было так похоже на следы рыболова,
выбирающего место для очередной лунки, что Ян ахнул:
- Ну и ну...
- Интересно, - пробормотал Михаил, ускоряя шаг.
Они быстро спустились вниз. И только тогда они увидели, что следы эти не
совсем обычны.
- Странные следы, - сказал Ян, - не следы, а только внешние контуры следов.
- Это наши следы?
- А то чьи же? Вот твои, а эти мои, поменьше.
- А ну, поставь ногу. Только осторожно, не поскользнись.
Ян неуклюже приблизился к ближайшему контуру и наступил на него ногой.
- Да, это твои следы!
- А вот следы твоих рук! - радостно воскликнул Ян. - А здесь ты приложился
затылком!
- Зато эти восьмерки оставил твой зад, - хмуро заметил Михаил, вспомнив
первый день знакомства с плато.
Они замолчали, внимательно оглядывая разукрашенную фигурами поверхность
плато.
- Смотри, звезда!
Действительно, на "льду" была очерчена звезда неправильной формы. Она
напоминала косматое солнце.
- Это след от нашей плазменной струи.
- Похоже.
- А вот след пневмобура, - заметил Михаил. Он вытащил транспортир и положил
его на "лед". Поднял транспортир - на поверхности плато зеленым огнем
горело полукружие. Затем цвет контура стал изменяться. Он становился
оранжевым, фиолетовым, голубым.

- Ну-ка, уйдем отсюда, - внезапно сказал Ян. Михаил внимательно посмотрел
на него и кивнул головой. Они сошли с плато и присели на песок.
- Это непонятно, - сказал Ян. - С чем же мы имеем дело?.. Перед нами
вещество с необычайными свойствами.
- Вещество?
- Что ты хочешь сказать?
- Ничего. Просто ставлю под сомнение категоричность твоей характеристики.
Продолжай.
- Итак, перед нами вещество, - упрямо повторил Ян, - которое проявляет
диковинные свойства. Мы столкнулись с особым, доселе неведомым химическим
состоянием материи...
- Либо с ее особой формой.
- Да.
- Что ж, возможно. Возможно и то, и другое, и третье, чего мы не знаем.
Твое предположение в какой-то мере подкрепляется фактом исключительной
инертности плато. Я лично склоняюсь к мысли, что перед нами новая форма
материи. Наши приборы бессильны получить какую-либо достоверную информацию.
Взять хотя бы нуль глубины, показываемой эхолотом. Это же чушь какая-то!
- И этот свет...
- Одним словом, чудеса. Но я о другом. Ты говорил об инертности плато, я же
обратил внимание на его реактивность.
- Это свечение?
- Угу. На наших глазах произошло интересное явление...
- Эволюция свечения?
- Именно. Сначала свечение изменялось количественно. Оно усиливалось при
увеличении мощности воздействия и со временем стало быстрее реагировать на
наши манипуляции. Сейчас характер свечения качественно изменился: возникли
контуры. В реакции плато произошел потрясающий скачок. Случилось в общем-то
маловероятное событие - изменился тип химических реакций.
- Не вижу ничего удивительного.
- Если бы мы имели дело с веществом пусть даже диковинных свойств, реакции
не изменились бы при повторных одинаковых воздействиях. Магнит ведь всегда
магнит. Плато - это система, которая способна перестраивать, изменять
взаимодействия с внешней средой. Знаешь, что это такое?
- Ну?
- Информационное устройство, созданное либо вымершими жителями Анизателлы,
либо звездными пришельцами.
- Во-во! Договорился-таки до фантастики... Мне остается только восхититься.
Но я думаю, что твою гениальную идею можно экспериментально проверить.
- Как?
- А как проверяют машины подобного рода? Задают вопросы, получают ответы, -
сказал Ян, вставая.
- Для этого надо знать, где у этой машины ввод и по какой системе она
запрограммирована.
- Пустое. Это и так очевидно. Вводом является вся плоскость плато. Она же
реагировала на соприкосновение. А код, код... - Ян нахмурился. - Код может
быть двоичным, - решительно сказал он
- Что ж, можно попробовать. Раз плато узнает форму, любые два предмета
различной конфигурации могут служить...

- Сигналами "да", "нет". Можно взять ту же расческу и транспортир.
Они возвратились к плато.
- Что мы спросим?
- Дважды два - четыре, разумеется...
- Она считает, - наконец сказал Михаил, - и хорошо считает.
- Да, соображающее плато, - Ян помолчал и добавил: - Даже жутко немного.
- Погоди, - быстро сказал Михаил, - давай зададим ей задачу посложнее,
пусть подсчитает площадь круга.
Но плато повело себя очень странно. Вместо площади круга оно выдало длину
окружности, вместо площади треугольника - длину его периметра, вместо
объема шара - опять же длину окружности эквивалентного диаметра.
- Какое-то дефективное мышление, - сказал Михаил.
Они задавали десятки задач по определению объемов пирамид, конусов, кубов,
но каждый раз плато упрямо сообщало длину ломаной линии, окаймляющей
основание стереометрических фигур. День близился к концу.
- Хватит на сегодня, - сказал Ян, - Пойдем...
- Послушай... А что, если оно двухмерное? - спросил Михаил, когда они
подходили к ракете.
- То есть как это?
- Я подумал об этом, как только увидел следы.
- Но почему?!
- Ты же сам заметил, что оно не может пересечь границу... А потом... потом
ему недоступна стереометрия.
- Но и на плоскости оно решает только задачи, связанные с периметром.
- Вот именно! Для него недоступно понимание площади.
- Чушь!
- А ты, ты сам можешь увидеть хотя бы простейший куб сразу, со всех сторон?
- Могу. - Ян остановился. - Впрочем, погоди...
- В том-то и дело. Ты никогда не увидишь больше трех граней! А теперь
вообрази, что это плато - плоская вселенная двухмерных существ, которые не
только не могут передвигаться в третьем измерении, но даже не способны его
вообразить. А вот мы с тобой, нормальные трехмерные парни, попав на плато,
тоже вступили в их мир. Понимаешь?
- Так вот откуда контур! Всегда только контур Мы для них лишь подошвы,
плоскости, непосредственно соприкасающиеся с плато... Да, но почему им
недоступно понятие площади плоской фигуры?
- Потому что эта фигура замкнутая! Они же способны видеть или еще как-то
ощущать одни линии, лежащие на их плоскости. Любой предмет представляется
им только в виде линий. У них не может быть понятия фигуры. Ведь для этого
им бы пришлось хоть чуть-чуть приподняться над плоскостью, а это значит
уйти в третье измерение. Если вообразить, что одно из этих существ
поднимется над плоскостью, то оно совершенно уйдет из мира других ему
подобных существ, скроется, исчезнет неизвестно куда. Понимаешь? - Он почти
кричал.
- Выходит, что когда мы убирали с плато предметы или передвигались сами, то
тоже исчезали для них самым непостижимым образом?
- Конечно!
- Черт возьми! Тогда понятно, почему приборы вели себя так странно. Если
нет глубины, бурение теряет всякий смысл. И прочность тоже. Ведь все это
атрибуты трехмерного мира.

- Вот-вот, - перебил его Михаил. - Центр фигуры для них совершенно
недоступен! Его просто не существует в их мире, поскольку и самую фигуру,
такой, какая она есть на самом деле, они увидеть не в состоянии.
- Это же страшно интересно... даже если ты ошибаешься! Как жаль, что пора
улетать!
- Меня беспокоит одна мысль, - тихо сказал Михаил. - Об этом даже думать
неприятно... Что, если где-то есть какие-то другие существа, которые так же
непостижимы для нас с тобой, как мы для этих... двухмерных?
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Возвратите любовь

---

Авт.сб. "Ярмарка теней". М., "Детская литература", 1968.
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 October 2000

---

Весь офицерский, сержантский и рядовой состав
получат эрзац-копии своих возлюбленных. Они их
больше не увидят. По соответствующим каналам
эрзац-образцы эти могут быть возвращены.
Хемингуэй
Алые звездочки - на свежую стружку. Кап-кап-кап... Бартон нагнулся,
чтобы не испачкаться. Теплые струйки побежали веселее. Наступило какое-то
сладковатое изнеможение. В голове застучал дизель, к горлу подступила
тошнота.
Он опустился на колени и осторожно прилег. Перевернулся на спину и
уперся подбородком в небо. Как можно выше, чтобы остановить кровь. Во рту
сразу же стало терпко и солоно. Голубой мир тихо закружился и поплыл. Он
еще чувствовал, засыпая, пыльную колючую травку, и острые стружки под
руками, и подсыхающую кровь на верхней губе. Но сирены уже не услышал.
Подкатила санитарная машина. Его осторожно положили на носилки и
повезли. Еще в пути сделали анализ крови, измерили температуру, подсчитали
слабые подрагивания пульса.
Когда через четыре часа Аллан Бартон очнулся в нежно-зеленой палате
военного госпиталя, диагноз был таким же определенным, как и постоянная
Больцмана: "острый лучевой синдром". Впрочем, чаще это называли просто
лучевой болезнью или белой смертью, как выражались солдаты охраны.
В палате стояла пахнущая дезинфекцией тишина. Изредка пощелкивали реле
регулировки температуры и влажности и сонно жужжал ионоозонатор.
- Он не мог облучиться. Ручаюсь головой. - Эти слова майор медицинской
службы Таволски повторял как заклинание. - Последние испытания на полигоне
были четыре дня назад. Я сам проводил контроль людей после. У Бартона, да
и у остальных тоже, разумеется, все оказалось в порядке. Вот в этом
блокноте у меня все записано. Здесь и Бартон... Двадцать шестого июля,
одиннадцать часов... показания индикатора - норма. А после ничего не было.
- А он не ходил на полигон потом? - спросил главный врач.
- Это был бы законченный идиотизм!
- Вы полагаете, что именно эту причину мне следует назвать генералу? -
Главврач иронически поднял бровь.
- А ведь нас с вами это не касается. Пусть сам доискивается.
- Я уверен, что в этот момент он уже создает следственную комиссию.
- Совершенно согласен, коллега. Скажу вам даже больше: именно в этот
момент он включает в комиссию вас.
Таволски достал сигареты, и главврач тотчас же нажал кнопку
вентилятора.
- Что вы уже предприняли? - спросил главврач, устало вытягивая вперед
большие, с набухшими венами руки.
- Ввел двести тысяч единиц кипарина... Ну, температура, пульс, кровяное
давление...
- Нужно будет сделать пункцию и взять срез эпидермы.
- Разумеется. Я уже распорядился. Если бы знать, что у него поражено!
Можно было бы попытаться приостановить циркуляцию разрушенных клеток.
Главврач молча кивал. Казалось, он засыпает. Тяжелые веки бессильно
падали вниз и медленно приподнимались.
- Когда вы сможете определить полученную дозу? - Вопрос прозвучал сухо
и резко.
- Через несколько дней. Когда станет ясна кинетика падения белых
кровяных телец.
- Это не лучший метод.
- А что вы можете предложить?

Главврач дернул плечом и еще сильнее выпятил губу.
- Надо бы приставить к нему специального гематолога. А?
- Разве что Коуэна?
- Да, да. Позвоните ему. Попросите от моего имени приехать. Скажите,
что это ненадолго. Не очень надолго.
- То есть... вы думаете?.. - тихо спросил Таволски.
- Такое у меня предчувствие. Я на своем веку насмотрелся. Плохо все
началось. Очень плохо.
- Но ведь это только на пятый день!
- Тоже ничего хорошего. - Главврач покачал головой. - Какая у него
сейчас температура?
- Тридцать семь ровно.
- Наверное, начнет медленно повышаться... Ну да ладно, там увидим. - С
видимым усилием он встал из-за стола и потянулся. - А Коуэну вы позвоните.
Сегодня же. А теперь пойдемте к нему. Хочу его еще раз посмотреть.
1 августа 19** года. Утро. Температура 37,1. Пульс 78.
Кровяное давление 135/80
Бартон проснулся уже давно. Но лежал с закрытыми глазами. Он уже все
знал и все понимал. Еще вчера к нему в палату поставили батарею
гемоцитометрических камер. Если дошло до экспресс-анализов, то дело плохо.
Кровь брали три раза в день. Лаборанты изредка роняли малопонятные фразы:
"Агглютинирующих сгустков нет", "Показались метамиэлоциты".
Во всем этом был какой-то грозный смысл.
Бартон почувствовал, как Таволски взял его руку. Подержал и положил
назад на одеяло.
- Ну, и что вы нащупали, Эйб?
- Вы не спите, Аллан? Наполнение хорошее. Как вы себя чувствуете?
- Престранно, майор. Престранно.
- Что вы имеете в виду?
- Не знаю, как вам объяснить... Понимаете, такое ощущение, будто все
это сон, наваждение. Я смотрю на свои руки, ощупываю тело - ведь ничего не
изменилось, нет никаких видимых повреждений. Да и чувствую себя я вполне
сносно. Только легкая слабость, но это же пустяки. Чашечка кофе или
немного сухого джина с мартини - и все как рукой снимет. Так в чем же
дело? Почему я не могу подняться? Кто сказал, что мое здоровое тело
прошито миллиардами невидимых пуль? Кто это знает? Почему я должен в это
верить? Я больше верю своему телу. Оно такое здоровое с виду. Разве не
так? И тогда я приподымаюсь, сажусь на постель, подкладываю под себя
подушку. И медленно приливает к щекам жар, затрудненным становится
дыхание, холодный пот выступает на лбу, горячий пот заливает горло. Мне
делается так плохо, так плохо... И я падаю обратно на постель и
долго-долго не могу прийти в себя. Все изменяет мне, все лжет. Мое тело,
память, логика, глаза. Вот как я чувствую себя, Эйб. Престранно чувствую.
Теперь вам понятно, что значит престранно?
- Я все понимаю, док. Но вы не должны так больше делать.
- Не должен? Что не должен? Чувствовать себя престранно не должен?
- Я не о том. Вам нельзя подыматься. Нужно только лежать.
- Зачем?
- Вы же умный человек, док. Гениальный физик! Мне ли объяснять вам,
зачем нужно лежать?
- Да. Объясните, пожалуйста, зачем. Мне непонятно. Я обречен, а мне
нужно лежать. Какой смысл? Впрочем, к чему этот спор, я все равно не могу
подняться. Какая престранная штука, эта невидимая смерть! Ты ничего не
чувствуешь, ничего не знаешь, но ты уже обречен. Часы заведены, и мина все
равно взорвется. Будешь ты слушать врачей или нет, мина все равно
взорвется. Так-то вот, Эйб... Расскажите лучше, что там нового на базе.
- Господи, что там может быть нового! Все ужасно обеспокоены, очень
сочувствуют вам. Хотят вас видеть.
- Не надо. Я не хочу никого видеть.
- Понимаю. Но вы напрасно себя отпеваете. Вот увидите, все окажется не
таким уж страшным. Мы вас подымем... Прежнего здоровья у вас уже, конечно,
не будет, но мы вас подымем. Ничего угрожающего пока нет.
- Скажите честно, Эйб, сколько я схватил?
- Не знаю, Аллан. Не знаю! Мы ведь понятия не имеем, где и как это
произошло. Откуда же тут знать дозу?.. Погодите немножко, все скоро
прояснится.
- Ну примерно, Эйб, примерно! Больше или меньше шестисот?
- Ничего не могу вам сказать. И притом, откуда вы знаете, что шестьсот
рентген - смертельная доза?
- Читал.
- Ерунда это. Все зависит от вида излучения и от того, какие органы
поражены. Я знал одного. Он поймал тысячу двести... Выкарабкался. А
другой, у него всего... В общем, не забивайте себе голову дурацкими
мыслями. Может быть, вы бы хотели увидеть кого-нибудь из близких? Скажите.

Я сообщу.
- Нет, Эйб. Спасибо. У меня нет близких, с которыми мне бы хотелось
повидаться... теперь. Потом - не знаю, а сейчас - нет, не надо.
- Принести вам что-нибудь почитать? Это развлечет вас. Я назначил вам
капельное вливание глюкозы на физиологическом растворе. Довольно
утомительная процедура. В это время лучше всего читать. Хотите
какой-нибудь детектив?
- Спасибо, Эйб. Принесите лучше фантастику. Она не только отвлекает от
болезни, но и от работы тоже. Создает эффект присутствия. Точно ты все еще
всемогущий теург-исследователь, а не полутруп. Нам, физикам, все время
надо подсовывать какую-нибудь работу. Простой для нас опасен. Фантастика
очень удачный эрзац. Достаньте мне фантастику, Эйб.
2 августа 19** года. Ночь. Температура 37,2. Пульс 78.
Кровяное давление 137/80
У меня нет близких, которых бы я хотел увидеть здесь? У меня нет
близких?! А Дениз? Отчего так кружится голова? Пространство свертывается в
трубу и вытягивается в конус. Как гулко и звонко здесь эхо! Скорее в этот
тоннель из световых колец. Скорее назад. И я увижу Дениз.
Сверкает ночь. Горят, переливаются, мигают газосветные трубки реклам.
Многоэтажные отели залиты светом. Они кажутся прозрачными, как желтые,
чуть затуманенные кристаллы. Безлюдно шоссе. Пустынен и темен пляж.
Сказочный лес из поникших конусов. Это спущены разноцветные тенты. Где-то
играет музыка. И в такт ей бухает гулкий прибой. Слева от нас казино и
ночные бары. Ветер приносит запах духов и гниющих фруктов. Справа - черный
провал океана и пляж, который кажется затонувшим. Еле видны огоньки судов
на внешнем рейде. Моргает белый циклопий глаз маяка. А мы идем по
затененной листвою дороге. Мимо разноцветных огней и освещенных витрин,
вдоль призрачного пляжа.
Но вот дорога раздваивается. Освещенный рукав сворачивает к океану. Это
путь на пирс. И, влекомые властной традицией, мы идем в черноту, чтобы
целоваться под фонарем, угасающим в мутно-зеленом островке светлой воды.
Мы одни на дороге, но там мы не будем наедине. И все же идем, словно
притянутые магнитом.
На пирсе старик рыболов. Он ведет над бездной длиннющее удилище. Стайка
узких темных рыб приплыла на огонь. Они качаются в молочно-зеленом прибое,
потом исчезают в черной, как нефть, воде и вновь возвращаются, пересекая
рожденную раскачивающимся фонарем границу. А старик суетится. Мечется по
пирсу, перевешивается через перила. Он без устали водит удилищем, но рыба
клюет так редко. Он ловит на живых креветок. Я бы сам поймался на такую
наживку, а глупая рыба не хочет. Вся стая качается на волнах, ослепленная,
завороженная. Исчезает под пирсом и опять появляется. У старика на животе
противогазная сумка. В ней еще трепыхаются пять рыбок. Он показал нам их,
и глубокие морщины на его лице разгладились от детского счастья. Он
доволен, полночный рыбак.
Океан разбивается о сваи в мелкие брызги. Соль и свежесть тают на наших
губах. Скамейки и шезлонги залиты водой. Головы неподвижно застывших
парочек тоже сверкают влажным блеском.
Мы уходим назад, в темноту. И я вижу в конце аллеи яркую малиновую
точку. Мы почти бежим, чтобы, задыхаясь от смеха, увидеть еще одного
ночного сумасшедшего - продавца жареных орехов, раздувающего угли в
дырявой железной жаровне.
Потом, держа в руках горячие, благоухающие дымом пакеты, опять спешим в
темноту, чтобы броситься на еще не остывший песок. Я вырываю ямку и
осторожно опускаю туда горящую зажигалку. Вот наш крохотный островок среди
ночи, в которой утопает мир. Красноватые отблески ложатся на лицо Дениз. А
тени под глазами становятся еще чернее и глубже. Три черных провала: глаза
и рот. Мы плывем через вечность - два маленьких теплых комочка, вдруг
поверивших в сказку. Нам кажется, что мы приблизились к великому таинству
и тоже будем вечны и наша любовь останется вечной.
Я сказал ей потом: "Три года". - "Целых три года!" - сказала она.
"Всего три года", - поправил я. Подумать только, через одиннадцать месяцев
истекает срок моего контракта... Не истекает - истекал. Теперь время
остановилось, и контракт пролонгирован до Страшного суда.
Я нигде не писал о Дениз. Ни в одной из анкет. Для военного ведомства у
меня нет невесты. Иначе бы с нее сняли молекулярную карту. Теперь, даже
если захочу, мы никогда не увидимся с ней. Юридически она посторонний
человек. А посторонним лицам нечего делать на секретной базе. Ее даже не
пустят в зону, если она каким-то чудом узнает обо мне и захочет приехать.
Но она не узнает. Писать отсюда можно только близким родственникам, а
Дениз - постороннее лицо. Ее адреса нет в спецреестре на пункте связи.
Если я напишу ей письмо, его все равно задержат. Вот какой ценой
приходится расплачиваться за отказ от молекулярной карты. Даже о том, что
меня не стало, она узнает только год спустя. Но все правильно. Иначе уже
завтра утром я бы увидел у своей кровати молекулярную копию. Куклу,
которая может ласкать и лить слезы. У нее тугая теплая кожа, тот же голос
и смех, та же привычка натягивать чулок, выбросив вперед ногу. А ты ведь
так одинок здесь, так истосковался. И ты не заметишь подмены. Ты не
успеешь за две недели короткого счастья заметить обман. И кукла простится
с тобой, и ты поцелуешь ее холодную, мокрую щеку. Прощай, прощай! Прощай,
уникальный дорогостоящий автомат, ты никогда не разгласишь стратегических
секретов!

К нам на далекий полигон, где беззвучно и невидимо взрываются
нейтронные бомбы и гамма-люстры, иногда приезжают женщины. Раз в год на
две недели. Мне кажется, что все они куклы. Иначе почему же потом мужчины
так горько и тупо пьют в одиночку? Напиваются вдрызг, разливая, как воду,
"красную лошадь"? Отводят глаза, презирая самих себя, люто и остро
тоскуют?
А быть может, все это не так и к ним приезжают настоящие женщины, из
плоти и крови? Молекулярные копии производят лишь в самых экстренных
случаях. Интересно, то, что случилось со мной, - это экстренный случай?
И все же, наверное, это нужно испытать самому, прежде чем пытаться
понять тех, других. Я не верю, что можно повторить и Дениз. Нельзя же
вернуть ушедшие мгновения, и ту ночь на пляже тоже нельзя вернуть. Как бы
ни была совершенна новая форма, она всегда нова. Нова во времени. У нее
нет прошлого, а только чужая память. Память Дениз о той ночи, но не Дениз,
прошедшая через ночь.
Я слышал историю одного летчика. Он служил в наших войсках, действующих
в джунглях. Маленькая локальная война. Но на таких войнах тоже убивают. Их
базу атаковали ночью.
Нападающие появились точно гномы из-под земли. Они пустили на проволоку
каток для укладки асфальта. В жутких искрах, с шипением и треском он
врезался в электрическое заграждение и смял бетонный столб. Потом застыл -
дымящийся, весь в черных пропалинах от крошечных молний. Они бросились в
эту узкую брешь с винтовками на груди и фанерными листами над головой. По
фанерным мосткам, по узким, изолированным одеялами лазам хлынула живая
бурная река. Завыли сирены. С вышек ударили снопы света. В лучах
прожекторов плясали струи дождя и дымились туманные клочья (был период
муссонов). Нападающие пустили ручные реактивные снаряды, и прожекторы
потухли в нестерпимых магниевых вспышках. Наши ввели в бой огнеметы.
Раскаленные клубы напалма, оттененные угольными струями, зажгли землю
перед первой линией окопов. Маленькие худые люди с автоматами Доуса и
кривыми мечами падали в светящееся облако, прижимая руки к глазам. И все
же их было слишком много. Они все лезли и лезли сквозь проволоку. По
ограждению ударили пулеметы. Трассирующие пули перечеркивали темные
фигурки. Но на месте упавшего оказывался новый. В окопы полетели гранаты и
фосфорные бомбы. В разных концах базы раздались взрывы. Рвались неведомо
кем подложенные пластиковые заряды. В окнах офицерской столовой полетели
все стекла. Загорелся гараж. Из шести вертолетов уцелел всего один.
Наши зарядили автоматы специальными дисками. Пуля с белым пояском
превращала человека в пыль. С истерическим воем ночь и туман прошили
желтые нити. Казалось, наступление захлебнулось. Еще секунда такого огня,
и противник не выдержит. Но откуда-то из римбы [римба - лес в тропической
Азии] по базе ударили реактивные минометы. Наступающие усилили напор. От
взрыва бензиновой бомбы загорелся штаб. Телефонная связь прервалась. Очаги
обороны оказались отрезанными друг от друга. Партизаны сумели закрепиться
в районе теннисных кортов и обрушили на наши позиции огонь тяжелых
пулеметов. Наши не могли даже высунуться из окопов. Кое-где бой кипел уже
в ходах сообщения. Нападавшие мастерски орудовали своими короткими мечами
и лучше ориентировались в темноте. Тогда полковник бросил в бой особый
отряд разведчиков. В маскировочных балахонах, с респираторами на лице,
они, как дьяволы, скользнули в темноту. Почти неслышно лопнули гранаты с
усыпляющим газом. Разведчики работали бесшумно и в одиночку. Они прекрасно
знали свое дело. Через несколько минут ходы сообщения были очищены, а
вскоре замолчали и пулеметы на теннисном корте. Опять судьба боя повисла
на волоске. Чаши весов заколебались и пришли в подвижное равновесие.
И опять база вздрогнула под серией взрывов. Легкие танки, прямой
наводкой обстреливающие заграждения, вышли из строя. Загорелась
библиотека. И вдруг стало светло как днем. С воем устремился в небо сноп
огня. Что-то несколько раз хлопнуло, и над землей повисли клубы света и
копоти. Удушающе и сладко запахло горящим бензином. Склад горюче-смазочных
материалов перестал существовать. Взрывная волна снесла ангар с
инженерными машинами. Из выбитых окон штаба, кружась и планируя, вылетали
бумажки. Полковник отдал приказ применить молекулярный дезинтегратор. Но
тут же выяснилось, что похищены ультразвуковые борройны. Это было начало
конца.
Все дымилось: земля, небо, струящаяся с неба вода. В раскаленном тумане
метались темные призраки людей. Разведчиков перебили поодиночке.
Бронеавтомобили прикрыли бреши в проволоке. Но вновь заработали спаренные
пулеметы на корте. Стало ясно, что основные силы партизан, прорвавшихся на
территорию базы, сосредоточились в северо-западном углу, в районе
стрельбища. От окопов первой линии их отделял только широкий бассейн с
двумя вышками для прыжков. На этих-то вышках они и устанавливали сейчас
пулеметы. Загипнотизированные светом, темные фигурки людей застыли, как в
остановленном кадре. С ними было покончено в несколько секунд. Потом
ударили наши огнеметы. Напалм пошел по воде. Но засевшие на другом берегу
бассейна партизаны успели вовремя отступить. И все же это им дорого
обошлось. Автоматы били почти в упор по отлично видимым целям.

Закрепляя мгновенный успех, полковник атаковал противника газом. Однако
партизаны, неведомыми путями просочившиеся в тыл, сумели подорвать
высоковольтную подстанцию, и плазмовые шары лопнули в воздухе, полыхнув
невероятным фиолетовым светом.
Ракетчики в джунглях тут же усилили огонь. Гранатами и зажигательными
бомбами были выведены из строя бронеавтомобили, защищавшие заграждение.
Большая группа партизан прорвалась на территорию и, неся огромные потери,
обошла передовую линию обороны. Стрельба теперь доносилась со всех концов
базы. Связи между отдельными районами больше не существовало. Рукопашные
схватки в окопах завязывались все чаще. База еще ожесточенно
сопротивлялась, но судьба ее была решена. В ничем не защищенные бреши
вливались все новые и новые отряды нападающих.
В небо поднялся единственный из уцелевших вертолет. С высоты двухсот
футов он расстреливал атакующие группы, перелетая с одного конца базы в
другой.
С вышек, которые к тому времени уже были заняты партизанами, открыли
огонь. Пришлось подняться. В исходе боя не могло быть сомнений. Внезапно
пилот заметил мечущуюся среди дыма и пламени женскую фигурку. На базе была
только одна женщина - жена полковника, приехавшая к нему на две недели.
Вертолет пошел на снижение. Над самой землей, не переставая вести
огонь, стрелок раскрыл дверцу и выбросил лесенку. Женщина вцепилась в нее
и замерла. Пилот начал поднимать машину. Тогда женщина зашевелилась и
быстро-быстро стала карабкаться по раскачивающейся лесенке. Стрелок
высунулся, подхватил ее и втащил в кабину. И, медленно и тяжело
накренившись, полетел вниз, прошитый автоматной очередью. Пилот захлопнул
дверцу и взмыл вверх.
Сделав над пылающей базой круг, вертолет полетел к океану, где у самого
берега стоял атомный авианосец с эскортом судов охранения.
С базой к этому моменту все было кончено. Партизаны добивали последних
ее защитников. Часто оборачиваясь назад, пилот и женщина еще долго видели
пылающее во мраке малиновое кольцо.
Но вертолет не дотянул до океана. Из-за нехватки горючего летчик
совершил вынужденную посадку в заболоченной римбе. Огромный
двадцатипятилетний детина и маленькая женщина, на глазах которой
обезглавили ее мужа, оказались заброшенными в душной и смрадной мангрове
среди причудливых сплетений воздушных корней. Женщина поминутно
вскрикивала - ей повсюду мерещились змеи. Холодные скользкие грибы,
источенные слизняками, то и дело касались ее, и она опять вскрикивала,
гадливо поеживаясь. А через несколько часов место, которого коснулся гриб,
опухало, и она принималась плакать, горько жалуясь на судьбу. Словом, она
вела себя, как всякая цивилизованная женщина, очутившаяся вдруг в
джунглях. Но пилота не оставляло подозрение. Он-то знал, кто может
приехать на стратегическую базу на две недели. И он следил за ней денно и
нощно, точно старался уличить ее в каком-то страшном поступке.
Его подозрительность росла с каждым днем. Кое-какие основания для этого
были. Женщина стала вести себя с ним так, словно это не она совсем
недавно, спрятавшись среди бочек, видела, как пронесли на бамбуковой палке
голову ее мужа. Впрочем, и на него временами накатывала волна какого-то
помутнения. Он и сам забывал тогда, что у нее был муж - его хороший
приятель, и ему начинало казаться, будто она всю жизнь провела с ним и к
нему приехала на эти две недели.
Но потом на него находило. Изводил ее дикими расспросами, порой жестоко
бил, чтобы через минуту молить о прощении, осторожно снимая губами
слезинки с ресниц. Горькие, соленые слезинки. Как-то он разбил ей губы в
кровь и с напряженным любопытством следил за тем, как тонкая алая струйка
сбегает по подбородку и расплывается на сэйлоновой блузе ржавым пятном.
На другой день он нежно целовал коричневую корочку на ее распухшей
губе, но через час спрашивал, всегда ли так быстро свертывается у нее
кровь.
Они пробирались сквозь джунгли по компасу, сгибаясь под тяжестью
рюкзаков. Покидая вертолет, они забрали с собой всю провизию. Но с каждым
днем рюкзаки становились легче, а конца мучительному пути все не было. Она
кротко и безропотно сносила самые страшные оскорбления. И это еще больше
настораживало и раздражало его.
Припадки буйства овладевали им все чаще. То мольбами, то побоями он во
что бы то ни стало хотел вырвать у нее признание. "Кто же ты?" - кричал
он. И столько было тоски в этом нечеловеческом вое, что где-то в джунглях
отзывались на него звери и долго-долго не могли потом успокоиться.
А она, казалось, не понимала, чего он от нее хочет. Легко переходила от
слез к смеху, преданно следила за ним большими фиалковыми глазами.
И как-то ночью, когда вокруг, точно глаза хищников, светились грибы и
звери неведомыми тропами шли на водопой, он совсем обезумел. "Я должен
знать, кто ты, - хрипло сказал он. - Я больше не могу так. Скажи мне, кто
ты... Признайся! Прошу тебя..."
Он разбудил ее. Но она по-прежнему не понимала, чего он от нее хочет,
или делала вид, что не понимает. Тогда он задушил ее, с ужасом сознавая,
что делает нечто страшное и непоправимое, но не мог остановиться. Когда
она затихла в его руках, он закричал, рванулся, запутался в парашютном
шелке. Наконец как-то выбрался и побежал, продираясь сквозь влажные
колючки. Он бежал и все пытался рассмотреть свои руки. Но было темно, и он
ничего не видел, а все бежал, бежал. Так он и не понял, что все же
произошло, не разрешил ничего, не избавился. Бежал и все звал ее, пытаясь
разглядеть свои руки. Но только летучие собаки бесшумно проносились над
ним.

Из леса он вышел заросшим и грязным, с дикими, блуждающими глазами,
обведенными землистыми кругами, ясно видимыми на нездорово зеленой коже.
Говорят, он напоминал сумасшедшего лемура, если только лемуры могут сойти
с ума.
Его поместили в психиатрическую больницу. С помощью хемотерапии кое-как
вправили мозги. Но, по-моему, он так и остался свихнувшимся. Недаром
некоторые принимают его рассказ за маниакальный бред. Ведь он один уцелел
из всего гарнизона и долго шатался в римбе. Но кто может знать... Он же
один уцелел из всего гарнизона.
Я почему-то поверил в эту историю. И сразу же представил себе нас с
Дениз. Мне сделалось страшно. Будто все это произошло со мной и это я
бреду сквозь мокрый туманный лес, а Дениз навсегда осталась там... во
мраке. Белые люминесцентные пятна грибов перед глазами и касание мокрой
паутины к лицу, а руки нельзя разглядеть. Что-то невидимое то закрывает
гриб, то открывает. Это и есть рука. Больше ничего не видно.
Тогда-то я и поклялся себе, что ни за что не разрешу снять с Дениз
молекулярную карту. Ни за что! И хорошо, что так оно и случилось. Я
запомню ее такой, как тогда на пляже. Она стояла на коленях перед ямкой, в
которой горел огонек, будто молилась неведомому богу. Длинная черная тень
ее тянулась по тронутому багровыми отблесками песку к кромешному океану.
Вот такой я и запомню ее... Большего и не нужно. Все равно уже ничем и
ничему не поможешь. Почему это должно было произойти именно со мной? Я так
был уверен, что меня минуют все беды и несчастья. Как оно случилось,
когда, где? Знать или не знать - не все ли равно, если ничего нельзя
изменить? Сколько мне осталось? Нельзя же так лежать и думать, думать.
Слишком мучительно. Надо бы как-то иначе... Но почему я так уверен, что
обязательно умру, почему я это так твердо знаю? Бывают же случаи... Вдруг
у меня легкая форма?.. Но не надо, не надо! Ничто так больно не точит
сердце, как надежда.
3 августа. Ординаторская
- Как вы его сегодня находите? - Главврач выглядел помолодевшим.
Пепельно-серые волосы его были коротко и аккуратно подстрижены. Тщательно
выбритые щеки даже слегка порозовели.
- До вас ему, во всяком случае, еще далеко, - усмехнулся Таволски,
помогая шефу надеть халат.
- Да что вы, коллега! Есть какие-нибудь сдвиги к лучшему?
- Радиоактивность сывороточного натрия оказалась ниже, чем это можно
было предполагать.
- Не очень-то надейтесь на это. - Главврач махнул рукой и, как всегда,
брюзгливо выпятил губу. - Не обольщайтесь. Это еще ничего не доказывает.
Ровно ничего... Как сегодня кровь?
Таволски протянул ему сиреневый бланк.
- Так-с... Лимфоциты, нейтрофилы... - Голос его постепенно затихал, и к
концу он уже едва слышно бубнил под нос и раскачивался, как на молитве. -
Моноциты, тромбоциты, красные кровяные тельца... - Вдруг внезапно вскинул
голову и резко сказал: - Отклонения от нормы не очень существенны. Белых
телец свыше двадцати пяти тысяч! Но и это ничего не доказывает. Своего
рода релаксация. К сожалению, картина скоро изменится... Вы замеряете
время свертывания крови?
Таволски кивнул.
- Хорошо. Продолжайте. А как спинной мозг?
- Пункцию, как вы знаете, сделали позавчера... Картина довольно
неопределенная. Вероятно, и здесь требуется известное время...
- Да, да, конечно. Как только количество белых телец станет падать,
начинайте обменное переливание. Введите в кровь двадцать миллиграммов
тиаминхлорида и пятьсот тысяч единиц кипарина. И нужно принять все меры
против возможной инфекции.
- Как вы смотрите на пересадку костного мозга?
- Пока повремените. Нужно выявить очаги поражения... Мы ведь все еще не
знаем даже приблизительного количества рентгенных эквивалентов.
По-видимому, желудочно-кишечная стадия болезни вступает в острую фазу.
Надо быть начеку. Интересно все же, затронут ли у него живот...
- Коуэн приедет послезавтра.
- Да, да, превосходно... Все же постарайтесь в первую очередь
установить, затронут ли живот. И вообще следите за его желудком.
Таволски пожал плечами.
- Скоро десять. Пора на обход, - сказал он, направляясь к умывальнику.
3 августа 19** года. Утро, Температура 37,2. Пульс 76.
Кровяное давление 130/80
- Доброе утро, Аллан. Как провели ночь?
- Спасибо. Долго не мог заснуть. Всякие мысли... А спал хорошо.

- Вам нужно побольше спать. Снотворное на ночь, - сказал Таволски,
обернувшись к сестре. - Я принес вам обещанную фантастику. Сборник
коротких рассказов. А сейчас давайте осмотрим вас.
Сестра осторожно приподняла пододеяльник. Бартон чуть поежился и
отвернулся к окну.
Таволски внимательно оглядел его живот, осторожно касаясь кожи
холодными длинными пальцами. Они были желтыми от никотина, так как доктор
курил сигареты без фильтра и докуривал их почти до конца. Он долго
присматривался к бледно-розовому пятну там, где кончается линия загара.
Потом обвел это пятно ногтем и спросил:
- Здесь болит?
- Нет, - ответил Бартон. Ему стало чуть холодно. Кожа покрылась
крохотными пупырышками. Он старался не глядеть на сестру.
Таволски коснулся пятна каким-то блестящим инструментом. Прикосновение
холодного металла вызвало легкую дрожь.
- Так. Все в полном порядке. Я доволен вами, Аллан. Читайте вашу
фантастику. Я ее терпеть не могу. Мы скоро увидимся опять.
Сестра закрыла Бартона. Но он еще долго не мог согреться и прогнать
внутреннюю дрожь...
Он взял книгу.
"- А-а! Добро пожаловать, добро пожаловать! - сказал Дэвис, завидев
Питера Бэйкера, и что-то шепнул бритому. - Чем могу служить властелину
моей драгоценной сестрицы? - Он поднялся со старенького, полинявшего от
непогоды шезлонга и пожал пухлую, влажную ладонь Питера.
- Эллен просила у тебя порошок, ты же сам обещал, - торопливо произнес
Бэйкер, точно боялся встретить отказ.
Шурин всплеснул руками.
- Вот, - сказал он, обращаясь к бритому, - типичный представитель
микрокосма. Он вторгается в макросистему и требует свое. Ему наплевать на
великое, свершающееся на его глазах.
Бритый смущенно улыбнулся, закашлялся и еле заметно кивнул.
Питер почувствовал тоску. Микрокосм, система... Он хотел сказать, что
ему вовсе не наплевать на великое. Но он не понимал, о каком великом шла
речь, и, может, на такое великое и стоило плюнуть.
- Не сердись, родственничек, я шучу, - сказал Дэвис, - но тебе придется
подождать. Естественно, это немного оттягивает час гибели ваших клопов,
но, в конце-концов, в этом мире кто-нибудь всегда остается в проигрыше.
Питер кивнул головой и присел на складной стульчик. Он втянул свежий
воздух и, сладко щурясь, посмотрел на небо. Оно было бездонным и
удивительным. Мелкие нежные облачка догоняли друг дружку, старательно
обходя стороной сверкающий солнечный глаз.
- ...солнца, - донесся до Питера прыгающий голос шурина. - Таким
образом, это, пожалуй, самая идеальная модель процесса, которая была
сделана человеком. - Дэвис ткнул пальцем в ночник, стоявший на колченогом
дачном столике. - Самое интересное, что совершенная... Вы понимаете, что я
обозначаю этим словом?.. Так вот, совершенная модель обладает свойством
жесткой связи с моделируемой системой. Поняли?
Бритый поднял брови и меланхолично сказал:
- Вот это-то меня и потрясает.
- И тем не менее это так, - твердо сказал Дэвис. Он, улыбаясь,
посмотрел на собеседника. - Здесь заключено солнце, самое настоящее
светило, работающее поденщиком у Авроры. Естественно, уменьшенное в
некоторое число раз... А все остальное - норма, включая и температуру.
Дэвис ласково пощелкал по полупрозрачному цилиндру.
- И самое главное - жесткая связь с исходным объемом, - повторил он.
- Да-а, - протянул бритоголовый статист.
Они помолчали.
- Ну хорошо, - спохватился шурин. - Вернемся в микромир. Я пойду поищу
порошок. Если хотите меня сопровождать... я еще кое-что расскажу..."
Бартон заложил книжку пальцем и закрыл глаза. Он медленно вдохнул и еще
медленнее выдохнул - на три счета. И так несколько раз. Потом запел, не
разжимая губ. Так он боролся с тошнотой. Когда стало немного легче, опять
принялся за чтение.
"Шурин и бритый ушли. Питер остался один. Он поправил шляпу и с
интересом посмотрел на сосуд, стоявший на столе. Кусок трубы из
неизвестного пластика, снизу и сверху венчанный темными крышками со
множеством разноцветных лакированных проводков. В его матовой глубине
Питер разглядел искорку величиной с булавочную головку.
"Это и есть модель солнца?" - подумал он, подсаживаясь ближе.
Он несколько минут разглядывал невзрачное сияние, исходившее от искры,
и думал: "Хорошенькое солнце, нечего сказать! Ну и нахал этот Дэвис!"
Внезапно ему что-то почудилось. Какое-то чуть уловимое движение внутри
цилиндра, словно искра вспыхнула ярче. Питер внимательно присмотрелся, и
ему показалось, что искорка начала пухнуть и увеличиваться. Сначала как
дробь, потом - горошина, дальше - цент... Она росла, как выдуваемый
пузырь.

Перепуганный Питер Бэйкер схватил свою шляпу и накрыл цилиндр.
Сначала он даже не понял, что произошло. Потом содрогнулся. На землю
хлынула тьма. Тяжелый чернильно-густой мрак залил парк. На темном небе
проступили яркие звезды. Дом, трава, деревья, порхающие бабочки - все
растворилось в волнах внезапно наступившей ночи.
Питер оцепенел от ужаса. Он сидел затаив дыхание и не мог пошевелиться.
Какой-то частичкой сознания, не поддавшейся смятению, он старательно и
холодно фиксировал особенности разразившейся катастрофы. Его поразило, что
наступившая ночь была по-особенному непроглядной. То черное, вязкое, что
угадывалось, а не виделось вокруг него, имело странный зеленый оттенок. В
воздухе разливался таинственный зеленоватый свет, как будто в аквариуме
зажгли слабую лампочку...
- О идиот, о идиот! - Питер услышал голос шурина и шум его торопливых
шагов.
Что-то упало к его ногам, и страшное ослепительное сияние, похожее на
взрыв, ударило в глаза. Земле возвратили день. Дрожащими руками Питер
Бэйкер поднял свою зеленую шляпу..."
4 августа 19** года. Ночь. Температура 37,5. Пульс 90.
Кровяное давление 140/85
Не могу понять, нравится мне рассказ или нет. Скорее он беспокоит,
тревожит меня. Мысль о единстве доведена здесь до абсурда. Но впервые она
получила конкретное, обывательское воплощение. Это уже не мистический бред
египетского жреца или средневекового алхимика и не абстрактные
математические выкладки какого-нибудь дремучего теоретика из Беркли. Я
помню одно место у Рамакришны:
"Вселенная померкла. Исчезло само пространство. Вначале мысли-тени
колыхались на темных волнах сознания. Только слабое сознание моего "я"
повторялось с монотонным однообразием... Вскоре и это прекратилось.
Осталось одно лишь существование. Всякая двойственность исчезла.
Пространство конечное и пространство бесконечное слились в одно". Вот оно!
"Пространство конечное и пространство бесконечное слились в одно".
Полубезумный-полупророческий лепет, косноязычное бормотание, пронизанный
внезапной молнией бред оракула. Идея такого единства, надежда на такое
слияние никогда не покидали человечество.
Змея, пожирающая собственный хвост, - мудрейший из алхимических
символов. Где-то замыкаются бесконечности, где-то большое переходит в
малое и безумие превращается в здравый смысл.
Меня эта мысль преследовала, как навязчивый, но почти позабытый мотив.
Триумф науки я воспринимал как личное поражение. Теоретики рассчитали
диаметр фридмановской закрытой модели Вселенной. Совместные усилия Беркли,
Церна, Дубны и Кембриджа привели к экспериментальному обнаружению
первичных кварков вещества. Бесконечности были обрублены с обоих концов.
Мир по-прежнему оставался неисчерпаемым, но конечным. И я понял, что
рожден замкнуть его.
Степень доктора философии я получил в Колумбийском университете, потом
работал в Кавендишской лаборатории, в Геттингене, Копенгагене. Я исходил
из весьма спорной космогонической гипотезы Леметра-Зельдовича о
протовселенной [протовселенная - гипотетическое состояние материи,
предшествовавшее образованию звезд и планет], сжатой в один чудовищный
атом. Нигде ничего, только странный сгусток материи. И вот он взрывается в
некий условный нуль времени. Появляется вещество, формируется
пространство, начинает течь время. Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук... -
отсчитывает метроном. Пространство распрямляется, чудовищное тяготение
постепенно ослабевает, со скоростью света увеличивается диаметр
новорожденной Вселенной. Тук-тук... Вот уже можно различить элементарные
частицы, которые ассоциируются в первые неустойчивые атомы легких
элементов. Черный провал - бесконечность. Галактики, звезды, планеты...
Тук-тук...
Где-то на периферии зауряднейшей спиральной галактики, в системе
тривиальной желтой звезды, на ординарной планете зарождается жизнь.
Эволюция слизи, растворенной в Н2О, порождает гениальный мозг Эйнштейна.
Так природа осознает самое себя и с удивлением открывает, что
разлетающиеся галактики - это все еще длящееся следствие первоначального
взрыва. Но не этим замыкается логический круг. Парадоксальность ситуации в
другом. Мы свидетели крушения того единства, о котором грезили еще в
колыбели цивилизации. Конечное и бесконечное были сжаты в том единственном
первозданном сгустке. Он был атом и Вселенная одновременно, элементарная
частица и бесконечная масса, чудовищное тяготение которой остановило
время.
Но мир взорвался, распрямился и стал двойственным: бесконечно большим и
бесконечно малым, конечным и необъятным. Вещество отделилось от поля,
пространство - от времени. Точнее, такое разделение совершил наш разум. Он
разъял неразъединимое, проанализировал и вновь соединил путем
блистательного математического синтеза.

Мне говорят, что есть граница,
Но до нее не дотянуться,
Она от нас куда-то мчится,
Как тень летающего блюдца.
Я пытался написать поэму "Грезы об утраченном единстве". Но где
бессильны интегралы, там беспомощен и анапест [стихотворный размер, стопы
которого состоят из трех слогов с ударением на последнем слоге]. Впрочем,
столь же тривиально и инвариантно звучит и другой постулат: "У меня нет
таланта".
В поэме мыслилась глава: "Памятники единства". Это сверхплотные
нейтронные и гиперонные звезды. По сути, это упрощенные модели
протовселенной. Нейтронная звезда с не меньшим основанием может быть
названа гигантским атомом. Частицы там сближены на такое же расстояние,
как нуклоны в ядре. Можно и иначе. Звезда в гравитационном коллапсе
[коллапс - сжатие материи под действием сил гравитации] - своего рода
кварк, составленный из частиц, сближенных на расстоянии меньше, чем их
собственные диаметры. Так большое замыкается в малом, а малое чревато
бесконечным.
И кто знает, не встретим ли мы чудовищный лик бесконечности в нашей
погоне за ультрамалым? Где-то должны исчезнуть критерии "больше" или
"меньше". Природа их не знает. Солнце больше электрона. Галактика больше
Солнца. Эти истины абсолютны. Но вдруг мы не сумеем сказать, что больше:
метагалактика или кварк? Вдруг сближение частиц на сверхмощных встречных
пучках в ускорителе отразится на всей Вселенной? Не закроем ли мы шляпой
Солнце? Если так, то природа безжалостно отомстит нам...
Будь я писателем, то написал бы такой рассказ. Физик сблизил на
ускорителе частицы на расстояние элементарного кванта длины (по
Гейзенбергу), и вдруг - бах! - взрыв гиперзвезды. Впрочем, кто знает,
может, этот чудовищный и необъяснимый феномен, который мы зовем квазаром,
и есть лишь следствие экспериментов ядерщиков с Андромеды или Лебедя. А?
Впрочем, сюжет можно повернуть и так. Какая-то ракета достигает световой
скорости - бах! - Вселенная сжимается в элементарную частицу.
Господи! О чем только может думать человек! Я оперирую бесконечностями,
углубляюсь на расстояния в миллиарды световых лет, а жить мне осталось
считанные дни... Интересно, куда бы я мог улететь за это время, если бы
полетел со скоростью света?
Допустим, я проживу еще дней десять. Это 864000 секунд. Помножить на
300000... Это будет примерно 250 миллиардов километров. Как мало! Как мало
мне осталось жить! Только теперь я это понял со всей ясностью. Едва-едва
оторвусь от Солнечной системы. Лишь на шаг улитки приближусь к звездам...
А если смерть тоже звездный полет со скоростью света? При такой
скорости время останавливается, и, когда умирают, оно останавливается
тоже. Как мы, люди, умеем утешать и успокаивать себя! Вся наша низость и
все беды мира проистекают от этого. Истину должно принимать бесстрастно.
Эмоции - избыточная реакция на истину, которая порождает самообман. В
юности я увлекался индуизмом и хотел сделаться йогом. Моими любимыми
героями были Рамакришна и Вивекананда.
Иллюзия бессмертия - самая древняя и самая неистребимая из всех
иллюзий. На ней держатся все мировые религии. Вот почему только тот, кто
бескомпромиссно знает, что смертен, по-настоящему велик. Он достоин
большего почитания, чем любой бог. Но ему не нужно почитании. Он просто
человек, который смертен, но, несмотря на это или поэтому, все же работает
на будущее. Лучшие люди земли работали на наше время, зная, что не сумеют
дожить до него.
Как же могло случиться, что я оказался здесь? Я, который все знаю и все
могу постичь, вдруг стал работать на смерть? Когда это случилось? Где тот
не замеченный мной дорожный знак, который в последний раз предупредил об
опасности?
Вот и расплата - белая кровь... И все же это только случайность. Белая
кровь не расплата. Тяжелые, жгучие мысли последних дней... Я бы мог думать
лишь о Вселенной, о чистых и вечных глубинах, где застыло заледеневшее
время. Моя мысль точна и обострена сейчас, как никогда. Я бы мог додумать,
поймать неуловимую точку кольца, где сливаются прошлое и будущее, конец и
начало. Но вместо этого я приговорен искать объяснение собственного
падения. Вот мой ад на земле. Он открылся передо мной, прежде чем я
предстану перед Озирисом, который взвешивает на аптекарских весах все наши
грехи с точностью до десятого знака после запятой.
Когда-то так вот умирал Луис Слотин, молодой и красивый гений, который
своими руками собрал в Лос-Аламосе первую бомбу. Шестьдесят три раза он
благополучно сводил и разводил урановые куски, определяя критическую
массу. В шестьдесят четвертый началась цепная реакция. Он разбросал блоки
и прервал процесс. Все были спасены, а он умер. Даже его золотой зуб стал
источником наведенной радиации, и на губе возник ожог...

Он умирал трудно и мужественно. Хотел бы я знать, о чем передумал он,
человек, собравший первую бомбу. Как они торопились тогда, как спешили
обогнать нацистов! Но бомбой распорядились за них. Так о чем же он думал в
последние минуты? О чем?
Мне кажется, я бы сумел понять это, если бы восстановил неуловимую цепь
компромиссов и таких внутренних сделок, которые привели меня сюда. Он был
героем, Слотин, а кто я?
Кто я? Кто мы? Откуда? Куда идем?
Дениз тоже продала меня и себя. Когда я заключил контракт, она не
спросила, куда и зачем я уезжаю. Не спросила, потому что знала,
догадывалась, предчувствовала. Но смерть, как и война, списывает все
грехи. За той обитой черным дерматином дверью нет уже ни подлости, ни
предательства, ни преступления. Всеобщая нивелировка [приведение к одному
уровню, сглаживание различий], разъятие макротел на первозданные элементы.
Стопятидесятичетырехчасовая неделя без праздничных и выходных дней.
Поточное производство. Правление фирмы рекламаций не принимает. И никаких
сношений с внешним миром, хуже, чем в зоне.
Почему же так тоскливо и неспокойно?. Почему? А Дениз даже не знает,
как мне здесь плохо...
Тихо подсел доктор. Думает, что я сплю. Осторожно нащупал пульс. Еле
слышно шепчет: "Раз, два, три, четыре, пять..."
Раз, два, три, четыре, пять... Считаю падающие звезды. Августовский
звездопад. Огненные штришки в ночном небе.
"Загадай скорее желание, Аллан! Ну загадай же!"
Ах, какая чудесная девочка сидит рядом со мной на крыше! Сколько кружев
и лент! Сколько белого и голубого! Переплет чердачного окна. Синий отблеск
на пыльном стекле. Черные горбатые силуэты кошек. И звезды, и звезды...
А я смотрю на самую большую, на самую яркую звезду. Она висит над
трубой дома Смайлсов. Я гипнотизирую ее. Кажется, она пылает ярче и ярче,
разжигаемая моим ожиданием. Ну же! Ну! Я жду, когда она упадет. Просто
интересно посмотреть, как будет падать такая большая звезда. О, уж она-то
покажет себя! Она не чета этим крохотным звездочкам, которые исчезают, как
мыльные пузыри. Это будет грандиозное падение. Может быть, почище
фейерверка в ночь карнавала.
"Вот сейчас она упадет", - говорю я сквозь стиснутые зубы, не отводя от
звезды глаз. "Вот эта, большая? - удивляется девочка. - Разве такие тоже
падают?" - "Еще как! Она обязательно упадет. Я сброшу ее психической
силой. Действие творит судьбу!"
И девочка плачет. Она умоляет меня пощадить звезду:
"Там ведь тоже живут мамы с детками. Пусть падают маленькие звездочки,
где нет никого. А эта должна светить. Мне очень жалко деток и мам, и
бабушек и нянь жалко. Ну что тебе стоит? Не смотри на нее так! Подумай,
вдруг там кто-то сейчас смотрит на нас. Вот так же, как мы с тобой.
Пожалей хоть их. Как же тебе не стыдно!" Я уже не смотрю на звезду. Но
Дениз об этом не знает и все просит меня, все просит...
Прости мне те твои слезы, Дениз! Прости... Ведь на другое утро ты уже
обо всем позабыла и на уроке весело рисовала человечков. А я, я не забыл
тот звездопад.
Так живо я помню холодок того детского любопытства! Нет, Дениз, я не
хотел плохого мамам и деткам с далекой звезды. Просто мне было интересно,
как она будет падать и что станет, когда она упадет. Чистое детское
любопытство. Говорят, гениальные исследователи сохраняют его на всю жизнь.
Такие, как Эйнштейн или Бор, при этом задумываются и о мамах, и о детках,
а некоторым это просто не приходит на ум.
Я и многие из моих коллег относимся к последним. Право, все мы неплохие
люди. Просто мы как-то не задумываемся о многом. Что-то важное ускользает
от нас. Торжество всякого нового научного открытия - это почти всегда
насилие, ломка привычных взглядов - интеллектуальный деспотизм чистой
воды. А вот безответственным быть он не должен. Всегда надо думать о
мальчиках и девочках с далекой звезды. Особенно в те дни, когда звезды
падают на крыши. Сколько их, Дениз?
"Девяносто, девяносто один, девяносто два..." - Доктор отпустил мою
руку.
Девяносто два. Наверное, немного повысилась температура. Почему всегда
так тяжелы ночи? Утро приносит прохладу и успокоение, ровным светом
озаряет все тупики, развязывает запутанные узлы. Скорей бы утро. Я всегда
хорошо засыпаю под утро. И сплю спокойно и глубоко.
5 августа 19** года. Утро. Температура 37,3. Пульс 84.
Кровяное давление 130/85
Какую власть имеют над нами сны! Мне приснилась Дениз, и впечатление
осталось мучительное, острое, более сильное, чем это бывает в
действительности. Когда-то давно мне снились голубые женщины, и я долго
потом не мог забыть о них.

Снам свойственна известная условность, как и всякому настоящему
искусству. Каждый человек становится во сне не только зрителем, не только
участником, но неведомо для себя и сценаристом, и режиссером, и
оператором. Иные сны запоминаешь на всю жизнь, точно хорошие фильмы.
Рожденное внутри нас живет потом самостоятельной жизнью. Здесь та же
свойственная нам инстинктивная тяга к единству, точнее - к
целенаправленной гармонии. Гармоничное единство формы и содержания -
солнце на горизонте искусства. Всю свою недолгую жизнь я искал гармонию
физического мира. В хаосе распадов и взаимодействий, в звездах аннигиляции
и в трансмутационных [трансмутация - превращение (в данном случае речь
идет о превращениях элементарных частиц)] парадоксах грезились мне
законченные и строгие формы теории, способной объяснить все.
Помню, еще в университете кто-то предложил нам забавную анкету. Нужно
было против названия каждой элементарной частицы написать цвет, в котором
она видится в воображении. И это предстояло сделать нам, лучше всех на
свете знающим, что частицы не могут иметь цвета, как не имеют формы и
траектории. Все же вот поистине достойная загадка для психологов -
семьдесят процентов участников написали рядом с протоном "красный". Я тоже
написал "красный". До сих пор не понимаю почему.
Это был мой мир, и любого обитателя я знал здесь в лицо. Теперь я
умираю, прошитый ливнем частиц, каждая из которых была в моем воображении
окрашена в свой цвет.
Как же случилось, что, пытаясь объяснить все причинности микромира, я
проглядел самую простую причинно-следственную связь? Я сеял зубы дракона,
не задумываясь о всходах. Это трудно объяснить, но знаток индийской
мистики, знакомый, естественно, с учением о Карме, ни на минуту не
задумывался о возможных последствиях собственных поступков. Кому и как я
продал душу?
Почему, подписывая контракт, не вспомнил хотя бы историю сумасшедшего
летчика?
В том-то все дело, что узловых пунктов, которые можно было бы назвать
предательством во всей этой истории, нет. Просто тихая эволюция
самоуспокоения и неприятия "близко к сердцу". Мало, зная о молекулярных
копиях, не дать снять с невесты карту. Нужно кричать об этом на всех углах
или хвататься за автомат со спецдисками. Мало не предавать. Мало быть
просто непричастным, надо еще и сопротивляться. Тот, кто сопротивляется,
даже при желании не сможет попасть в зону. Слишком плохая у него для этого
репутация. А я на хорошем счету...
По сути, я просто продал себя за известную сумму. Не только себя, но и
три года жизни с Дениз. Все мои мысли, все раскаяния - просто жалоба
неудачливого игрока. Я поставил на зеленое поле жизнь. Шарик остановился
на нуле, и крупье забрал все. Вот и прощай рулетка, чем-то напоминающая
циклотрон. Прощай и циклотрон с мишенями из золотой фольги. Теперь я сам
сделался мишенью, затормозившей ливень частиц весьма высоких энергий. С
точки зрения химика - это всего лишь радиолиз коллоидного раствора белка в
воде. Радиолиз поражает лишь одну из десяти тысяч молекул, но и этого
оказалось вполне достаточно. Есть что-то символическое в том, что я умираю
накануне юбилея первого атомного испытания. Впрочем, любую случайность
можно связать с чем угодно.
Открывается дверь, начинается обход. Надо порадовать Таволски хорошим
настроением и оптимистичным взглядом на жизнь.
6 августа. Ординаторская
Главврач, бегло проглядев заключение дерматолога, сунул бумажку в
жилетный карман. Морщась точно от боли, снял очки, осторожно протер их
кусочком замши и принялся массировать красные вмятины на переносице.
- Вы уверены, что это эритема? [покраснение отдельных участков кожи,
вызванное увеличенным притоком крови] - спросил он у Таволски.
- Конечно, - кивнул тот. - Дерматолог тоже так думает. Он считает, что
кожа будет мокнуть.
- Плохо.
Таволски, неопределенно хмыкнув, пожал плечами.
- Возьмите костный мозг из грудины и постепенно начинайте готовиться к
пересадке. Надеяться больше не на что. Приятных сюрпризов не будет... Как
кровь?
- Началось ухудшение.
Главврач закивал, точно его чрезвычайно радовало все то, что говорил
ему Таволски.
- Моноциты и ретикулоциты падают. Увеличились распухшие бледные
клетки...
- Возможна токсическая грануляция нейтрофилов, - перебил его главврач.
- Да. Мы уже готовимся к этому.
- Белые кровяные тельца?
- Падают. Но значительно медленнее, чем можно было ожидать при такой
ситуации. Коуэн советует до пересадки сделать полное переливание.

- Ну что ж!.. Ему виднее. А что он думает по поводу замедленного
падения белых телец?
- Говорит, что само по себе это не так уж плохо, но никаких оснований
для оптимизма не дает, - усмехнулся Таволски.
- Это мы и без него знаем, - раздраженно махнул рукой главврач. - Что
он еще говорит?
Таволски опять пожал плечами и, стрельнув крошечным окурком сигареты в
умывальник, принялся обсасывать обожженный палец.
7 августа 19** года. Ночь.
Температура 37. Пульс 88. Кровяное давление 120/75.
Примечание: количество белых телец упало до 800 мм3
Чтобы не заснуть, сестра Беата Траватти прошлась по коридору.
Стеклянные двери палат казались черными провалами. Беата достала баночку
растворимого кофе и зажгла спиртовку. В бестеневом свете крошечный
сиреневый язычок был едва заметен. Зеленый халат с эмблемой медперсонала
показался ей скорее голубоватым. Она достала зеркальце, но темные, почти
черные губы и бесцветные щеки вызвали лишь недовольную гримасу. Бестеневой
свет раздражал. Он глушил все веселые краски и явно старил ее. Беата
нажала кнопку, и холодное пламя под потолком, конвульсивно вздрогнув,
погасло. Черные провалы дверей сделались сероватыми. Сквозь тонкие
эйрлоновые занавески обозначались окна. Начинало светать. Беата отвела
занавеску и прижалась к холодному стеклу. Но то, что она увидела в
предрассветном сумраке, заставило ее тихо вскрикнуть и метнуться к палате
Бартона.
7 августа. Ординаторская
Телефонный звонок Таволски разбудил дежурного врача. Тот сразу не сумел
прийти в себя и одурело заметался по комнате. Сердце стучало, как плохо
пригнанный клапан в моторе. Наконец он нашарил трубку и, облизывая
пересохшие губы, что-то прошептал в трубку.
Таволски. Алло! В чем дело? Это вы, Тони?
Дежурный врач. Эйб? Вы что, рехнулись? Звонить в такую рань...
Таволски. А вы разве спите?
Дежурный врач. Я? Нет, конечно... Но почему вы не спите, вы же не на
дежурстве?
Таволски. Так, не спится что-то. Как его состояние, Тони? Сегодня же
операция...
Дежурный врач. Вот и выспались бы перед операцией... Все без перемен.
Спит. Температура больше не подымается. Думаю, ближе к утру немного
спадет. Идите спать, Эйб!
Дежурный врач собрался положить трубку, как вдруг распахнулась дверь, и
в комнату ворвалась сестра Беата. Трубка полетела на рычаг. Дежурный врач
вскочил, опрокинув настольную лампу. Не было произнесено ни единого слова,
как в немом фильме. Они выскочили в коридор. В противоположном конце его
показалась белая фигура. Шагов не было слышно, точно на них надвигалось
привидение. Когда глаза чуть-чуть привыкли к полумраку, дежурный врач
разглядел, что по коридору уверенно и неторопливо идет Аллан Бартон. Глаза
его были широко открыты и поблескивали в пламени спиртовки. Бартон
осторожно открыл дверь своей палаты, и коридор опустел.
7 августа. Через час. Ординаторская
Таволски прибежал в домашних туфлях. Сейчас он выглядел в офицерском
френче еще более нелепо, чем обычно. Он часто поеживался и, согнувшись,
ожесточенно тер ладони. Казалось, ему страшно холодно. Главврач, не снимая
наброшенной на плечи шинели, широкими шагами вымерял комнату.
Дежурного врача сразу же выставили в коридор. Стараясь сохранить
независимый вид, он барабанил пальцами по стеклу и пытался что-то
насвистывать. Сестра Беата беззвучно плакала, уткнувшись в промокшую
зеленую салфетку.
- Все же объясните мне, майор Таволски, как вы, лечащий врач, не
удосужились внимательно прочитать анамнез?! [анамнез - история болезни,
описание условий, предшествующих заболеванию]
Таволски молчал. Когда главврач начинал говорить таким тоном, отвечать
не полагалось. Он все равно не слушал никаких оправданий и объяснений. И
что тут вообще можно было ответить?
- Конечно, я понимаю, рентгеновская иррадиация - особый случай, она
никак не обусловлена первоначальным состоянием больного. Но такой же
особый случай перелом ноги, вывих, воспаление аппендикса, наконец. Однако
во всех подобных случаях, за исключением особо спешных, мы все же не
приступаем к терапии, не ознакомившись с анамнезом. Так? Почему же вы,
старый, опытный врач, не удосужились просмотреть историю болезни, где
черным по белому написано, что Аллан Бартон с детства страдает лунатизмом?

Почему? Отвечайте, майор, почему?
Таволски молчал.
Главврач сбросил шинель на пол. Сел в кресло, но тут же поднялся и
вновь заходил по комнате.
- Эта прогулка его убьет, вы понимаете? И, главное, накануне операции,
когда появились определенные шансы на успех!
Он неожиданно замолчал. Но продолжал, как ягуар в клетке, метаться из
угла в угол. Настольная лампа все еще валялась на полу. Чахлый,
болезненный рассвет просачивался в темную комнату, где почти неподвижно
висели синеватые пленки табачного дыма. Тяжелая тишина больно давила на
барабанные перепонки.
Наконец главврач сел. Раздраженно поднял лампу и зажег свет. Таволски
зажмурился, но тотчас же открыл глаза.
- Немедленно установите, куда он ходил, - сухо и спокойно приказал
главврач. - До этого ничего предпринимать не будем. Вам понятно?
- Да... Только... как узнать? Лунатики же ничего потом обычно не
помнят.
- Обычно? А это необычный лунатик. Это радиоактивный лунатик, который
повсюду оставляет след... Вам все ясно?
Таволски тоскливо сознавал, что главврач издевается над ним, что нельзя
позволять говорить с собой в таком тоне. Но шеф был прав, во всем прав, и
Таволски молчал.
- Позвоните на пост, чтоб немедленно прислали солдата со счетчиком
Гейгера. Проследите весь путь... Потом доложите.
Таволски потянулся к телефону, но главврач пренебрежительным жестом
остановил его:
- Позвоните из коридора. Мне нужно кое с кем переговорить.
Таволски торопливо поднялся и, чуть сгорбившись, зашаркал к двери.
Главврач увидел эту согнутую спину, красноречивую спину усталого
пожилого человека, и жалость остро полоснула по сердцу.
- Выпейте что-нибудь успокоительное, Эйб, и... отправляйтесь домой. С
дозиметристом пусть пойдет доктор Вайс.
7 августа 19** года. Капитан медицинской службы Тони Вайс
Дозиметрист сразу же нащупал след, и мы довольно уверенно двинулись
вперед. Бартон все время петлял, словно огибал невидимые препятствия.
Подсознание у лунатиков никогда не спит. Поэтому и реакции организма на
внешнюю среду у них гораздо четче и быстрее, чем в обычных условиях.
Только так можно объяснить, каким образом Бартону удалось незамеченным
пересечь туда и обратно всю зону.
Он прошел мимо площадки для гольфа, поднялся на бетонный мостик через
бассейн и резко свернул к розарию. Не доходя до четвертого сектора, опять
свернул и направился к противоположному ангару. Перелез через забор и
вскарабкался по шесту на крышу. Таким сложным и запутанным путем добрался
до автострады седьмого сектора. На дорогу он попал, спустившись с дерева.
Мимо казино прошел к радарным вышкам и, проникнув на территорию
радиостанции, самым коротким путем вышел к перепаханной полосе вокруг
сектора нуль. Проволочное заграждение преодолел в непосредственной
близости от второй вышки. Часовой, очевидно, его не заметил.
В связи с тем, что на полигон пускали лишь по специальным
удостоверениям, мы вынуждены были возвратиться в седьмой сектор. Оттуда я
позвонил генералу. Разрешение сразу же было дано. Мы надели защитные
костюмы и прошли на полигон. Довольно быстро нащупали след Бартона,
который вел в биологическую зону. Фон все время возрастал и примерно через
сто пятьдесят - двести метров совершенно перекрыл сигналы следа. Пришлось
опять вернуться и попросить у начальника охраны собаку. Начальник охраны
решительно воспротивился. Он сказал, что никогда не согласится послать
животное на верную смерть. Я опять позвонил генералу, и он распорядился
немедленно предоставить нам собаку. Начальник охраны молча повесил трубку,
но сразу же вызвал проводника. Тот быстро надел костюм и собрался уже идти
с нами, но чувствительный офицер велел принести защитный комплект для
собаки. В этом не было ни грана здравого смысла. Все равно голову пришлось
оставить открытой, иначе собака не смогла бы взять след.
Первое время пес вел нас довольно уверенно, но, когда мы вошли в зону,
где испытывалась "Бережливая Бесс", он забеспокоился и начал скулить.
Видимо, почуял что-то неладное. Трава там совершенно уничтожена. Только
местами виднелись высыхающие кустики чертополоха. Пес сел и, подняв голову
к начинающему розоветь небу, тоскливо завыл. Он так был в этот миг похож
на человека, что мне сделалось страшно. Усилия проводника сдвинуть собаку
с места ни к чему не привели. Она упиралась всеми четырьмя лапами и не
переставала выть. Пришлось пристрелить беднягу. Все равно животное было
обречено. И зачем только начальник охраны велел надеть защитный комплект?
Наверное, какой-нибудь провинциальный президент общества охраны
четвероногих братьев.

Я взял бинокль и тотчас понял, куда ходил Бартон. До самого горизонта
только гниющая степь. Одинокий атомный танк сразу же бросается в глаза. Он
мог пойти только к танку - больше, некуда.
Фон достиг максимума и больше уже не изменялся. Только внутри танка
излучение резко подскочило вверх. Сказывалась наведенная в массе металла
радиация.
Бартон имел отношение к проекту "Бережливая Бесс", поэтому он мог
знать, что в танке в момент испытания находились овцы. Подсознательный
импульс и привел его сюда во время вчерашнего лунатического транса. Вполне
вероятно, что и первичное облучение Бартон получил во время подобного же
ночного визита, о котором, естественно, проснувшись утром, ровно ничего не
знал. Тщательное обследование показало, что внутри танка и на внешней его
броне, в местах, подвергнутых воздействию элементоорганической смазки,
всюду виднеются отпечатки незащищенных пальцев. Поскольку никто, кроме
Бартона, за период, прошедший после испытаний, не пострадал, остается
предположить, что все следы оставлены именно им. Поэтому отпадает
надобность в дактилоскопической экспертизе. Характер отпечатков, насколько
я, как специалист в области военной и криминальной медицины, могу судить,
свидетельствует о том, что они либо оставлены совсем недавно, либо
несколько дней назад. Это достаточно убедительно говорит в пользу
выдвинутого предположения о причине первичной иррадиации доктора Бартона.
На этом я счел свою миссию законченной. Оставаться далее в танке было
незачем. Да и останки овец являли собой ужасающую картину. Свалявшаяся
шерсть, зубы и кости плавали в какой-то отвратительной беловатой плазме. Я
на миг представил себе город с совершенно нетронутыми зданиями и людей,
которых невидимый и неощутимый нейтронный ливень застал за самыми обычными
будничными делами...
Господи! Не дай, чтобы это совершилось! Мы вылезли из танка и
отправились в обратный путь. Постояли немного возле несчастного пса.
Бедное животное и не подозревало, что его жизнь так вот оборвется. Бартон
подписал приговор овчарке. Эти физики сами не ведают, что творят.
Придумали атомную бомбу, потом водородную, потом "Бесс"...
Наверное, их сильно беспокоит совесть. Потому и бродят по ночам. И как
у него сил-то хватило? Умирающий ведь человек... Я не физик, не придумывал
все эти ужасы, но тоже не смогу, наверное, заснуть спокойно после того,
что увидел в танке.
Хорошо все-таки, что я не физик и не военный. Меня это не касается. Моя
задача - избавлять людей от страданий.
8 августа. Ординаторская
Главврач вышел, как всегда широко шагая. Снял плащ, отряхнул его. В
комнате сразу запахло дождем.
- Странно! - сказал он, кивая Таволски. - Странно! Чего это вдруг так
испортилась погода? Прямо ни с того ни с сего... Ну, как дела?
- Я отменил операцию.
- Правильно сделали. Теперь он абсолютно безнадежен. С завтрашнего дня
я разрешаю наркотики. Как он сейчас?
- Все время бредил. Звал какую-то женщину. Кричал, что она живет в
Медане.
- Температура?
- Все та же - тридцать семь и шесть. Давление тоже не подскочило. Кровь
- это, я думаю, скажется не сразу.
- Конечно. Но у него и без этого скверно. Хуже некуда... Вот уж
действительно от судьбы не уйдешь. Кто бы мог подумать... Бедный парень!..
Да, Эйб, я утром несколько погорячился, не обращайте внимания. И вот еще
что... Генерал просил держать этот случай в тайне. Вы меня поняли?
Таволски кивнул.
- Ну и отлично. А с сестрой я сам переговорю. Значит, договорились:
никакого повторного облучения не было. Сколько у него теперь?
- Четыреста.
Главврач покачал головой:
- Дело идет к концу. Что Коуэн?
- Он ничего пока не знает.
- И не надо. Отправьте его под каким-нибудь благовидным предлогом...
Впрочем, погодите, лучше я сам.
- Он ожидает, что слезет кожа и выпадут волосы. Надо хоть как-то
сохранить водный баланс тканей. И еще. Я хочу все-таки сделать полное
переливание.
Главврач пожал плечами и отошел к окну.
Таволски читал мысли шефа, как открытую книгу.
"Зачем? Он же все равно обречен. Вы только продлите его мучения.
Несчастный юноша, за что ему такое испытание! Дайте ему хоть умереть
спокойно".
- Если вы настаиваете, - главврач сделал ударение на слове
"настаиваете", - я не возражаю против этих... мероприятий.

- Да, - тихо сказал Таволски. - Мы сделаем переливание и попробуем
гипотермию [гипотермия - искусственное понижение температуры человека или
теплокровного животного за ее физиологические границы (переохлаждение)].
Главврач ничего не ответил и занялся своими бумагами. Потом резким
движением снял очки.
- Делайте, как считаете нужным. Но запомните две вещи... Первое, - он
загнул палец, - не превращайте ваше сострадание в крестную ношу для себя и
для него тоже. Второе, - он загнул еще один палец, - я официально разрешаю
вам наркотики, то есть поступаю недозволенно, но он заслужил хотя бы
спокойный конец. Постарайтесь это понять. Речь идет прежде всего о нем, а
не о вас или обо мне. О нем! Или вы считаете, что есть хоть один шанс на
тысячи? Тогда скажите, и я сделаю все, чтобы этот шанс победил... Вы
считаете, что есть?
- Нет... не считаю. Еще несколько часов назад... А теперь... нет.
Теперь никто не сможет ему помочь. И все же я не знаю, как объяснить
вам... Просто за эти дни я научился разбираться в Аллане. Это такой
мозг... Для всех нас будет лучше, если он просуществует на земле лишний
час, пусть даже никто никогда не узнает, о чем он Думал все это время...
Вы понимаете?
- Нет. Но я уже сказал, что предоставляю вам свободу действий. В конце
концов, это дело вашей совести. Приказать вам я не могу.
- Спасибо. - Таволски медленно поднялся. Инстинктивно попытался
расправить складки на спине и, зажав в руке отлетевшую пуговицу, вышел.
Главврач старался не смотреть на его сгорбленную спину. Но все же не
удержался и отвернулся от окна. Таволски уже не было. Только медленно
сужалась черная щель между дверью и косяком.
Это что-то напомнило главврачу. Вызвало в груди какое-то тоскливое
томление, непонятную тяжесть. Он почему-то подумал, что видит его в
последний раз. Но рой привычных забот сразу же отвлек его.
8 августа 19** года. Утро.
Температура 38,1. Пульс 96. Кровяное давление 150/110
"...девица Р. очень удивилась, увидев брата сидящим у ее постели. "Как
же так? - подумала она. - Ведь он живет за океаном и никоим образом не
может очутиться здесь". Она попробовала заговорить с ним, но голос ей не
повиновался. Когда же она наконец овладела собой и смогла произнести
несколько слов, он вдруг поднялся, прошел к электрическому камину и
растаял, как бесплотный дух. Утром девица Р. рассказала домашним обо всем,
что произошло, когда она неожиданно проснулась ночью. Она выглядела очень
взволнованной и несколько раз повторила, что ее очень тревожит здоровье
брата. Все принялись утешать молодую женщину, уверяя, что это ей просто
приснилось.
Однако через два дня пришла телеграмма, в которой сообщалось, что брат
девицы Р. умер в тот день и час, когда она видела его сидящим возле ее
постели".
Книжка выпала из рук Бартона, и ему не хотелось позвать сестру.
Тривиальная история. Сколько раз приходилось читать подобные сообщения
в книгах, газетах, научных отчетах по парапсихологии. Девица Р., наверное,
редкая дура. Этакая добродетельная мещаночка с налетом истеричности. В
тридцатых годах поднялся шум вокруг некробиотических лучей. Потом все
улеглось, а загадка осталась. Пожалуй, нет оснований сомневаться в том,
что близкие люди могут как-то чувствовать друг друга на расстоянии. Но как
быть тем миллионам, которые лишены этого дара? Или проклятия? Как быть
мне, когда я не чувствую Дениз? Как быть Дениз, когда она даже не
догадывается, что я умираю? Легко и очень соблазнительно отмахнуться от
этого. Не существует, и все. А коли существует? Если у меня есть сейчас
реальная возможность послать Дениз последнее прости?
Какое же коварное и вкрадчивое существо Надежда! Любыми путями в любом
обличье пытается она пролезть к нам в душу. Не надо самоутешения, не надо
сладкого наркотика. Ничего из этого не выйдет. Отнимет время и силы, а их
так мало.
Но если все же эффект "пси" существует? Хорошо, пусть существует. Но не
будем думать, как использовать его в конце пути. Не будем. Лучше
предпримем логический тренинг. Итак, на восьмое августа сего года нас не
интересует, как можно использовать постулируемый эффект, но крайне
необходимо исследовать возможные физические формы распространения
пси-сигнала.
Будем отталкиваться от парадоксов. Сигнал не рассеивается с расстоянием
и не подчиняется законам причинности. Короче, в ряде спорных случаев
следствие предшествует причине. Возможно ли это? В принципе возможно.
Нейтрино, к примеру, настолько слабо взаимодействуют с веществом, что
практически не тормозится даже в толще из миллионов солнц. Если
телепатическая информация передается с помощью нейтрино или других
подобных частиц, то она, конечно, не будет рассеиваться в биосфере Земли.

Одним словом, первый парадокс легко объясним. Труднее с другим. Для его
объяснения придется отказаться от канонических понятий времени и
пространства.
Какая спасительная штука - работа мысли! Я мыслю, следовательно, я
существую... Нет! Я существую, поскольку мыслю. Мысль гаснет сразу, как
захлопываются шторки в объективе. Ты уносишься далеко от земли. И это уже
не ты, а нечто, точнее - ничто. Все остается, только ты невозвратимо
уходишь, рассыпаешься, теряешь накопленную память. Смерть - это утрата
памяти. Пусть даже тело живет по-прежнему, но, если утрачена память,
утрачено все. Смерть - это когда нельзя осознать, что ты умер. Сначала
позабудут голос, потом... Голос?
- Сестра! Я хочу попросить вас о небольшой услуге. Раздобудьте мне
диктофон. Надо же хоть что-то делать, а писать я не могу... Раздобудьте...
Если верить результатам телепатических экспериментов, то приходится
констатировать по крайней мере три парадокса:
1. Телепатическая связь не зависит от расстояния. Так, в частности,
телепатема передавалась на две тысячи километров с таким же успехом, как и
на несколько метров.
2. Осуществляется телепатическая связь помимо известных органов чувств
и не связана с распространением электромагнитных волн мозга. Более того,
материальным носителем телепатической информации не может быть
электромагнитное поле вообще, что как будто бы подтверждается рядом
экспериментов, проведенных в непроницаемой для радиоволн металлической
кабине.
3. Наконец, некоторые случаи спонтанной телепатии и ясновидения
вступают в противоречие с законом причинности.
Не буду защищать или, напротив, опровергать истинность этих парадоксов,
для этого у меня нет ни эмпирических данных, ни догматических принципов,
которые надо отстаивать от любых посягательств природы. Более важно и
интересно проследить, насколько вышеприведенные парадоксы отвечают или
противоречат фундаментальным законам современного естествознания.
Итак, парадокс N_1. Он возможен: а) если материальный носитель эффекта
представляет собой вид энергии, которая почти не рассеивается в
пространстве; б) если все люди связаны между собой особым "телепатическим"
полем. В первом случае таким предположительным материальным носителем
может служить нейтрино, которое почти не поглощается веществом. Во всяком
случае, в условиях биосферы Земли такое поглощение пренебрежимо мало. Во
втором случае можно предположить, что в передаче телепатемы участвуют не
только индуктор и перципиент, но и совершенно неведомо для себя энное
количество других людей. При этом сигнал может даже усиливаться, как,
например, в фотоумножителе.
Первое объяснение, естественно, проще. Хотя бы потому, что не вводит
новых неизвестных компонентов в физический мир и описывает явление с
помощью реально существующих объектов.
Парадокс N_2. По сути, он снимается объяснением парадокса N_1. В этой
связи можно даже предложить идею эксперимента по проверке такого
объяснения. Если действительно материальным носителем телепатического
эффекта является нейтрино, то величина нейтринного фона может повлиять на
интенсивность эффекта. Короче, опыты, подобные тем, которые были проведены
в металлической кабине, можно провести вблизи атомного реактора, где в
процессе бета-распада выделяется значительное количество нейтрино.
В нейтринной гипотезе есть, однако, свои трудности. Прежде всего
неясно, какой из четырех типов нейтрино несет ответственность за передачу
телепатических сигналов. Впрочем, принципиального значения это не имеет, а
лишь усложняет эксперимент.
Наконец, заканчивая с парадоксами N_1 и N_2, можно выдвинуть смешанную
гипотезу и предположить, что все люди связаны между собой именно
нейтринным полем. Необходимости в этой гипотезе, очевидно, нет, но, чтобы
не нарушить законов логики, привести ее следовало.
Парадокс N_3. Самый коварный и, естественно, наиболее легкоуязвимый для
противников телепатии. Объяснение его требует либо ломки фундаментальных
представлений о структуре времени и пространства, либо по меньшей мере
привлечения наиболее оригинальных и смелых идей, выдвигаемых в настоящее
время физиками. Первое увлекает на сомнительный путь туманных гипотез о
существовании измерений больших, чем три, о некоем "необычном"
пространстве и тому подобное. Что же касается оригинальных идей,
выдвигаемых сейчас теоретиками, то и они большей частью не отличаются
достаточной убедительностью. Тем не менее придется оперировать и такими
идеями тоже.
Одна из них - это идея "замкнутого времени". С ее помощью такие
понятия, как прошлое и будущее, становятся релятивными [относительными]
даже вне рамок специальной теории относительности. Приняв ее на
вооружение, естественно предположить, что человеческий мозг может каким-то
образом "лоцировать" с помощью нейтрино будущее. Впрочем, можно обойтись и
без привлечения идеи "замкнутого времени". Некоторые теоретики выдвигают
представления, конечно, вне всякой связи с телепатией, что особенности
поведения нейтрино вызваны тем, что эта частица двигается не из прошлого в
будущее, как все привычные нам тела, а из будущего в прошлое. Такое
представление, кстати, получило изящное математическое подкрепление. Для
нас оно интересно тем, что вполне объясняет парадокс N_3.

Можно воспользоваться и более формальным методом. Он базируется на
законе сохранения комбинированной четности, из которого следует, что все
взаимодействия инвариантны к инверсии времени, то есть описание
взаимодействия не зависит от замены "будущего" на "прошедшее".
- _Выключите диктофон, сестра. Мне он больше не нужен_.
Странное ощущение. У меня еще никогда не было столько свободного
времени, как теперь. Любую мысль я могу додумать до конца. Проследить ее
от туманных извилистых истоков до шумных водопадов, когда она обрушивается
в пропасти памяти или умирает в шипении магнитной ленты.
Но срывается с потока какой-нибудь световой блик и западает в сердце.
Сам по себе он ничто, но есть в нем нечто пробуждающее ассоциации.
Человека лоцирует будущее... Не какой-нибудь там ясновидец с
выпученными глазами, хрипящий прорицатель или медиум. Просто в самой
современной лаборатории - допустим, это происходит в Принстонском
институте высших исследований - сидит молодой симпатичный доктор. Он
трогает ручки на пульте и в отраженном нейтринном луче видит себя через
несколько лет. Это не галлюцинация, а десятки раз поставленный и
выверенный эксперимент. Сомнений быть не может. Но если он видит себя,
то... Он готов пожертвовать собой ради науки. Раз он уже существует в
будущем, то, очевидно, не может умереть сейчас.
Физик достает из ящика стола пистолет, тщательно проверяет обойму.
Прикладывает к виску. Зажмуривается и нажимает курок... Осечка. Еще раз!
Опять осечка.
Будь я писателем, я бы делал именно такие рассказы.
Дениз! Помнишь зеленое пятно света, и удары прибоя, и невидимый черный
берег, и качающихся рыб? Я, как очарованная рыба, вздымаюсь и падаю с
пробежавшей волной. Помнишь ту ночь на пирсе, Дениз? Последний свет,
последняя свежесть, а дальше погружение в холодную тьму. Приснись мне,
Дениз! Хоть один раз приснись мне на прощанье... Как будто это было только
вчера. Сверкающая ночь и удары прибоя.
Скользит над водой пыльный голубоватый луч. Где-то полночь отбивают
склянки. Фосфорические креветки выползают на берег и устраивают заговор
против своего морского президента. А в небе кружится голубоватая пыль
Млечного Пути и фосфорические звезды осыпаются вниз. Я пощажу большую
звезду. Помнишь ту ночь на крыше, Дениз? Куда это все исчезло, в какую
бездонную бочку упало? Неужели прошлое просто проваливается в пустоту, в
холодное кромешное небытие? Но ведь время едино и вечно. Иначе какое же
это время? Может, прошлое, настоящее и будущее - лишь эфемерные
трансмутации единой сущности, троеликого непостижимого единства? Вот
сейчас здесь во мне одновременно существуют и прошлое, и настоящее, и
будущее. Они едины в некоем настоящем второго порядка. Мы просто не можем
охватить его целиком, как метагалактику. Человеку не дано познать сущность
сразу. Он познает ее постепенно через явления. Анализ и синтез, анализ и
синтез. Одна сторона и другая. Одно явление и другое. Прошлое, настоящее и
будущее! Различные явления единой сущности, имя которой Время. Бесплодно
смыкается круг. Разум тонет в черных водах без надежды, без проблеска.
Возможно, время неподвижно и лишь наше сознание движется вдоль него,
обтекает, скользит.
А что, если где-то в подсознании мы уже знаем это? Возможно, придет
день, когда самые сокровенные тайны мироздания, и единая систематика
частиц в том числе, откроются нам в процессах, протекающих в темных
глубинах мозга. Именно там в окончательной форме регистрируются процессы,
протекающие в космосе и микромире. Мозг создан по тем же законам, что и
Вселенная, и он может постигнуть ее как угодно полно. Так приближается к
единице, никогда не достигая ее, ряд 1/2 + 1/4 + 1/8 + + 1/16 + ...
Возможно, наш мозг уже постиг мир, но только не знает пока об этом. Это не
моя мысль. Ее высказал кто-то из французских физиков. Но я тоже думал
примерно так же. Только не довел мысль до конца. Разбудите свой мозг,
люди! Физики будущего, углубитесь в себя! Ваш мозг - ваша лаборатория.
Аналитический путь добычи истины почти исчерпал себя. С каждым днем мы
находим все больше, но еще больше мы теряем с каждым днем. Мы движемся
вперед путем выбора по лестнице альтернатив. Из многоликой сущности
исследователь выдергивает аксиому и передает ее дальше, как эстафету. Так
из противоречивого диалектического двуединства на миг возникает некая
цельность. Потом и она расслаивается на противоположности и начинает
соблазнять другого исследователя выбором, оставляя за собой кладбища
разрушенных противоречий. А кто будет рыться в отвалах, где лежат не
замеченные предками гениальные идеи, где сами собой сформировались
неведомые нам науки, где похоронены целые области навеки утраченного
знания? Я бы хотел найти такую науку, построенную из отброшенных
отрицаний.

Как хорошо было бы спуститься к истокам! Проследить основные вехи,
переоценить выбор, соединить звенья отвергнутых истин...
Потому-то и спиралеобразно наше развитие, потому-то и возвращается
завтра отвергнутое вчера, что мы всегда выбираем лишь одну из
противоположностей. Мы гребем то правым веслом, то левым и никогда вместе,
а лодка тычется то в один, болотистый, берег, то в другой, каменистый. Как
удержаться строго в фарватере? Как избежать порочного выбора и получить
истину сразу?
Нужно искать новых, принципиально иных путей познания. Но возможны ли
они? Не есть ли наш путь единственно возможный для человека?
9 августа. Ординаторская.
- Коуэн уже уехал? - Главврач закрыл кран и отряхнул руки над
умывальником.
- Еще вчера, - сказал Таволски, подавая ему полотенце. - На прощанье он
захотел осмотреть Аллана.
- Ну?
- Кажется, болезнь вступает в последнюю стадию. Появились небольшие
растекающиеся кровоизлияния.
- М-да... А как ваша гипотермия?
Таволски дернул плечом и потянулся к портфелю.
- Из управления получена разнарядка двухнедельных посещений... Нужно
подписать. Они сказали, что вы можете вносить любые изменения в пределах
сметы.
- А! Давайте... Кто там у нас на очереди?
- Старший дозиметрист Шульц, лейтенант де Фриз, доктор Скотт, сержант
Хитауэй, майор Солк, доктор Гудов, водитель Пек, старший пожарный Балагер,
доктор Бартон, рядовой Трэсси!
- Хитауэя вычеркните. Достаточно с нас скандала, который он устроил в
прошлый раз. Одного из докторов тоже вычеркните. Интеллигенты переносят
это не так легко, как другие. В одиночку они скрывают свои чувства, но
если приедут сразу к обоим... Вы понимаете? Вычеркните одного до
следующего раза.
- В списке три доктора.
- Вы имеете в виду Бартона? Он, разумеется, не в счет. Сделайте для
него все, что возможно... Только, мне помнится, вы говорили, что у него
никого нет?
- Да, но... Вот посмотрите, пожалуйста, я заготовил бумагу, и если вы
не возражаете...
- Давайте. - Главврач пробежал глазами документы и с отсутствующим
видом уставился в потолок. - Ну что ж, - сказал он через некоторое время,
- давайте попробуем. Я подпишу.
9 августа 19** года. Утро.
Температура 38,3. Пульс 96. Кровяное давление 150/105.
- Мы к вам, Аллан! Не возражаете?
- Майк! Ли! Тэдди! Какой сюрприз! Заходите. Рассаживайтесь, где
можете... Ну и вид же у вас, Ли, в этом халате! Желтое на зеленом. Лимон
какой-то, а не человек.
- Вы все такой же, Аллан, - тихо улыбнулся Ли и осторожно присел на
краешек постели.
- Только не на постель! - встрепенулась сестра Беата. - Отсядьте-ка
подальше. Все отсядьте.
Она выключила ультрафиолетовый заслон и опустила экранировку.
- Я тут как фараон в саркофаге, - усмехнулся Бартон. - Пылинке не дают
упасть. Ну, что нового у вас, бациллоносители?
- А что может быть нового? - Маленький черненький Майк сразу же вскочил
и заходил по палате, гримасничая и бурно жестикулируя. - Вроде бы все
по-старому. Новостей, в сущности, никаких. Ждем вас вот... - Он
поперхнулся и замолк.
- Не надо, Майк, - холодно улыбнулся Бартон.
- Да, не надо, - кивнул Тэдди Виганд, огромный и невозмутимый
нуклеонщик.
- А что мы вам принесли... - Майк метнулся к двери.
- Стой! Куда ты? - попытался было остановить его Виганд, но тот уже
исчез в коридоре.
- Боюсь, что наше свидание будет несколько тягостным, - все так же
улыбаясь, сказал Бартон. - Я отлично вас понимаю, ребята, и глубоко вам
сочувствую. Ей-богу, мне стыдно за мое положение. Но поймите и вы меня...
Ничего ведь не поделаешь. Поэтому не надо дурацкого бодрячества и дамских
утешений. От этого выть хочется. Давайте поговорим о делах и мирно
простимся. А то каждый из нас думает только одно: лишь бы скорее...
Майк вернулся с плексигласовым ящичком, в котором съежилась пятнистая
морская свинка.

- Вот! - Он торжественно поставил ящик на пол. - Это велели передать
вам ребята из биосектора. Когда они узнали про вас, то сразу же вкатили
этой свинке тысячу пятьсот рентген. Потом стали лечить ее... Так же, как и
вас. Они звонили Таволски по сто раз в день. И что вы думаете? Позавчера
кровь у нее стала выправляться... Теперь она вне опасности. Если хотите,
она будет жить тут, у вас.
Он поднял ящик и направился к Бартону, но вмешалась сестра Беата.
- Еще чего! - сказала она. - Поставьте вон туда, в угол... Мы все будем
за ней ухаживать. Какая смешная, симпатюля! - Она постучала ноготком по
плексигласу, но свинка не шевельнулась.
- Несчастное существо... - Бартон откинулся на подушку, чувствуя, как
жар заливает щеки. - Воды!
Сестра схватила фарфоровый чайник и осторожно поднесла его к губам
больного.
- Пора вам уже, - сказала она, не оборачиваясь. - Видите, как вы его
взволновали.
- Пусть побудут еще немного, сестра. - Бартон облизнул запекшиеся,
воспаленные губы. - Поблагодарите от меня биологов, но, между нами, они
большие идиоты. Что же касается свинки, то пусть останется... Мне она не
мешает... Какие сплетни, Тэдди?
- Никаких. Разве что к Скотту приехала жена.
- Жена?
- Ну да... На две недели.
- И что он?
- А ничего.
- Мне кажется, что я лежу здесь с первых дней творенья и все у вас идет
как-то по-другому, интересно и совершенно недоступно мне. Оказывается же,
что ничего не происходит. Или вы просто не умеете рассказывать, Тэдди?
- Нет. То есть не знаю, конечно. Но, право, ничего существенного.
Спросите Майка или вот Ли. Они подтвердят.
- Ладно. Я вам верю. Вы же всегда были Демосфеном, который случайно
слишком перехватил камней. Это хорошо, когда ничего не происходит.
- Чего?
- Нет, ничего. Все в порядке. Просто я немного устал. Наверное, нужно
чуть отдохнуть. Я ведь отвык разговаривать.
Они сразу же стали собираться. Долго и неуклюже вертелись, словно
разыскивали что-то. Потом топтались у дверей, лепеча какие-то жалкие слова
и глупо улыбаясь.
Бартон не удерживал их. Он думал, что губы иногда становятся
резиновыми. Расплываются во все лицо в неподвижной улыбке и беспомощно
дрожат. В такие минуты люди быстро-быстро что-то неосознанно лгут, страдая
и стыдясь этой ненужной лжи.
Первым не выдержал Майк. Он вдруг сморщился, как больная обезьяна,
подавился слезами и выбежал. Бартон видел, как атлетическая спина Виганда
съежилась и стала вдруг жалкой и красноречивой. Казалось, от нее исходил
этот лепет, на который был совершенно не способен сам Тэд. Но Бартон не
пожалел уходящих. Он с удивлением обнаружил, что вообще не испытывает к
ним никаких чувств. Они только что хоронили его заживо, но он не ощущал ни
тоски, ни обиды. А может, это было не с ним, а с кем-то другим, совершенно
незнакомым?
Бартон осознал вдруг, какую границу проложила между ним и остальными
надвигающаяся гибель. Он оказался по другую сторону границы. Они еще
ничего не знали, а ему было уже ведомо нечто такое, что совершенно меняет
взгляды и характер людей. Потому-то к одним и тем же явлениям они
относились по-разному. Он смотрел с высоты своего знания, остальные - из
темных щелей неведения и инстинктивного ужаса.
_Надо попросить врача, чтобы ко мне никого не пускали_.
Нельзя отвлекаться, нельзя рассредоточиваться. Что мне за дело до всего
этого? Пора отходить, отключаться. Думать нужно лишь о самом главном, о
чем никогда не успевал думать в той, далекой теперь жизни. Иные задачи,
иные критерии. Все, чем жил в то суетное время, - долой. И лишь
мысли-струйки, случайно залетавшие в голову ночью, должны стать Куда исчез он, жирный дым,
Безумный чад человечьего жира?
Осел ли черной лохматой копотью в наших домах
Или его развеяли ветры?
Ведь это было так давно,
А дым не носится долго...
Особенно тот, тяжелый и жирный,
Окрашенный страшным огнем.
И он оседал.
Он еле влачился сквозь туман между тощих сосен,
Над застывшей болотистой почвой.
И клочья его оставались на проволоке
И застилали пронзительный луч,
Который из тьмы, сквозь тени ушедших лет,
Колет и колет в сердце.

Весь ли дым опустился на землю,
Растворился в дождях,
Просочился сквозь горький суглинок и
Мертвую хвою?
Весь ли дым?
Он валил и валил. Днем и ночью.
За транспортом транспорт,
За транспортом транспорт
Обреченно тащился над ржавым болотом
Параллельно полоскам заката.
Нет, не весь он осел на дома и на травы,
Разлохмаченный ветром и временем,
Он все носится в небе, все носится...
Проникает в открытые рты
И потом со слюной попадает в желудок,
А оттуда и в кровь
По исконным путям,
Намеченным в те времена,
Когда из глины господь сотворил человека.
Так смыкается круг, связующий землю и небо.
Только что нам за дело до этого круга?
Что нам за дело?
Если дым, этот дым все такой же
Тяжелый и смрадный.
Но за давностью лет и невидимый и неощутимый.
Проникает в кровь?
Мы отравлены дымом. Отравлены дымом.
Как же жить нам теперь?
11 августа. Ординаторская
- Ну, как успехи, коллега? - Главврач улыбался и довольно потирал руки.
- Как успехи? - снова спросил главврач, открывая окно. Высунувшись наружу,
он шумно вдохнул теплый воздух. Снял полковничий китель, ослабил галстук.
- Последний анализ сыворотного натрия дал чудовищный результат. Доза,
вероятно, составила одну-две тысячи рентген. В крови наблюдается
катастрофическое падение моноцитов и ретикулоцитов.
- Три-четыре дня, не более. А?
- Возможно, что и раньше... Как обстоит дело с нашими бумагами?
- Генерал связался с высшим начальством. Разрешение уже получено.
- Спасибо, профессор.
- Помилуйте, коллега, за что?
11 августа 19** года. Утро.
Температура 39,0. Пульс 102. Кровяное давление 160/110
Дениз! Ты все же приехала... Как ты услышала меня, Дениз? Я приснился
тебе ночью? Или ты вдруг увидела меня в толпе, бросилась догонять,
расталкивая прохожих и спотыкаясь, но я вдруг пропал, растаял в воздухе?
Ты молчишь... Ты сама растаешь сейчас, уйдешь от меня. Спасибо, что ты
пришла хоть на минуту. У меня жар, и ты просто привиделась мне. Но все
равно спасибо.
Помнишь нашу звезду, Дениз? Я не сказал тогда тебе, что знаю ее. Это
было не в этой жизни, в другом времени, а может быть, и в ином
пространстве. Дикие индейцы, живущие в Амазонас, из поколения в поколение
передают сказку о юноше и звезде. Ты знаешь ее. Только не догадываешься,
что это было с нами в далекие времена.
Как-то ночью взглянул я на небо и увидел там голубую звезду. Она
светила спокойно и ярко, и грустный луч ее проникал прямо в душу. Я
влюбился в звезду и, упав на колени, позвал ее. И долго смотрел потом на
небо, тоскуя по холодной и светлой звезде. В слезах вернулся в мой вигвам
и упал на циновку. Всю ночь мне снилась прекрасная звезда. И сон был
томителен и сладок какой-то удивительной реальностью. Но среди ночи я
внезапно проснулся. Мне показалось, что кто-то смотрит на меня пристально
и долго. В черной тени я увидел девушку с ослепительно синими глазами.
- Кто ты? Уйди! Сгинь, - прошептал я в испуге.
- Зачем ты гонишь меня? - тихо и кротко спросила она. - Ведь я та
звезда, которую ты хотел спрятать в свою калебасу [калебаса - сосуд из
тыквы]. Звезды тоже женщины, и они не могут жить без любви и тепла.
Я так напугался, что долго не мог говорить и только глядел на нее
сквозь слезы.
- Но тебе ведь тесно будет в моей калебасе! - сказал я наконец,
протягивая к ней руки.
Она покачала головой, и синие блики заскользили вдоль тростниковых
стен.

"Но тебе ведь тесно будет на моем велосипеде! Я и сам уже еле помещаюсь
на нем. Вдвоем мы вообще не уместимся.
Ты покачала головой и полезла на раму. Сколько лет тебе было тогда,
Дениз? Двенадцать? Тринадцать?"
Я открыл калебасу и впустил в нее звездную девушку. У меня было теперь
свое маленькое небо, с которого светила самая прекрасная звезда.
С тех пор я лишился покоя. Целыми днями бродил я и все думал о
девушке-звезде, которую позвал с неба. А ночами она выходила из тесной
калебасы, и до рассвета сверкала ее красота.
Как-то она позвала меня на охоту в ночной лес. Мы долго шли с ней
звериными тропами.
Так дошли мы до высокой и стройной пальмы.
- Влезь на пальму, - сказала она.
Я послушно полез, преодолевая боязнь и каждую секунду рискуя свалиться.
И, когда я достиг уже первых ребристых листьев, она крикнула снизу:
- Держись! Только крепко держись!
Как голубая колибри, взлетела она на вершину и ударила по стволу
веткой. Пальма стала вытягиваться и вытягиваться и коснулась наконец
самого неба. Она привязала пальму к небу и протянула мне руку. Я осторожно
вступил на небо, но голова моя закружилась.
Вдруг я услышал музыку. Бодрые звуки веселой пляски, которую исполняют
после удачной охоты на тапира.
- Только не вздумай глядеть на пляски! - сказала она, оставляя меня
одного.
- Куда ты? - спросил я, но она уже исчезла.
И я остался стоять перед пустотой, а сзади гремела веселая пляска и
слышался смех. Не в силах сдержать любопытство, я обернулся. Это плясали
скелеты.
Я задохнулся от ужаса и побежал в пустоту. Но тут возвратилась она и
стала бранить меня за то, что я нарушил запрет. Потом принесла воды и
стала смывать с моего тела белые пятна, которые выступили на нем во время
страшной пляски.
Где-то под сердцем у меня открылась холодная пустота. Я окинул небо
широко открытыми невидящими глазами и вдруг побежал к тому месту, где была
привязана пальма. Ударил по стволу веткой и понесся к земле.
С грустью смотрела она мне вслед:
- Зачем ты бежишь от меня? Ты все равно ничего не сумеешь забыть.
Все случилось так, как сказала звезда. На земле я заболел страшной,
неизлечимой болезнью.
И вот я умираю, Дениз. Но я ничего не могу забыть.
Поезжай в Амазонас, Дениз. Там, в самом сердце сельвы, течет река
Шингу. Разыщи маленькое гордое племя шеренте, и ты узнаешь конец сказки о
нас с тобой. Я так и не досказал тебе эту сказку в тот последний вечер.
Помнишь? Моя бабка была шеренте, Дениз.
"Вот откуда индейцы узнали о том, что там, наверху, их вовсе не ждет
блаженство, хотя и светят им оттуда звезды, ласково маня в небеса", -
заканчивала сказку моя бабка-шеренте...
Что ты так смотришь на меня, Дениз? У тебя совсем пусто в глазах.
Пусто, как на небе. Почему ты не плачешь? У тебя нет слез? Или, может
быть, тебя просто не научили плакать? Вон оно в чем дело... Кому я обязан
счастьем? Таволски? Генералу? Начальнику военного ведомства? А может быть,
тебе, Дениз? Ты все же зарегистрировалась и позволила снять с себя
молекулярную карту. Зачем ты это сделала? Зачем?!
Да? Понимаю... Ты очень соскучилась. Не знала, что я умираю. Не знала,
что я все равно умираю. Ты не вынесла одиночества, Дениз.
Нет, не прикасайся ко мне. Я говорю не с тобой, а с Дениз, которая
просто не вынесла одиночества и теперь плачет у себя дома. А ты даже не
умеешь плакать. Ты, наверное, второго сорта? Ведь правда? Благодетели
решили немножко сэкономить на мне... И то верно, стоит ли особенно
стараться из-за каких-нибудь двух дней...
Значит, ты все же не выдержала, Дениз. Мне очень жаль тебя, бедняга.
Нам сильно не повезло. Мы не заслужили такого невезения.
Но зачем такое мучение! К чему вся эта низость напоследок! Конечно, они
хотели сделать как лучше. Таволски прекрасный парень, но нельзя же быть
таким идиотом! Кого они думали провести? Меня? Меня? Меня?! Нет, я не
желаю вам, майор медслужбы Таволски, такого конца. Не желаю. Так
безнадежно испортить последние минуты. Имейте хоть уважение к смерти!
Эрзац-любовь. Эрзац-смерть. Какой мрачный и пошлый юмор! Значит, все
общество, вся цивилизация безнадежно больны, если могут себе позволить
такое...
Уберите же ее от меня! Уберите-е-е-е!..
11 августа 19** года. День. Температура 40,2.
Пульс учащенный и аритмичный (коматозное состояние)

Капитан медицинской службы Тони Вайс. Попрошу вас выйти в коридор,
мадам. Мне нужно вам сообщить нечто важное.
Дениз выходит вслед за Тони из палаты.
Тони Вайс. Постарайтесь забыть все, что вы здесь видели и слышали.
Аллан... Он принял вас за... другую. У нас есть прекрасные психиатры,
которые помогут вам забыть все это. Вы еще молоды, и вам нужно жить.
Современная наука способна творить чудеса... Простите мне некоторое
волнение... Дело в том, что я несколько не подготовлен к беседе с вами.
Меня попросил майор Таволски, он... э-э-э... сильно переутомлен и отказ...
попросил, чтобы я на время заменил его... Видите ли, мадам, ваш жених
оказал очень важные услуги стране. Доктор Бартон был... является! Он
является национальным героем. Поэтому правительство сделало все возможное,
чтобы... Одним словом, вы сейчас увидите сами. Попрошу вас принять эту
таблетку. Совершенно безобидный препарат, предохраняющий сердце от
эмоционального шока... А теперь пройдите, пожалуйста, в эту комнату.
Тони открывает дверь и пропускает Дениз вперед. Она делает два шага - и
сейчас же останавливается на пороге. Улыбаясь, с протянутыми руками
навстречу ей идет Аллан Бартон. Он молод, весел, подтянут и совершенно не
изменился с того дня, когда она провожала его на аэродром.
Дениз. Какая низость! Как это античеловечно!
Тони Вайс. Куда же вы, мадам, куда? Постойте! А как же нам быть... с
ним?
Дениз. Возвратите его по соответствующим каналам... И будьте прокляты!
Тони Вайс. Что?
Дениз. Будьте вы все прокляты!
В коридор вбегает сестра Беата.
Сестра Беата (Тони Вайсу). Скорее, доктор! Профессор Таволски только
что впрыснул себе морфий! Больше, чем обычно, умоляю вас... скорее!
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Последняя дверь

---

Авт.сб. "Ярмарка теней". М., "Детская литература", 1968.
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 October 2000

---

Ночью разразился продолжительный ливень. Яркие молнии разрывали черное
небо ослепительными трещинами, и Егорову казалось, что из них вот-вот
брызнет расплавленная сталь. Тяжелые холодные градины, будто твердые клювы
тысяч птиц, стучали в окна. Вода не успевала сбегать по стеклу и застывала
на нем мутными разводами. В лиловых вспышках Егоров на мгновение видел
клубящийся туман, переплетенный толстыми веревками струй, и смутный блеск
огромных луж. Их ноздреватая поверхность напоминала свежую лаву.
- Вот досада! - проворчал он, ложась на жесткую гостиничную кровать.
Некоторое время он просматривал толстый и зачитанный до дыр
приключенческий альманах, брезгливо морщился, встречая сальные и винные
пятна. Дойдя до очередной испачканной страницы, он отшвырнул книгу и вновь
подошел к окну. Молнии все так же высвечивали из темноты пузырящуюся на
стекле воду и блестящую черную реку асфальта.
Егоров так и не дождался конца ливня, заснул, а когда проснулся, было
уже позднее утро, по стенам и потолку плясали яркие солнечные зайчики,
отражаясь бесконечное число раз от всех лакированных, полированных и
хромированных предметов.
Егоров потянулся, соскочил с постели и пружинящим шагом прошелся по
приятно холодившему пластику пола. Он чувствовал себя хорошо и бодро, ему
было беспричинно весело. Казалось, ночной ливень смыл с него усталость,
горечь неудач и забот.
Ему захотелось немедленно что-то делать, энергично действовать. Егоров
подумал, что в таком состоянии он легко мог бы пробить план исследований
плато Акуан и даже организовать там работу. Но, к сожалению, ни пробивать
заявку на исследовательские работы, ни организовывать их уже было не
нужно. Заявку отклонили за нереальностью месяц назад, а в его
организаторские способности никто не верил. И вообще Егоров находился в
недельном отпуске и должен был отдыхать, а не работать. Избыток энергии он
употребил на тщательную чистку зубов, а хорошее настроение разрядил в
популярной песенке "Пишу тебе я на Луну...". При первых же звуках его
голоса дверь номера распахнулась, и вошла дежурная. Она осведомилась, кто
здесь звал на помощь и почему для этой цели не пользуются звонком.
Покрасневший Егоров объяснил, что на помощь никто не звал и что таковы его
вокальные возможности. Дежурная подозрительно посмотрела на него, и было
видно, что она не верит ни единому его слову. Она заглянула под кровать и
в открытый стенной шкаф. Возможно, она искала труп или связанное тело с
кляпом во рту. Во всяком случае, Егорову так показалось. С большим трудом
он выпроводил ее из номера.

На станции лучезарное настроение Егорова подверглось еще одному
испытанию.
- Винтолет будет только после двенадцати, автолеты... - кассир на
мгновение запнулся, - все.
- Что - все? - спросил Егоров с раздражением, разглядывая совершенно
лысую голову этого сравнительно молодого человека.
Кассир поднял рыженькие бровки. В зеленых глазках мелькнула насмешка.
- Все, товарищ, - значит, все, - сказал он, склонив голову набок. - Все
билеты проданы, все места распределены, для вас ничего нет. Подождите,
после двенадцати будет винтолет, он прихватит опаздывающих.
- Я здесь уже со вчерашнего вечера жду.
- Вы не один ждете. Другие тоже ждут.
- Мне каких-то паршивых сорок километров...
- А мы дальние расстояния не обслуживаем. У нас всем нужно не дальше
ста километров.
Егоров почувствовал острое желание плюнуть на сверкающую лысину. Он
проглотил слюну и, сжав зубы, отошел от окошка. Настроение было совершенно
испорчено.
Егоров уныло окинул взглядом пассажиров. Яркое солнце, проникавшее
сквозь стеклянные стены, приветливо освещало озабоченные лица мужчин,
загорелых и обветренных, с большими, сильными руками, бровастых и щекастых
женщин в хустках - платках, закрывавших лоб до самых глаз, детей,
возившихся у ног родителей. Негромкий мелодичный говор, наполнявший зал,
переливался всеми красками музыкальной украинской речи. Егоров сел и
задумался. Ему больше нельзя терять ни одной минуты, а он должен сидеть и
дожидаться этого клятого винтолета!
Среди присутствующих возникло какое-то движение. Казалось, в зал
пустили ток, который побежал по креслам сидений, заставляя людей
поворачивать головы в одном направлении. Сладкоголосые скептические "Та
ну!", "Та шо це вы!" оборвались, женщины и мужчины уставились на какую-то
фигуру, возникшую в стеклянных вращающихся дверях; только дети ни на что
не обращали внимания.
Егоров тоже посмотрел на дверь и увидел странного человека. Первое
впечатление было неопределенным. Тревога и ощущение опасности охватили
его.
Человек был дьявольски красив. Его красота была подобна вызову или
удару кнутом. Все в нем было законченное, совершенное и в то же время
невероятно экстравагантное.
Красота - это высшая гармония, многочашечные весы, все чашки которых
старательно уравновешены природой. Оригинальность порождается удачным
отклонением от равновесия. В незнакомце был именно тот миллиграмм
уродства, который делал его красоту гениальной.
Человек, вероятно, привык находиться в скрещении взглядов. Он подошел к
окошку кассы так, словно в зале никого не было. Он заглянул в окошечко,
где плавала голая макушка зеленоглазого кассира, спросил с легким
иностранным акцентом:
- Вам звонили только что про меня?
Макушка запрыгала, как поплавок в ветреный день, когда клев плохой и
бесконечная рябь бежит по свинцово-серой воде. Егорову была видна тощая
рука в веснушках, с рыжими волосками в том месте, где белый манжет плотно
обхватывал запястье. Рука подобострастно взвилась и мягким движением
опустила на барьер билеты.
Красавец кивнул головой и, сунув билеты в карман, направился к выходу.
Кассир приподнялся над сиденьем и крикнул вслед:
- Ваш автолет в третьем гараже! Справа, как выйдете...
Незнакомец, не оборачиваясь, снова кивнул.
Егоров подошел к кассе.
- Значит, у вас был свободный автолет? - спросил он нарочито спокойно.
Рыжебровый некоторое время строчил что-то в своих бумажках, потом
медленно поднял голову. Он смотрел на Егорова удивленно и непонимающе. Он,
конечно, не узнавал его.
- Какой автолет? - слабым, усталым голосом спросил он.
- Тот, что вы только что отдали этому иностранцу.
- А-а-а, - протянул кассир и углубился в накладные.
Егоров почувствовал, что желчь вышла из печени и, минуя камни,
расставленные в желчном пузыре, поднялась к голове, застлав поле зрения
плотным коричневым туманом.
- Я с вами говорю! - гаркнул он, ударив кулаком по стойке.
Накладные и квитанции, наколотые на сверкающие бюрократические пики,
баночки с клеем, чернильница из лунного камня - все, как один,
подпрыгнули, испуганно звякнув, шлепнулись на стол. Баночка перевернулась,
из нее выползла колбаска прозрачного желтоватого клея. Кассир, побледнев,
вскочил:
- Вы за это ответите! - Он нажал кнопку.
Егорову пришлось еще долго размахивать руками, кричать, оправдываться,
объясняться, усовещивать, призывать, угрожать и льстить, пока наконец в
девятом часу он смог выехать. Вместо быстрого мощного автолета ему
пришлось сесть в допотопный автомобиль, прихотью судьбы заброшенный в
сарай начальника местной службы движения.

Мысленно установив генетическую связь между начальником, с одной
стороны, и животными, преимущественно собачьего рода, - с другой, Егоров
успокоился и начал осматривать окружающий мир. А он был прекрасен. Высокое
голубое небо с мелкими полупрозрачными облачками было заполнено теплом и
светом. Свежая, еще зеленая пшеница сверкала росой. Над степью разливался
аромат здоровой радостной жизни. Врывавшийся в машину ветер эластичной
прохладной струей теребил егоровские вихры, и ему казалось, что у него
улетают волосы...
- Давненько я не бывал здесь, - растроганно шептал он, глядя на
знакомые поля, черные ленты дорог, петлявшие вдоль густых лесополос.
- В Музыковку? - спросил шофер.
- Ага.
- К Нечипоренке?
Егоров посмотрел на парня. Чернявый веселый хлопчик. Его звали
почему-то Реник, Рейнгольдс.
- К нему. А ты откуда знаешь?
- А что тут знать? К нему многие сейчас ездят... А вы не знаете, скоро
он назад полетит?
- Полетит. Дай отдохнуть человеку, он же только что вернулся.
"Белка", легко катившая по бетонному шоссе, замедлила ход.
- В чем дело? - спросил Егоров.
- Да тут съезжать надо с бетонки. Поворот на Музыковку.
- Так в чем же дело? Валяй...
- Та дорога ж здесь у нас не дай господи! Когда сухо, оно еще ничего, а
после такого дождя...
Парень не договорил и свернул направо. Машина, сделав лихой поворот под
мостом, выскочила на черную ленту проселочной дороги. Егоров с опаской
посмотрел вперед. Он хорошо знал, что такое черноземный тракт после дождя.
Дорога была изрыта глубокими колеями. Рытвины напоминали окопы. Грунт
под колесами "Белки" расползался все больше и больше, пока машина наконец
не села на живот, беспомощно разбрызгивая с колес большие черные куски.
- Есть, - сказал Реник и остановил мотор.
Они выбрались наружу. Егоров сразу же утонул по щиколотку в жирной,
вязкой грязи. С проклятьем выдернул ногу из клейкой массы. На легкие
летние туфли налипли пудовые комья дегтярного цвета, и Егорову показалось,
что он надел валенки. Ему стало даже немного страшно: вдруг земля начнет
медленно расплываться под ним и засосет его в глубокую черную трясину.
Пока он преодолевал силы сцепления, Реник, ловко орудуя совковой лопатой,
расчистил путь.
Они двинулись дальше. Егоров, тихонько ругаясь, счищал грязь с изгибов
и впадин подметок.
Они свернули, на другую дорогу, ведущую прямо на Музыковку. Здесь не
было глубоких ям, но зато весь верхний слой почвы превратился в некое
подобие жидкого масла. "Белка" буксовала через каждые три шага. Мотор,
переключенный на первую скорость, жалобно ревел, из выхлопных труб валил
черный дым. Реник вылез и, пощупав радиатор, махнул рукой.
- Будем стоять, - сказал он, - пусть остынет.
Егоров привалился к багажнику и пускал голубой сигаретный дым вверх, в
насмешливое чистое небо.
- Черт те что! - раздался рядом с ним голос Реника. - Луну освоили,
Марс освоили, на Венере высадились, а дорога у нас по-прежнему ни к бису.
- Почему? - возразил Егоров. - Есть великолепные магистрали, по одной
из них мы с тобой сейчас ехали. Разве не так?
- Так то же магистраль. А до Музыковки добираться тяжче, ниж до Марса.
- Вся беда в том, мой дорогой, - назидательно сказал Егоров, - что мы
живем в переходный период. Автолеты еще не вошли в силу, а машины уже
вышли из употребления. Когда наладят массовый выпуск автолетов, дороги как
таковые будут не нужны. Останутся лишь большие автострады. А вся остальная
мелочь, такая, как эта, будет перепахана и засеяна. Сохранят только
"пятачки" для приземления автолетов. И то по традиции. Автолет может сесть
в любом месте - на суше, на воде, в лесу, на болоте...
- Колы ж то будет... - с сомнением протянул Реник и полез в кабину. Он
долго возился со стартером, переключал скорости и наконец решительно
сказал: - Давай попробуем по стерне.
Машина свернула с дороги прямо на поле, покрытое редкой рыжей щетиной,
оставшейся после прошлогоднего урожая. Здесь их ожидали чудеса. "Белка"
шла то левым, то правым боком, ее несло с удивительной легкостью в самых
произвольных направлениях. Поле было с небольшим уклоном, и машина
скользила по нему, как шайба по льду. Реник, давно заглушивший мотор, изо
всех сил упирался в тормозную педаль. Он с ужасом наблюдал, как они
медленно приближаются к пересекавшему поле глубокому оврагу. Метрах в ста
от обрыва "Белка", развернувшись задом, остановилась.
- Хай ему бис! - сказал Реник, вытирая пот с бледного лица. - Буду
ждать вечера, може, подсохнет.
Они вышли из машины.

- Вон Музыковка, - сказал Реник, махнув рукой за овраг.
На зеленом холме, залитом солнцем, стояли одноэтажные и двухэтажные
домики. Густые вишни и тополя бросали на белые стены призрачные фиолетовые
тени.
Егоров попрощался с Реником и пошел вдоль оврага к деревянному мостику,
через который проходила дорога на Музыковку. Ноги его постепенно обрастали
грязью, и скоро он шагал, как на ходулях, покачиваясь и буксуя не хуже
"Белки". Наконец он плюнул, разулся, закатал брюки и, зажав в одной руке
грязные туфли, а в другой - трефлоновую папку с бумагами, зачмокал по
земле. Чернозем жирными черными колбасками продавливался между пальцами
ног.
- ...Василий дома? - спрашивал он через полчаса, остановившись у дома,
на котором развевался красный флаг.
Пожилая украинка зорким взглядом окинула гостя.
- А вы кто будете?
- Скажите, Егоров. Егоров Саша приехал.
Женщина крикнула что-то в окно, и через минуту на крыльцо выскочил
высокий парень в майке, легких спортивных брюках и тапках на босу ногу.
Черный чубчик весело дыбился над высоким лбом. Карие глаза сверкали
приветливо и ласково.
- Сашок! Здравствуй, дорогой! Заходи, будь ласка... Ну и вид! Хлебнул
нашего чернозема?
Они обнялись.
- Привет, марсианин, привет! - улыбаясь, говорил Егоров. - Не выдержала
душенька? Сбежал до дому?
- Не выдержал, и не говори. Заехал с космодрома в академию, сдал
документы - и здоровеньки булы! Они, правда, собирались меня пихнуть в
какой-то санаторий, но я уговорил их, что дома у меня и санаторий, и
профилакторий, и...
- ...дивчина с бровями, гарными, як мисяц?
- Одним словом, стопроцентная многокомпонентная экологическая система,
обеспечивающая космонавту самый высокий моральный и физический тонус.
Проходи, пожалуйста.
Пока Егоров плескался под душем, Василий раз десять зашел и вышел,
принося то полотенце, то особое мыло "Нептун", которое выдавалось только
космонавтам, то, наконец, просто так - сказать что-нибудь веселое и
хлопнуть Егорова по тощей спине.
- Я считаю, - говорил Егоров, наблюдая за черноземными ручьями,
бегущими от его ног, - что украинская грязь недостаточно отражена в
произведениях классиков литературы...
- ...и науки, - докончил Василий.
- Именно. Ведь воспеты же украинская ночь, могучий и широкий Днепр,
украинские девчата и даже тополя. Почему же нет обширных исследований и
звонких стихов о черноземном царстве темных сил, агрессивно действующих
после дождя?
- Мало того - по этому вопросу нет и достаточно компетентных научных
монографий. А ведь какая благодатная тема пропадает для десятка
кандидатских и двух-трех докторских диссертаций!
- Еще бы! - подхватил Егоров. - Грязь можно классифицировать по
давности возникновения - застарелая грязь...
- По тяговому усилию, которое нужно применить, чтобы оторвать ногу от
почвы.
- Легкая грязь - килограмм, тяжелая - полтонны...
- Цифры диссертанта, приведенные в части характеристики тяжелой грязи,
по-видимому, несколько завышены. Наши опыты дают величины на порядок ниже,
что, конечно, нисколько не умаляет достоинства проделанной работы, и
диссертант безусловно... - забубнил Василий, сгибаясь крючком над
воображаемыми листками отзыва официального оппонента.
- ...заслуживает присвоения ему звания кандидата грязноватых наук! -
закончил Егоров.
Василий торжественно пожал ему руку.
- Будешь жить в мансарде вместе со мной, ладно? - сказал он. - Я бы дал
тебе отдельную комнату, но у меня уже живет один гость. Сегодня прилетел.
- Кто? - спросил Егоров.
- Из партии Диснитов, он вместе со мной работал на Марсе.
- Вот как! А откуда он?
- Откуда-то из Америки.
Егоров поднял брови:
- Какого лешего ему от тебя нужно?
- Я потом тебе расскажу, - ответил Василий. - Идем, я представлю тебя
моим домашним.
Домашних оказалось двое: мать - та самая пожилая украинка с зорким
взглядом, и сестра Василия, молодая дивчина, высокая, с озорными карими
глазами, очень похожая на брата. Пожимая руку Егорову, она улыбнулась и
сказала:
- Вася много говорил о вас...

- Ну и как? - спросил Егоров.
- Так, ничего... - хитро прищурилась девушка.
- Оксана, не морочь Саше голову, лучше сбегай в магазин, - прервал ее
Василий.
- А твой американец где? - спросил Егоров, когда они поднялись в
комнату Василия.
- Спит, - ответил космонавт, потягиваясь. - Как приехал, так и
завалился спать.
Егоров с завистью посмотрел на великолепное тело Василия. Богатырская
сила и неодолимое здоровье чувствовались в каждом движении этого ладно
скроенного парня.
- Поговорим? - спросил Егоров.
- После завтрака. Матери сейчас помочь надо по хозяйству. Все же они
вдвоем с Оксаной, без мужчины трудно.
- Валяй действуй. Если я понадоблюсь, позови.
Василий спустился вниз. Оставшись один, Егоров огляделся. Большая
комната производила странное впечатление. Судя по вещам и мебели, кто-то
очень смело соединил в ней лабораторию, библиотеку, космический музей,
гостиную и спальню. Впрочем, последняя была представлена только узкой
кроватью, покрытой простым шерстяным одеялом. Над ней висело четыре
фотографии Василия: в школе - маленький вихрастый озорник, напряженно
глядящий в объектив, и три космических снимка, все почему-то сделанные на
Луне. "Странно, ни одного с Марса, а он был там раз пять", - подумал
Егоров.
Он погладил дорогие переплеты книг по космонавтике, занимавшие целую
стену, щелкнул по серому лунному камню, напоминавшему застывший гребень
волны, улыбнулся модели навигационного пульта космического корабля. Он
хорошо знал эту штуку, Василий сделал ее, еще когда они вместе учились в
Институте космической геологии. Потом подошел к широкой, в четыре створки,
стеклянной двери, выходившей на балкон. Он распахнул ее и оказался в
огромной галерее, открытой с трех сторон. Сверху, защищая от прямых
солнечных лучей, натянулись полосы шелкового навеса.
Егоров увидел село в сочных темно-зеленых пятнах деревьев, уютные
домики с белоснежными стенами, вышки с автолетами, сверкавшими на солнце
яичными и пурпурными боками. Где-то кричал петух, мычала корова. Над
Музыковкой стояло синее марево, обещавшее жаркий день.
Егоров глубоко вдыхал крепкий воздух, растворивший запахи трав и
цветов. От яркого света и блеска у него слегка кружилась голова. Егоров
думал, что сейчас в Москве он сидел бы в душной комнате, где много курят,
и подсовывал бы "Большой Бете" бесконечные ряды цифр, извлеченных из
данных георазведок Луны и Марса. И ждал бы и нервничал, пока умная машина
не выдаст ответа, подтверждающего или отрицающего его догадку, его
способность предсказывать. Потом будет вечер. Плавая в бассейне или сидя
за стойкой "Кратера", он попытается выгнать усталость из тела, из клеток
мозга, ослабить натянувшиеся до предела нервы. А на другой день опять
начнется все сначала. Иссушающая душу работа, обидные неудачи, просчеты и
победы, ставшие обязательной нормой. Победы, которые не радуют в то время,
когда его жизнь проходит за пультом счетной машины, светит такое нежное
радостное солнце и поет сладкий ветер.
До его слуха донесся шум. Кто-то вошел в комнату. Егоров увидел в
стекле отражение вошедшего.
- Василий! - раздался негромкий голос.
Что-то удержало Егорова, и он промолчал. Он узнал этого человека,
стоявшего на пороге. Тот самый красавчик, который перехватил автолет на
станции.
Егоров ясно видел лицо незнакомца. Оно было напряженным и внимательным.
Не услышав ответа, незнакомец осторожно шагнул в комнату. Вернее,
просочился, настолько мягким и бесшумным было это движение. Закрыл за
собой дверь. Остановился посреди комнаты и огляделся, шаря взглядом по
стенам.
- Василий!
Егоров хотел было выйти из своего укрытия, но тут вошел Нечипоренко.
- А-а! Анхело! - сказал он. - Отдохнул?
- О! Очень хорошо. Очень.
- Ну и ладно. Пойдем вниз.
Они вышли.
Этот красавчик, подумал Егоров, очень несимпатичен. Егоров решил
расспросить Василия о нем при первом удобном случае, но сделать этого до
завтрака не удалось.
Нечипоренко с озабоченным видом показывался на секунду в дверях и
моментально исчезал. В доме раздавались то старушечья воркотня, то звонкий
голосок Оксаны:
- Василь, поди сюда! Василъ! Дэ ты, Василь?
Василий послушно топал по теплому янтарному паркету на призывы
домочадцев.

За завтраком появился новый гость - дед с усами. Звали его Павич. Он
был самодоволен, торжествен и хвастлив.
- За нашего дорогого земляка, усесвитно известного космонавта
Нечипоренку! - провозгласил Павич, поднимая рюмку. Выпив, он крякнул и
вытер усы.
Затем дед в популярной форме объяснял присутствующим заслуги Василия
перед Родиной и человечеством. Василий морщился, но деда не прерывал.
- Та хватит тоби, диду, - вмешалась мать Василия, Ольга Пантелеевна, -
мы газеты тоже читаем.
- Ничего, Ольга, ничого. У нас на цилу область один космонавт. Звидки!
З нашего колхозу. Отэ диво требуется отпразнувать.
- Ну и празнуй на здоровье. А не разказуй нам то, шо усим давно
известно.
Егоров искоса наблюдал за американцем. Анхело Тенд с безучастным видом
глотал румяные картофелины. Он казался еще ослепительнее, чем утром на
станции. По матовой белой коже струились волны нежнейшего абрикосового
румянца. Огромные черные глаза смотрели строго, чуть грустно. На Оксану он
производил завораживающее впечатление. Девушка сидела, не отрывая глаз от
тарелки. Когда к ней обращались, она вздрагивала. Куда девалась ее хитрая
усмешка!.. Егоров с некоторым сожалением отметил напряженное состояние
девушки и даже сформулировал про себя подобие мысли, начинающееся словами:
"Все вы, женщины...".
- Шо там тая слава! - сердито сказала Ольга Пантелеевна, ее лицо сейчас
было печальным. - Було б здоровье. А то вон Гриша Рогожин, Васин
товарищ...
- Мама!
- Та я молчу. Только скажу тебе, Вася, как ты кверху поднимаешься, в
свой космос, мое сердце падает.
- Дело известное - материнское, - изрек Павич, закусывая жареным лещом.
- Если б отец был жив, и ему от Васиных полетов седины бы прибавилось.
- Надо, мать, надо, - твердо сказал Василий.
- А я что? Надо так надо. Только почему б тебе не отдохнуть? Съездил бы
за границу, мир посмотрел.
- Шо ему заграница? - хитро подмигнул Павич. - У него в Музыковке
прочный якорь брошен.
- Хорош якорь! - Ольга Пантелеевна, собрав посуду, сердито выплыла из
столовой.
- Шо, Василий Иванович, не одобряет мамаша ваш выбор, а? - Павич
расхохотался и обмакнул картофелину в сметану.
Егоров видел, что Василию неприятен этот разговор. Он обратился к
Оксане:
- Ну, а вы, Оксана, на Марс не собираетесь?
- Очень нужно, - вспыхнула девушка, - к вашим букашкам!
- Эти букашки поумнее всех нас, - заметил Василий.
- Хоть бы и так. Но они ж уже все перемерли.
- А что, Васятка? - весело завертелся дед. - Чем на Марс летать, сходил
бы в наш муравейник...
- И то правильно, - одобрительно заметила возвратившаяся Ольга
Пантелеевна. - Дохлых муравьев и на земле достаточно.
Анхело Тенд положил вилку.
- Между марсианином и муравьем такое же сходство, как между человеком и
котенком. На Марсе развилась великая цивилизация, до уровня которой
человечеству не дойти и за десять тысяч лет. И марсиане не вымерли.
Он строго посмотрел на Оксану. Глаза его горели неистовым пламенем
какой-то мрачной веры.
- А что же? - робко спросила девушка.
- Они ушли в Айю.
Все помолчали.
- А шо це таке? - насмешливо спросил Павич.
- Мы не знаем, - ответил за Анхело Василий. - Мы многого не понимаем в
цивилизации марсиан. Они не знали звуковой связи, логические основы их
мышления качественно отличны от нашего, эволюция протекала у них совсем
иначе. Ни способы производства, ни пути развития их общества для нас пока
неясны.
- Если мы когда-нибудь сможем разобраться в тех штуках, которые вы
открыли на Марсе, наше общество получит колоссальный толчок вперед, -
заметил Егоров.
Анхело впервые посмотрел прямо в лицо Егорову.
"Какое жуткое ощущение! Он как будто высасывает что-то из меня", -
подумал геолог, невольно опуская глаза.
- Да, вы очень правы, - сказал Тенд. В его голосе было что-то
металлическое.
"Не хватает обертонов", - подумал Егоров.
- Ну, все это подарки для Академии наук, - сказал Павич. - А вот для
людей там немае ничего такого, щоб руками пощупать, такого, щоб... - Дед
повертел толстыми корявыми пальцами, затрудняясь высказать свою мысль.

- Щоб за пазуху та до дому? - улыбнулся Василий.
- Ну да... та ни... ну шо ты, хлопче! Ну, як руда або металл
який-нибудь.
- Как же, как же, - весело заметила Ольга Пантелеевна, - у Васи полна
комната камней.
Василий расхохотался.
- Мама, ты неправа, - лукаво заметила Оксана. - А зеркало?
- Какое зеркало? - спросил Егоров.
- Вася привез мне в подарок зеркало с Марса.
- Зеркало марсианки, - насмешливо сказала Ольга Пантелеевна. - Даже
повесить не за что.
- Зато не пылится, - заметил Василий.
Анхело посмотрел на Оксану. Он, казалось, видел ее впервые.
- И как вам в него смотрится? - спросил он.
- Очень хорошо, - улыбнулась девушка.
- А теперь выпьем за матушку-Землю, - торжественно провозгласил Павич.
- Она нас породила, обогрела и в космос направила.
После завтрака Василий сказал Егорову:
- Пойдем отнесем твое ложе наверх.
- А где оно?
- У Оксаны в комнате.
Он обратился к сестре, оживленно беседовавшей с Анхело:
- Оксана, мы из твоей комнаты топчан возьмем, ладно?
- Пожалуйста, бери, - сказала девушка, не поворачивая головы.
Комната Оксаны была чистой и просторной. Тонкий аромат полевых цветов
нежно щекотал ноздри.
- Вот он, под окном, - сказала вошедшая за ними Оксана. - Только я не
завидую вам, Саша. Он твердый, как сухая глина.
- Ладно. Геологу не привыкать.
Внезапно Егоров увидел зеркало с Марса, оно стояло на стуле,
прислоненное к спинке. Сверху Оксана накинула на него рушник.
- Это оно? - Егоров подошел к зеркалу.
Плоскость полуметрового эллипса, заключенного в толстый золотисто-серый
обод, отразила в темной глубине настороженные серые глаза молодого
человека. Зеркало не искажало ни одной линии его лица, придавая отражению
легкий голубоватый отсвет. У Егорова осталось впечатление, что он смотрит
сквозь толстый слой голубой воды.
Василий, тоже смотревший в зеркало, неожиданно сказал:
- Слушай, сестра, одолжи-ка нам эту штуку на время, а? Нам обоим надо
бриться по утрам, а у меня только одно маленькое походное осталось.
- Берите. Оно, кстати, двустороннее. Повесьте посреди комнаты и
брейтесь сразу вдвоем.
- Так и сделаем.
Они перенесли топчан наверх, прихватив с собой и зеркало.
- Я буду спать на балконе, - сказал Егоров.
- Добро, - согласился Василий.
Топчан установили под навесом. Лежа на нем, Егоров мог видеть всю
Музыковку и синие дали степей. Обмотали края золотистого обода
изоляционной лентой, конец ленты подвязали к рейке, на которой был натянут
шелковый навес. Зеркало покачивалось и блистало на солнце, как прожектор.
- А оно тяжелое, - заметил Егоров, оценивая взглядом результаты их
трудов.
- Очень. И непонятно почему. Состав, правда, неизвестен...
- А оно не представляет собой какой-либо научной ценности?
- Что ты! - Василий махнул рукой. - В Академию наук передано около двух
тысяч таких зеркал. Все химики мира бьются над их химической структурой.
Они перешли в кабинет Василия, так как на балконе уже становилось
жарко.
- Вообще у марсиан была странная склонность к эллиптическим формам, -
сказал Нечипоренко, когда они сели в глубокие прохладные кресла. - Таких
зеркал у них десятки тысяч, в городах они играют роль отражателей света...
Многие строения на Марсе имеют эллиптические формы...
Василий замолчал. Перед его глазами возник образ Большой Марсианской
столицы. Он тряхнул головой, словно сбрасывая с себя какое-то наваждение.
- Ну ладно, - сказал он, - обо мне потом. Да ты, наверное, все знаешь
из отчетов, поступающих в ваш институт. Как тебе в нем работается?
Егоров подумал.
- Что я могу сказать? Чтоб да, так нет, как говорят в Одессе. Когда
после окончания института я не попал в космос из-за болезни печени... Ну,
да ты помнишь. Конечно, хорошо еще, что я геолог, а не навигатор, как ты.
В этом случае мне совсем была бы крышка. И все же от космоса я не мог
отказаться. Поступил в этот институт. Работал. Изучал данные, собранные на
Марсе, и вот открыл плато Акуан. Сейчас лелею надежду, что удастся
провести там кое-какие исследования.
- Официально? И не надейся, - заметил Василий. - Условия там ужасные.

Мы вшестером раскапывали Большую столицу. Представляешь? В ней жило
когда-то около миллиарда марсиан, она уходит в землю на триста - четыреста
метров, а протяженность ее до сих пор не установлена. Два месяца, не
снимая скафандра, ползали мы по этим проклятым муравьиным переходам.
Отработаешь смену, потом еле к "Москве" доползешь. Вот так-то, брат.
Расскажи-ка лучше о своем плато.
Егоров почесал подбородок. Посмотрел в потолок и начал рассказывать:
- Помнишь, какая была сенсация, когда на Марсе обнаружили
органометаллические структуры, неизвестные доселе на Земле? В лаборатории
их получить не удалось, сколько ни бились. На Марсе они сосредоточены в
одном месте, причем в огромных количествах. Я назвал это место "плато
Акуан". Потом удалось доказать искусственное происхождение структур. А что
это значит, как ты думаешь?
- Ну, отходы неизвестных термоядерных реакций... - неуверенно сказал
Василий.
- Правильно. Отходы. Это очень важно. Марсиане, построившие всю свою
цивилизацию в почве, использовали поверхность Марса так же, как мы в свое
время верхние слои атмосферы или дно океана. Они выбрасывали на
поверхность различный мусор. Собственно, по таким признакам были открыты и
Большая подземная столица, и вся разветвленная сеть их городов.
- Следовательно, под плато Акуан скрывается термоядерный энергетический
центр, который до сих пор никто не может отыскать?
- Совершенно верно. И если этот центр будет найден, то, думаю, и для
нашей земной энергетики там можно будет кое-что позаимствовать. Особенно
учитывая уровень марсианской техники. Понимаешь?
- Дело интересное и важное. Впрочем, найти - это еще не все. Нужно
понять, как это у них сделано. Вот мы обнаружили первую внеземную
цивилизацию. А что толку? Ну ладно... Что говорят твои шефы?
- Во-первых, плато огромное. Во-вторых, центр может оказаться не под
плато, а где-то рядом. Получаются слишком большие затраты. А в-третьих,
легче изучать и вывозить уже открытые объекты, чем искать новые. В общем,
это, дескать, дело завтрашнего дня.
- Да, ситуация трудная, - задумчиво сказал Василий. - Поискать там
стоит. Но, понимаешь, без официального разрешения... Риск большой. Сейчас
у нас по инструкции четырехкратная страховка... И то... - Он замолк. -
Понимаешь, Саша, - наконец с трудом произнес Нечипоренко, - Марс - очень
странная планета. Я хорошо знаю нашу Луну, участвовал в высадке на Венере,
хлебнул там газку, но все это не то. Совсем не то. И на Луне, и на Венере
грозная природа, дикая стихия и все такое, но там не страшно. А на Марсе
бывает очень страшно. Понимаешь?
Егоров смотрел на него с удивлением.
- Да, да, - сказал Василий. - Об этом не пишут и даже не любят
рассказывать, но тем не менее это так.
Он снова замолчал.
- Марс - удивительно спокойная планета. Малорасчлененный рельеф.
Глубоко в почве скрылись гигантские города. Мертвые города. Ни одного
марсианина не осталось, найдены только миллиарды странных сухих оболочек.
Не то хитиновый покров насекомых, не то какая-то одежда. Перед отправкой в
Айю они или покинули эти оболочки, или... Здесь начинается область
сплошных загадок. До сих пор ничего, собственно, не удалось установить
наверняка. Маленькие марсиане возводили под землей циклопические
сооружения, где человек чувствует себя лилипутом. Для чего созданы эти
сооружения, можно только гадать. Там очень трудно работать, Саша. Тебя все
время преследует ощущение, будто на этой мертвой планете кто-то есть.
- Ну, это ты брось... - протянул Егоров.
- Да, да, именно, не улыбайся. Все время чувствуешь, что за спиной
стоит кто-то живой, наблюдающий и оценивающий тебя. И... ждущий. Я не знаю
ничего страшнее этого марсианского ожидания. Там тебя постоянно что-то
ждет. Это очень неприятное чувство.
- Еще бы!
- Теперь возьми хотя бы наши жалкие потуги расшифровать непонятную
зрительно-осязательную информацию, которая записана на кристаллах Красного
купола. Единственный интересный вывод, полученный нами, - это что марсиане
собираются уходить в Айю. Что такое Айя? Как туда переправились два
миллиона марсиан? Непонятно. А кто ответит, почему вся информация
относится только к последнему десятилетию марсианской цивилизации? Где их
архивы? Были ли у них библиотеки? Одним словом, миллион загадок.
- Я не понимаю, что тебя смущает. Требуется определенное время на
изучение этого сложного и очень не похожего на нас разумного общества.
- Дело не во времени, Саша. Я подозреваю, что многого мы так и не
поймем.
- Детали, может быть. Детали всегда своеобразны и неуловимы. Но в целом
общее направление мы вполне можем понять.
- И общее не поймем. Мне говорили, что Дисниты - они занимались
расшифровкой кристаллов Восточного сектора Красного купола - пришли к
интересному выводу. Они утверждают, что мышление марсиан как бы обратно
нашему, земному. У нас движение является свойством материи, у них материя
- свойством движения, его проявлением.

- Ловлю тебя на слове, - сказал Егоров. - Для того чтобы сделать
подобное заключение о характере марсианского мышления, нужно располагать
колоссальным запасом информации. Это же философское обобщение.
- Нет. Дисниты располагали тем же, что и мы. Наши находки дублируют
друг друга. Но... им больше везет. Видишь ли, Саша, у меня такое
чувство...
Он задумался. Мысленно он видел узкий глубокий колодец, по которому
лифт спускает космогеологов в Большую столицу, бесконечный лабиринт
переходов, где пробираешься только ползком, и Красный купол - огромную
искусственную пещеру с овальным потолком, залитую багряным светом. И его
вновь охватило знакомое чувство тревожного ожидания.
- У меня такое чувство, Саша, - продолжал Василий, - что нашими
находками и открытиями на Марсе кто-то руководит.
- Конечно. Академия наук, Совет по...
- Нет, - перебил Василий, - не то... Я не о наших...
Егоров, казалось, не понял друга, отвернулся и стал смотреть на балкон.
- Да, - сказал Василий, - кто-то нами руководит. Подсовывает одно,
прячет до поры до времени другое, - одним словом, контролирует. Ну посуди
сам. Марсиане ушли в Айю около пяти миллионов лет назад. На Земле в это
время еще не было человека. А марсианские города сохранились как
новенькие, там все блестит. Это противоестественно, понимаешь? Есть второй
закон термодинамики, есть энтропия, которая растет... Да за пять миллионов
лет там должен был воцариться хаос! А хаоса нет. Есть строгий порядок.
- К чему ты ведешь?
Василий молча наклонился к Егорову. Тот с испугом смотрел в его
серьезные черные глаза. "Уж не свихнулся ли он там, на своем Марсе?" -
мелькнула мысль.
- Они вернутся.
Егоров принужденно расхохотался:
- Здорово! Хозяин вышел на минутку и просит гостей подождать?
- Совсем нет. Хозяин просто не может или не хочет вернуться.
- Может, они улетели из Солнечной системы в эту Айю?
- Черт его знает, что это за Айя, - задумчиво сказал Василий. - Порой я
даже готов согласиться с академиком Перовым. Он исследовал панцири и
считает, что подобный переход является чисто физиологическим процессом.
Айя - это смерть. А может, что-то вроде того света. Перейдя в Айю,
получаешь шанс на бессмертие...
- Это уже твой собственный домысел?
- Нет, так Дисниты придумали. Кстати, этот Анхело Тенд - неплохой
парень, между прочим, - работал с ними до нашего прилета. Дисниты уже
собирались отлетать, как вдруг обнаружили, что Тенд исчез. Туда, сюда -
нет Анхело. Они улетели. А через месяц мы нашли Тенда в одной из галерей
Красного купола. Он был жив и здоров, но не мог ответить ни на один
вопрос. Что с ним случилось, где он был, что ел, пил - не помнит. Пришлось
его обучать всему заново, рассказывать, кто он такой, где жил, что есть
Земля и люди. Долго так продолжалось. Но однажды он вспомнил... почти все.
Слова Нечипоренки были прерваны высоким, рвущим воздух звуком.
Пронзительный вой столбом поднялся к небу. Друзья выбежали на балкон.
Вверху на темно-синей глади выводил прерывистую снежную роспись реактивный
самолет.
- Какая-то новая модель. - Егоров прикрыл глаза ладонью.
Звук оборвался так же внезапно, как и начался. Самолет утонул в глубине
небесной чаши.
- Ну и ревушка! - покачал головой Василий. - До земли доходит
ослабленный звук. Представляешь, каково летчикам?
- Там изоляция.
- Так о чем я говорил? - спросил Василий.
- Об Анхело.
- Ах да! Ну вот, собственно, и все. Вернулись мы с Марса. Анхело
побывал дома, что-то ему там не понравилось. Он ведь испанец, из
Венесуэлы... Теперь решил остаться у нас. И вот это зеркало, что я Оксане
приволок, - продолжал Василий, - это памятный подарок Гришки Рогожина,
который погиб.
- Как! - вскочил Егоров. - Григорий погиб?
- Погиб, и самым таинственным образом. Он работал в одной из
"комнаток", которых там, в Красном куполе, тьма, а этажом выше работали
наши взрывники. Взрыв они произвели крошечный, но все же кое-какое
сотрясение было. Слышим вскрик. Прибежали к Грише. Лежит с разбитой
головой. Скафандр снят, лицо размозжено. Сама же "комната", где работал
Гриша, осталась совершенно целой. Так, с потолка немного пыли осыпалось да
кусочки облицовки размером с мой ноготь лежали на полу. Что могло нанести
удар такой страшной силы, мы так, конечно, и не узнали. Что-то там болтали
о многократном усилении взрывной волны, о направленных ударных
воздействиях - чепуха все это. И какая досада! Как раз в этот день Гриша
сделал великолепную находку. Он нашел труп марсианина. Это было
потрясающим открытием. Мы пять лет на Марсе и ничего, кроме пустых
оболочек, не находили. Миллиарды рачьих скорлупок! Об истинном облике
марсианина мы могли только гадать. Гришку на руках носили, когда он
приволок под мышкой этот прекрасно засушенный экспонат. Мы положили его в
титановый контейнер и отправили наверх, а через четыре часа отправили
наверх Гришу. А зеркало я оставил себе.

- Какое зеркало? - спросил Егоров.
- Вот это самое. - Василий указал на зеркало с Марса, которое слегка
покачивалось под порывами теплого ветра. - Мертвый марсианин лежал в двух
шагах от него, и Григорий снял зеркало. Потом я взял зеркало на память.
Егоров внимательно и печально посмотрел на сверкающий овал.
- Тоже ведь загадка, - протянул Василий. - Зачем марсианам эти зеркала,
совершенно одинаковые и в огромном количестве? В каждом городе их сотни...
Вдруг лицо его изменилось. Взгляд впился в зеркало.
- Оно не отражает! - прошептал Василий.
Егоров посмотрел на зеркало. На первый взгляд оно действительно ничего
не отражало. Поверхность его была ровной и матовой. Такого же
золотисто-серого цвета, как обод. Они одновременно бросились к зеркалу и
увидели в нем свои взволнованные физиономии.
- Фу, глупость! - заметил Егоров. - Анизотропное изображение
всего-навсего. Ты меня так напугал своими рассказами о Марсе, что я скоро
от любого марсианского камня стану шарахаться.
- И правильно сделаешь, - задумчиво сказал Василий, - потому что ни
одно из марсианских зеркал, с которыми я имел дело, не обладает такими
удивительными, вернее, даже странными свойствами. И это тоже... не
обладало, пока я его держал в чемодане.
- Вероятно, на него благотворно подействовал мой приезд.
- Возможно... Ну ладно, - сказал Василий. - Подводя итоги, плато Акуан
исследовать надо.
- Эх, если б меня взяли в космос! - махнул рукой Егоров.
- Не тужи, братец, - заметил Василий, - вот создадут антигравитатор,
полетишь и ты со своей больной печенкой...
Василий ушел, и Егоров подошел к зеркалу. Он представил себе, как
тысячи марсиан смотрелись в эту блестящую поверхность, и ему стало не по
себе. Зеркало равнодушно отражало его некрасивое лицо, красные крыши
домов, поле и электротрактор, который жужжал далеко, на краю большого
зеленого поля. Егорову показалось, что на блестящем материале возник
какой-то едва заметный белый налет. Он прикоснулся к нему - и вздрогнул от
неожиданности. Поверхность зеркала была мягкой! Он взял спичку и попытался
сковырнуть налет. По отражению зеленого поля прошла неглубокая бороздка.
Егоров был удивлен. Он посмотрел на кончик спички. Постепенно след на
зеркале стал зарастать и минут через пять совсем исчез.
- Интересно, - промычал Егоров сквозь зубы и придвинул кресло поближе.
- Саша! Саша! - услышал он громкий голос Нечипоренко.
Егоров посмотрел вниз и увидел, что Василий стоит у ворот и размахивает
газетой. Лицо космонавта исказилось в болезненной гримасе.
- Прыгай ко мне! - крикнул он.
Егоров прыгнул на влажную упругую землю. Освещенное ярким летним
солнцем лицо Василия было мрачным и серьезным.
- Читай, - сказал он, указывая на вторую полосу.
- "Нам сообщают... - бормотал Егоров, скользя взглядом по мелкому
шрифту, - вчера в Бостоне были обнаружены тела... братья-космологи
Альфред, Уильям, Колдер и Джеймс Дисни... убийца не найден... загадочная
смерть без каких-либо признаков токсического или физического
воздействия... Ученые-эксперты в растерянности..." Что это значит? -
обратился он к Василию.
- Читай до конца, - сердито сказал Нечипоренко.
- "Смерть известных исследователей Марса связывается с заявлением,
сделанным ими несколько дней назад, что в Большой Марсианской столице
якобы найден архив и ключ к нему, дающий возможность воссоздать
пресловутую дверь в Айю. Эта находка неизмеримо увеличит мощь людей,
сообщил корреспонденту "Тайме" Колдер Дисни".
Они молча посмотрели друг на друга.
- Вот он, Марс! - взволнованно сказал космонавт. - Он и на Землю
протягивает свои лапы. Не хотят марсиане открыть свои тайны.
Егоров молчал, но сообщение его тоже встревожило. Он почему-то подумал,
что Анхело только недавно вернулся из Америки и, вероятно, знает о гибели
Диснитов.
- Не исключен вариант, что в один прекрасный день будет найдено тело
Василия Нечипоренки без следов какого-либо физического, химического или
психического воздействия, - неожиданно сказал космонавт, разглядывая
нарциссы, окаймлявшие клумбу перед домом.
Егоров посмотрел на отпечаток своей ноги на краю клумбы и сказал:
- А что говорит по этому поводу твой Анхело?
- Он еще не знает. Сейчас я его позову.
Василий вошел в дом и через минуту вышел с Тендом.
Ни волнение, ни сочувствие, ни жалость - ничто не отражалось на
прекрасном лице Анхело. "Он продумывает линию поведения", - подумал
неожиданно Егоров.
- Какое печальное известие. Я их очень уважал, - сказал Тенд.
Лицо его оставалось неподвижным. "Может, у него просто такая мимика
или, вернее, полное отсутствие всякой мимики?" - подумал Егоров.

Они сели на лавочку возле ворот. Оксана срезала нарциссы.
- Самое примечательное - что гибнут люди, работавшие в Красном куполе.
Рогожин, Дисниты... Кто следующий?
- Я, - неожиданно сказал Анхело и улыбнулся.
Егоров впервые видел, как улыбается Тенд: глаза оставались
мертвенно-спокойными, а рот корчился в судороге смеха.
- Почему ты так думаешь? - спросил Василий.
- Если следовать теории, что марсиане прячут от нас свои тайны, то
следующим должен быть я. Дисниты разобрали архив - и погибли. Гриша нашел
мумию - и погиб. А я... Перед тем как я... как у меня наступил тот провал
в памяти... я тоже видел комнату, где нашли Рогожина. Там были и высохший
марсианин, и зеркало, и еще много маленьких крестиков на стенах, на
потолке...
- Каких крестиков?
- Откуда я знаю? Я пришел туда с фонарем, а он у меня испортился. Тогда
я взял два конца батареи и через графитодержатель сделал маленькую
вольтову дугу. Я увидел на полу этого марсианина, зеркало и какие-то
искорки на стене и на потолке, похожие на крестики. И тут моя дуга
вспыхнула очень ярко; наверно, я сильно сблизил электроды.
Говорил Анхело как-то нехотя, словно что-то удерживало его.
- Ну и что? - с нетерпением спросил Егоров.
- Раздался шум. Очень большой шум, как ревет самолет на взлете. Дуга
погасла, и шум смолк. Я выбрался из этой комнаты и немного заблудился в
переходах. По моему подсчету, прошло часа два. А когда я встретил своих
людей, Вася, они сказали, что я пропал месяц назад и что группа Колдера
уже закончила работу и улетела на Землю.
Они надолго замолчали. Оксана, проходя мимо, бросила им на колени по
цветку.
- А ваши данные... а вы потом были в этой комнате? - спросил Егоров у
Тенда.
- Конечно. Никаких крестиков я не обнаружил.
- Ну ладно, братцы, - сказал Василий, вставая, - я должен идти.
Марсианскими делами на Земле слишком увлекаться не стоит. Меня ждет один
человек...
Егоров вернулся на балкон. Оксана и Анхело остались в садике и тихо о
чем-то беседовали. Егоров лег на топчан и, наклонив зеркало к себе, стал
разглядывать Оксану. Ему показалось, что Анхело как-то уж очень близко
приник к ее уху. Егоров бросил в зеркало нарцисс. Он и сам не мог понять,
зачем это сделал.
Сзади раздался крик. Изумленный Егоров выпустил зеркало из рук и
обернулся: Анхело и Оксана слетели со скамейки и упали навзничь прямо в
цветы. Они довольно неуклюже барахтались, пытаясь подняться. Егоров
спрыгнул с балкона.
"Второй прыжок за одно утро. Такой способ сообщения становится
регулярным", - подумал он, помогая девушке и испанцу встать на ноги.
- Что случилось? - спросил Егоров.
Лицо Оксаны было смущенным и растерянным. На щеке багровела ссадина.
Егоров почувствовал острый, неприятный запах в воздухе.
- Нас что-то толкнуло, - подумав, ответил Анхело, - будто облако упало.
Облако запаха. И сейчас же исчезло.
- Нет, не облако, а будто потолок, потолок с лепкой упал на нас и...
этот странный запах... он напоминает отбросы, какую-то гниль, - сказала
Оксана.
- Не ушиблись? - осведомился Егоров.
Она покачала головой. Егоров оглядывался по сторонам. Ничего
примечательного, кроме испорченной клумбы с цветами, он не увидел.
Запах постепенно исчезал. Вначале резкий, отвратительный до тошноты, он
слабел, делался нежнее. "Уменьшается концентрация", - подумал Егоров. Он
знал, что даже самые лучшие духи в большой концентрации обладают мерзким
запахом. Вдыхая нежный, едва уловимый аромат, он силился вспомнить его
источник. "Нарциссы!" - внезапно озарило его.
Он посмотрел на балкон. Смутная догадка промелькнула в его сознании.
Егоров взглянул на Анхело и увидел, что испанец тоже смотрит на балкон, на
необыкновенное зеркало. Егорова поразило выражение лица молодого ученого:
так смотрят на предмет долгого, тщательно скрываемого вожделения.
- Разве зеркало не у тебя? - отрывисто спросил Тенд у Оксаны.
- Зеркало? Какое зеркало? Ах, это! Я отдала его Саше и Васе, - спокойно
и чуть удивленно ответила девушка. Она тоже заметила волнение Тенда.
"Что-то здесь неладное", - подумал Егоров.
Его отвлек шум, послышавшийся за воротами.
Во двор вошла Ольга Пантелеевна с Павичем. Она была в резиновых сапогах
и кожаной куртке. Ольга Пантелеевна сердито говорила Павичу:
- А я тоби кажу, шо вин був пьяный. Разумиешь? Пьяный!
Павич держал в одной руке старый, обшарпанный портфель с металлическим
замком посредине, в другой - обломок грубо обструганного деревянного бруса
длиной в метр.

- Це ж вещественное доказательство, Оля, - сказал Павич, помахивая
бруском.
- Что случилось, мамо? - спросила Оксана, подходя к ним.
Преодолев барьер из многочисленных отступлений и восклицаний, Оксана и
Егоров выяснили суть дела. Ольга Пантелеевна, обходя с Павичем поля,
обнаружила глубокую борозду, проходившую через участок озимой пшеницы.
Поломанные стебли и развороченная земля привели их к трактористу
Коцюбенко, который, сидя возле своей машины, с изумлением вглядывался в
канаву, разрезавшую скатерть зеленого поля. На вопросы Ольги Пантелеевны и
Павича тракторист понес околесицу. Он утверждал, что с неба упала огромная
дубина и сама прошлась по полю, оставив рытвину. Брусок в руках Павича -
кусочек этой дубины.
Вначале вырытая траншея, утверждал Коцюбенко, была глубокая - метра на
три. Но потом она стала уменьшаться, вроде бы зарастать, стебли пшеницы
распрямились, и к моменту появления Ольги Пантелеевны и Павича через поле
проходила уже только небольшая бороздка, которую те приняли за тракторный
след. Поступок пьяного тракториста - а он был действительно пьян - вызвал
горячее негодование у Ольги Пантелеевны.
Егоров задумался. Потом он заметил, что Анхело с ними нет. Очевидно, он
незаметно удалился.
Еще открывая дверь в кабинет Василия, Егоров знал, что встретит там
испанца. Но в комнате никого не было. Егоров вышел на балкон. Тенд стоял
спиной к Егорову, приставив к золотисто-серому ободу зеркала тонкий черный
стержень. Другой конец стержня Анхело приставил к уху. Создавалось
впечатление, будто испанец выслушивает больного. Низкое гудение
расплывалось в майском воздухе.
- Анхело! - позвал Егоров.
Тенд отскочил от зеркала словно ужаленный. Он посмотрел Егорову в
глаза. Это был страшный, беспощадный взгляд...
Оксана, зайдя в кабинет Василия, услышала слабый стон. Он доносился
из-за стеклянной двери балкона. Девушка выбежала и увидела Егорова на
полу, за ящиками для цветов и рассады. Оксана помогла ему перебраться на
топчан. Через несколько минут Егоров открыл глаза.
- Он ушел?
- Кто - он?
Егоров промолчал. Он смотрел на девушку устало и отчужденно.
- Что с вами? - волнуясь, спросила Оксана. - Может, вызвать врача?
- Врача? - спросил Егоров. - Врача не надо, я совершенно здоров. Это
солнце. Я давно не был так много на солнце.
Он внимательно разглядывал свои руки.
- Оксана, вы больше всех, пожалуй, за исключением Васи, разговаривали с
Анхело. Как он вам показался?
Девушка чуть-чуть покраснела.
- Не знаю, он красивый...
- И только?
- По-моему, он очень холодный человек и непонятный.
Егоров неожиданно улыбнулся и сел на топчан.
- Вы верно чувствуете, Оксана... Вот что, Оксана, мне срочно нужен
Василий. Где он?
- Он катает Валю на своем автолете. Вот если б вы сегодня утром
догадались позвонить, не пришлось бы вам тащиться по грязи на "Белке".
- Откуда ж я мог знать, что у Василия есть личный автолет? А там у
него, случайно, нет телефона?
- Есть. Да стоит ли мешать? Им и без того трудно. Мама не одобряет
Валю. Ей кажется, что Васиной женой должна быть другая девушка.
- Какая? С Марса?
- Нет, но что-то в этом роде. - Оксана засмеялась.
Егоров минуту подумал.
- Оксана, голубушка, мне срочно, до зарезу нужен Василий. Как ему
позвонить?
- Да вон они! - Оксана махнула рукой на горизонт.
- Где? Где? - Егоров силился разглядеть блестящую точку над полем.
- У вас глаза от солнца болят, - заметила Оксана и, повернув Егорова за
плечи, сказала: - Смотрите в зеркало. Они здесь тоже видны. Вот видите
светлое пятнышко?
- Где?
- Да вот же, господи! - Оксана ткнула пальцем в зеркало.
- Осторожно! - хотел остановить ее Егоров.
Но было поздно. Загорелая подушечка пальца слегка коснулась зеркала
там, где виднелось пятнышко автолета. Оксана побледнела и отдернула палец.
- Ай! - вскрикнула она, взмахивая рукой. На коже выступила капля крови,
палец был слегка ободран.
- Скорей машину, скорей! - заторопился Егоров. - С ними случилось
несчастье!
Он прыгнул с балкона. "Сегодня этим нарциссам досталось в третий
раз..." - машинально подумал он.

- Оксана! - крикнул он, повернувшись к балкону. - Закройте зеркало
покрывалом, и чтоб никто и ничто не касалось его поверхности!
Девушка, сунув палец в рот, с удивлением наблюдала за суетливыми
движениями Егорова, вскочившего на мотоцикл. Тревога геолога передалась и
ей. Она посмотрела на горизонт. Автолета Василия не было.
Когда Егоров, подпрыгивая на комьях сухой земли, подъехал к месту
катастрофы, там уже стояла машина. Падение автолета заметил местный
агроном. Он только что вышел из автомобиля и, раскачиваясь, шагал по полю.
Егоров догнал его, и они пошли вместе.
Через несколько шагов они остановились. Автолет лежал на
свежевспаханной земле. Радиатор и верх прозрачного кузова оказались под
полосами грязно-желтой ткани, на которой бордовыми пятнами застывала
кров!.. Бока и стекла автолета были усеяны мелкими красными брызгами.
Преодолевая ужас, Егоров бросился к машине и распахнул дверцы.
Василий, сидевший у пульта, свалился к его ногам. Вдвоем с агрономом
они вынесли тело космонавта, ставшее необыкновенно тяжелым, и положили на
черную землю. Вынесли из автолета и высокую бледную девушку, голубые глаза
ее были слегка приоткрыты.
Агроном распахнул воротник и прижал ухо к груди космонавта. "Прав ты
был, Вася, - думал Егоров, разглядывая бледное лицо друга. - У Марса руки
длинные..."
- Бьется! - радостно воскликнул агроном.
Он стал на колени у изголовья Василия и сделал несколько ритмичных
движений искусственного дыхания.
Егоров нагнулся над девушкой.
"Откуда же столько крови? - напряженно думал геолог. - Ведь они
совершенно целы". И тут он вспомнил вишневую каплю на пальце Оксаны и
сердито затряс головой, отгоняя дикую, нелепую мысль. Валя чуть слышно
вздохнула.
- Валя! Валя! - позвал Егоров.
- Смотрите! - воскликнул агроном.
Егоров посмотрел сначала на него. Он увидел кирпично-красное лицо,
голубые удивленные глаза в лучах морщин и загорелую руку, вытянутую в
направлении автолета.
Ни кровавых брызг на стекле, ни дымящейся лужи крови под машиной не
было. Все исчезло. На капоте неясно белел клочок сморщенной ткани, только
что покрывавшей всю машину.
- Черт! - закричал Егоров и, подбежав, спрятал лоскуток в карман. Он
был мокрый и холодный.
В это время Василий открыл глаза и застонал.
- Валя! - тихо позвал он.
Хлопоты вокруг космонавта и его невесты, вызов врача, долгие объяснения
и разговоры с домашними заняли всю вторую половину дня. Наконец Василия
уложили, несмотря на его шумные протесты, и напоили чаем с малиновым
вареньем. Обложенный подушками, он дико вращал глазами и призывал в
свидетели все созвездия Вселенной, что здоров, невредим и совсем не хочет
лежать. Но Оксана и мать, сидевшие по обе стороны кровати, были неумолимы.
- Ну поймите, ничего страшного не произошло! Автолет двигался над полем
на высоте двух-трех метров. Потом что-то нас стукнуло, и мы потеряли
сознание. Вот и все. И нечего мне тут устраивать постельный режим по
последнему слову космической профилактики.
- Я сказала, тильки через мий труп, - говорила Ольга Пантелеевна,
придавив плечо сына сухоньким кулачком. - Лежи.
Оксана и Егоров, переглянувшись, рассмеялись. Егоров поднялся к себе на
балкон. Он ощущал страшную усталость. Солнце уже зашло, но небо было
светлым и алым. Село спряталось в глубоких вечерних тенях.
Егоров достал лоскут неведомой ткани, снятой с автолета. Он стал совсем
крошечным. Егоров расправил его и посмотрел на свет. Клочок слегка
просвечивал.
- Кожа! Человеческая кожа! Кожа с Оксаниного пальца, - негромко сказал
он.
Василий уже сладко дремал на пуховых подушках, когда кто-то настойчиво
потянул его за руку. В мерцающем лунном свете он увидел темный силуэт.
Егоров стоял, прижав к губам палец.
- Тес! - сказал Егоров. - Идти можешь?
- Да. А что случилось? - спросил Василий, вскакивая. - Что-нибудь с
Валей?
- С ней все в порядке. Пойдем со мной.
Егоров пошел вперед, высоко поднимая ноги. В доме стояла тишина.
Оранжево светилась полоска света под дверью комнаты Ольги Пантелеевны.
Егоров провел Нечипоренку на второй этаж, в кабинет. Там, освещенный
неярким светом настольной лампы, сидел незнакомый человек.
- Капитан Самойленко, - представился он, вставая.
Василий пожал протянутую руку.

- Этот товарищ приехал, чтобы задержать Тенда, - сказал Егоров. -
Анхело убил Дисни, похитил их материалы и сбежал.
- Что? - Василий выпрямился. - Ты понимаешь, что говоришь?
- Понимаю. Время не терпит. Капитану повезло, что он в этом доме сразу
натолкнулся на меня. Тенд - опасный преступник.
- Американцы обратились к нам с просьбой задержать убийцу четырех
известных исследователей Марса, - сказал Самойленко.
- Но зачем он это сделал? - вскричал Василий.
- Власть, золото... а впрочем, черт его знает, почему, - сказал Егоров.
- Мне нужно произвести обыск. Вы согласитесь быть понятыми?
Василий, все еще ничего не понимая, кивнул.
- А где же Тенд?
- Они с Оксаной ушли в кино, - сказал Егоров.
Василий молча опустил голову и закусил губу.
- Идите вы вдвоем, я побуду здесь, - сказал он.
Минут через десять Егоров и Самойленко втащили большой желтый чемодан.
- Здесь все колдеровские записи, - сказал Егоров.
Лицо его покраснело от напряжения.
- Все это придется конфисковать, - строго заметил Самойленко.
Он достал папку и с озабоченным видом, чуть прикусив губу, сделал
запись. В руках у него появился микрофотоаппарат.
Василий смотрел на все происходящее, как во сне. Смысл слов, казалось,
не доходил до него.
- Зачем ему это понадобилось? Зачем? - бормотал он.
- Как - зачем? - взволнованно сказал Егоров, тыча в лицо космонавта
кипу фотографий. - Вот те крестики, по которым Колдер расшифровал запись
последнего марсианина. Ты видишь эти бесконечные геометрические узоры? По
ним Колдер установил, где находится последняя открытая дверь в Айю! Понял?
- Ну хорошо, допустим, на Марсе такая дверь существует и действует, -
возразил Василий, наблюдая, как Самойленко извлекает и деловито
фотографирует тяжелые красные кристаллы. Василий хорошо знал их: он
тысячами выковыривал их из потолка и стен Красного купола.
- Нет! Совсем нет! - вскричал Егоров. - Может быть, эта дверь является
границей антипространства. У нее могут быть совершенно необыкновенные
свойства...
- Ну хорошо, - перебил его Нечипоренко, - допустим, все это так. Но
ведь у Колдера Дисни этой двери не было, он только знал о ней. Дверь-то
осталась на Марсе, ее еще надо найти. Зачем же Анхело надо было убивать...
- Ах я дурак! - быстро проговорил Егоров. - Ты же не знаешь главного!
Пойдем.
Он вскочил с кресла.
Василий нехотя вышел на балкон. Егоров подвел его к топчану, над
которым висело зеркало с Марса. Золотой обод на нем светился холодным
мерцающим светом.
- Пощупай, - прошептал Егоров.
Василий коснулся обода и отдернул руку.
- Что, горячий? - рассмеялся Егоров. Он, казалось, был очень доволен
всем случившимся.
- Не горячий, но...
- Жжется? То-то. - Егоров засуетился. Ему хотелось поскорее поделиться
тайной. - Но не это главное, - сказал он. - Смотри в зеркало. Что ты там
видишь?
- Ну, что? Ночь, серп луны, хаты... - начал неуверенно перечислять
Василий.
- Так. А вот здесь? Темное такое, продолговатое. Что это?
Нечипоренко присмотрелся к зеркалу.
- Скирда соломы.
- Скирда? Очень хорошо, очень-очень хорошо.
Егоров вышел и вскоре вернулся, неся стакан с водой. Он поставил его на
топчан, достал из кармана зажигалку. Щелк! - и коптящий язычок пламени
слабо осветил ночной воздух. Запахло бензином. Егоров поднес огонек к
зеркалу в том месте, где чернела похожая на гусеницу скирда соломы, и
затем отнял огонь.
Василий вскрикнул. Он не мог отвести взгляд от зеркала. Там продолжало
гореть изображение. Егоров осторожно взял Василия за плечи и повернул
лицом к селу.
На горизонте к нему рвалось пламя. Ярко-оранжевые языки были отчетливо
видны даже отсюда. Над ними плыли седые клубы дыма, растворяясь в ночной
тьме. Багровые ручьи заливали почву.
- Что ты наделал?!
- Тихо! - Егоров набрал в рот воды из стакана и тонкой струйкой плеснул
в зеркало.
Василий услышал далекий шум, пламя на горизонте полыхнуло раз, другой и
погасло. Освещенные лунным светом, вверх поползли клубы пара.
- Больше нельзя, иначе можно устроить наводнение, - спокойно сказал
Егоров.

- Это она? - шепотом спросил Василий, указывая на зеркало.
- Она, братец, она, - заторопился Егоров. - Единственная незапертая
дверь в Айю. На Марсе она не работала, а в Музыковке, видишь, открылась.
Ее не успел захлопнуть рогожинский марсианин. Так и простояла она пять
миллионов лет приоткрытой. А может, не миллионов? Анхело решил
использовать ее для личных темных целей. Теперь ты понимаешь, зачем после
Дисни он пожаловал к тебе? Ты видел, как горело? А ты знаешь, что твой
автолет мощностью в тысячу лошадиных сил Оксана прикосновением мизинца
сбросила на землю? Нечаянно, конечно. Теперь ты понимаешь, что это за
мощь, что за сила?
Василий все понял. Цепь отрывочных событий замкнулась в логическое
кольцо.
- Вот так находка! - прошептал он, хлопнув Егорова по плечу. -
Поймали-таки марсианского черта за хвост!
- Так давай скорей крестить, крестить его, вражьего сына! - воскликнул
Егоров.
Друзья возвратились в кабинет.
- Вам еще много? - спросил Егоров у Самойленко.
- Сейчас кончаю.
Василий сидел хмурый.
- Ты что? - закричал Егоров. - Радоваться должен! Такое открытие!
- Не знаю. Никак не могу представить, чтобы космонавт на такое дело
пошел. Тенд не первый год по планетам ходит.
- Все! - облегченно вздохнул Самойленко и сел в кресло, направив
аппарат на Егорова и Нечипоренку. - Последнее вещественное доказательство.
Лично для меня, на память.
- Не нужно! - замахали они руками. - Ни к чему!
Дверь распахнулась, и в комнату вошел Тенд. Он взглянул на сидевших, на
раскрытый чемодан, ремни с блестящими пряжками, напоминавшие высохшие
змеиные шкурки, кристаллы, фото, записи - и все понял.
Василий смотрел на испанца долгим взглядом, полным глубокого огорчения.
Егоров переглянулся с Самойленко. Тот со скучающим выражением достал
красную книжицу и положил ее на колено. Но почему-то не встал.
Тенд больше никого не удостоил взглядом. Он прошел на балкон. Сидевшие
в кабинете переглянулись. Их, казалось, забавляло то, что должно было
произойти. Анхело вернулся, неся марсианское зеркало. Он установил его на
полу, слегка наклонив. Затем вынул черный стержень, провел им по
золотистой раме зеркала. Раздался отдаленный звенящий гул, будто где-то
далеко в небе летел реактивный самолет. Тенд взял со стола пачку
фотографий и с размаху швырнул их в зеркало. Они исчезли. Туда же полетели
кристаллы с Красного купола, записи, катушки с магнитной лентой, дневник
братьев Дисни и сам желтый чемодан с его змеевидными ремнями. Предметы
исчезли беззвучно.
"Почему же мы не встаем?" - с испугом подумал Егоров.
Тенд подошел к зеркалу и оглянулся.
Егоров почувствовал, что сознание ускользает от него, точно влажное
арбузное семечко. Страшная тяжесть обрушилась на голову, пригнула ее к
груди. "Сейчас лопнет", - с ужасом подумал он.
Дольше всех боролся Самойленко. В самый последний момент, когда Тенд
начал растворяться в воздухе, теряя обычные нормальные очертания, капитан
попытался вскочить с места. Тенд оглянулся, и капитан рухнул в кресло.
Фотоаппарат его слабо щелкнул.
- Я не убивал Диснитов. Они... - Голос Анхело достиг самых высоких
тонов и оборвался.
Самойленко заслуженно гордился: это был единственный снимок живого
марсианина. Три глаза, расположенные по вершинам правильного треугольника,
смотрели со страстной неземной силой. Они были глубоки и бесконечно мудры.
Егоров взял в руки сверкающий серый овал. Зеркало бесстрастно отражало
действительность. Последняя дверь в Айю была захлопнута.
Но надолго ли?
Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Снежок

---

Авт.сб. "Ярмарка теней". М., "Детская литература", 1968.
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 October 2000

---

В моем бумажнике паспорт, служебное удостоверение, несколько
разноцветных книжечек с уплаченными членскими взносами, но сам я -
призрак, эфемерида. Я не должен ходить по этому заснеженному тротуару,
дышать этим крепким, как нашатырный спирт, воздухом. У самого бесправного
из бесправных, у лишенного всех жизненных благ и навеки заключенного в
тюрьму больше прав, чем у меня. Неизмеримо больше!

Я так думаю, но не всегда верю в это. Слишком привычен и знаком
окружающий меня мир. Ветки деревьев разбухли от изморози и стали похожими
на молодые оленьи рога. Провода еле видны на фоне бесцветного неба. Они
сделались толстыми и белыми, как манильский канат. На крыше физфака стынут
в белесом сумраке антенны. Точно мачты призрачного фрегата. Химфак дает
знать о себе странным - никак не разберу: приятным или, наоборот,
противным - запахом элементоорганических эфиров. Привычный повседневный
мир! И только воспоминания комком давят на сердце и шепчут:
Все мечты, все нереальность,
Все как будто бы зеркальность
Навсегда ушедших дней.
Вчера еще было лето, а сегодня - зима. Как много лжи в этом слове:
"вчера". Нет, не вчера это было...
У меня нет пальто. Вернее, оно висит где-то на вешалке, но номерок от
него лежит в чужом кармане. И опять ложь: "в чужом". Не в чужом... Просто
для этого еще не придумали слов.
Я иду быстро, чтобы не замерзнуть. Как-нибудь обойдусь без пальто.
Раньше я часто бегал раздетым на химфак или в главное здание.
Я остановился и вздрогнул. Ну надо же так! Я чуть было не угодил под
огромный "МАЗ". Шофер высунулся, и вместе с жемчужным паром от дыхания в
колючий воздух ворвалась затейливая ругань.
Я засмеялся. Ну и дурак же ты, шофер! Я одна только видимость. Дави
меня смелее! Твой защитник сумеет добиться оправдания. Нельзя убить того,
кто не существует.
Какая-то, однако, чушь лезет все время в голову. Я стараюсь не дать
себе забыться и отвлечься. Я должен помнить, что здесь я - чужой.
Навстречу мне идет яркая шеренга студентов. Беззаботные и гордые, точно
мушкетеры после очередной победы над гвардейцами кардинала, идут они чуть
вразвалочку, громко смеясь и безудержно хвастая.
- А тебе-то что досталось, Пингвин? - Высокий щеголеватый парень
повернулся к рыжему взлохмаченному коротышке.
- Так! Ерунда! Абсорбция, изотерма Лангмюра, двойной электрический слой
и двухструктурная модель воды... Я запросто, одной левой...
"Физхимию сдавали", - подумал я и задержал шаг.
- Ты только глянь, что на мне надето, - сказал рыжий, вытягивая из-под
шарфа воротник синей в белую полоску рубашки. - Не знаю, как только
держится! Все экзамены в ней сдаю. Счастливая! Костюмчик тоже старенький,
еще со школы.
Я ощутил какую-то неострую, грустную зависть.
Вот и красный гранит ступеней. Запорошенные канадские ели. Прикрытая
кокетливой снежной шапочкой каменная лысина Бутлерова.
Я привычно полез в карман за пропуском.
Сердце екнуло и упало.
Преувеличенно бодро поздоровался с вахтершей и, сунув ей полураскрытый
пропуск под самый нос, побежал к лифту.
Бедная вахтерша! Если бы она только видела, какая дата стоит у меня в
графе "Продлен по..."!
Зажглась красная стрелка. Сейчас раздвинутся двери лифта. И я подумал,
что мне лучше не подыматься на четвертый этаж. Что, если я встречу его и
нас кто-нибудь увидит вместе? От одной этой мысли мне стало холодно.
О том, чтобы поехать домой, тоже не могло быть и речи. Родители бы
этого не перенесли. Они ни о чем не должны знать. Если уж я и встречусь с
ним, то нужно будет сразу же обо всем договориться.
Я даже засмеялся, думая о нем. Юмор, наверное, прямо пропорционален
необычности и неестественности ситуации. И подумать только, такой переход
произошел мгновенно! Во всяком случае, субъективно мгновенно. А
объективно? Сколько времени прошло с того момента, как я на защите
диссертации сдернул черное покрывало?
Мои теоретические предпосылки ни у кого не вызвали особых возражений.
Шеф, естественно, дал блестящий отзыв, официальные оппоненты придрались
лишь к каким-то частностям.
Один из них, профессор Посохин, долго протирал платком очки, дышал на
стекла и кряхтел. Медленно и скрипуче, как несмазанное колесо, он что-то
бормотал над бумажкой. Всем было глубоко безразлично, сколько в
диссертации глав, страниц и рисунков, сколько отечественной и сколько
иностранной библиографии. Члены Ученого совета уже мысленно оценили работу
и, скучая, слушали нудного и скрупулезного профессора.
Время от времени я делал пометки, записывая отдельные фразы. Мне еще
предстояло ответное слово. Наконец Посохин кончил речь сакраментальной
фразой:
- Однако замеченные мной недостатки ни в коей мере не могут умалить
значение данной работы, которая отвечает всем требованиям, предъявленным к
такого рода работам, а автор ее безусловно заслуживает присвоения ему
ученой степени кандидата физико-математических наук.

Председатель Ученого совета профессор Валентинов, высокий красавец с
алюминиевой сединой, сановито откашлялся и спросил:
- Как, диссертант будет отвечать обоим оппонентам сразу или в
отдельности?
- Сразу! Сразу! - раздались из зала возгласы членов Ученого совета,
которым уже осточертела однообразная процедура защиты.
- Ну, в таком случае, - Валентинов улыбнулся чарующей улыбкой лорда,
получившего орден Подвязки, - попросим занять место на кафедре нашего
уважаемого гостя, Самсона Ивановича Гогоцеридзе.
Член-корреспондент Гогоцеридзе взлетел на кафедру, точно джигит на
коня. Свирепо оглядел зал и, никого не испугав - Самсон Иванович был
добрейшим человеком, - дал пулеметную очередь:
- Тщательный и кропотливый анализ, проделанный нашим уважаемым
профессором Сергеем Александровичем Просохиным, избавляет меня от
необходимости детального обзора диссертации уважаемого Виктора Аркадьевича
(благосклонный кивок в мою сторону). Поэтому я остановлюсь лишь на
некоторых недостатках работы. Их немного, и они тонут в море
положительного материала, который налицо.
Гогоцеридзе перевел дух и вытер белоснежным платочком красное лицо.
- Да... я не буду говорить о достоинствах работы, а лишь коротенько о
недостатках.
Это "коротенько" вылилось в семнадцать минут. Я уже начал волноваться,
но шеф едва заметно подмигнул мне, и я успокоился. Перечислив все
недостатки, Гогоцеридзе выпил стакан боржома и произнес традиционное
заключение, что, несмотря на то-то и то-то, диссертация отвечает, а
диссертант заслуживает.
Я поднялся с места для ответного слова. Так как меня никто не громил, а
отдельные частности, не понравившиеся оппонентам, были несущественны, я
решил не огрызаться. Минут пять я благодарил всех тех, кто помог мне в
работе. Это было едва ли не самое главное. Не дай бог кого-нибудь забыть!
Потом я расшаркивался перед оппонентами, обещая учесть все их замечания в
своей дальнейшей работе и вообще руководствоваться в жизни их ценнейшими
советами.
Шеф кивал в такт моим словам. Все шло отлично.
Потом Валентинов призвал зал к активности. Но выступить никто не
спешил. Нехотя, точно по обязанности, вышел один из членов Ученого совета,
что-то сказал и сел. Еще кто-то минут пять проговорил на отвлеченные темы
и отметил, что такие молодые ученые, как я, нужны, а моя работа даже
превышает уровень кандидатской диссертации.
И вдруг я услышал долгожданный вопрос, его задала мне незнакомая
девушка:
- Я очень внимательно следила за тем местом в докладе Виктора
Аркадьевича, где он дает теоретическое обоснование возможности перемещения
против вектора времени. Я даже подчеркнула этот абзац в автореферате. Мне
бы очень хотелось знать о предпосылках экспериментальной проверки этого
эффекта.
Вопрос был что надо! Мы с шефом предвидели его и еще месяц назад
заготовили шикарный ответ. О том, что у нас уже готова установка, шеф не
велел даже заикаться. Это могло бы повредить защите. Все бы сразу
оживились, начались бы расспросы - что и как. Насилу я уговорил шефа все
же перенести установку в зал защиты и скрыть ее черным покрывалом. Так, на
всякий случай. Мы сами творим свою судьбу.
Когда девушка задала свой вопрос, шеф улыбнулся и, кивнув на установку,
приложил палец к губам. Я подмигнул ему: еще бы, разве я себе враг?
Я поднялся для того, чтобы ответить на вопросы и лишний раз блеснуть
эрудицией. Изрек несколько общих фраз, поблагодарил выступавших и перешел
к ответу на тот вопрос. По сути, это был единственный настоящий вопрос, на
который стоило отвечать.
И тут я увидел глаза девушки. Темно-медовые, с золотыми искорками,
внимательные и серьезные. Сэр Ланселот вскочил на коня. Дон-Кихот вонзил
копье в крыло ветряной мельницы.
Не знаю, как это получилось, но я подошел к установке, сдернул
покрывало и глухо сказал:
- Вот!
В зале стояла тишина. На шефа я старался не смотреть. Порыв прошел, и я
понял, что сделал глупость. Но отступать было некуда. И я, точно в омут
головой, кинулся в атаку:
- Мощность этой экспериментальной установки еще очень мала, поэтому я
смогу перенестись в прошлое не далее чем на несколько месяцев. Я сделаю
это сейчас. Когда я исчезну, то попрошу всех оставаться на местах. И уж ни
в коем случае не становиться на то место, где сейчас находится
установка... Я скоро вернусь.
Зал не дышал. А я подошел к распределительному стенду и подключил
установку. Как в полусне, я надел на лоб хрустальный обруч, снял пиджак,
засучил рукава и приложил к рукам медные контакты. Потом я нажал кнопку.

Последнее, что я увидел, - это был раскрытый рот профессора Валентинова. В
руках профессор держал записную книжку в затейливом кожаном переплете,
которую он купил в Южной Америке.
В зале было холодно и сумрачно. Я снял обруч, поставил лимб на нуль и
выключил установку. Потом я огляделся. На стеклах росли сказочные морозные
листья. Они светились опаловым блеском. Мутные блики застыли на пустых
скамьях. Высокий потолок утопал во мраке. Я подошел к дверям и потянул их
на себя. Они были заперты. Вот невезение! Это могло испортить все дело.
Поднимать шум бесполезно, даже рискованно. Все комнаты на ночь
опечатываются. Ждать до утра? Но будут ли ждать меня те, кого я оставил...
в будущем?
Мне оставалось только предаться философским размышлениям о сущности
времени и о том, какого дурака я свалял. А может, радоваться удаче?
Интересно, сколько сейчас времени? Где-то вверху над доской должны быть
часы. Мне казалось, что я различаю слабый отблеск их круглого стекла. Я
начал вспоминать, где расположен выключатель. Как странно! Сколько раз я
бывал в этом зале и днем и вечером, но ни разу не обратил внимания, где
находится выключатель.
Я подошел к стене, прижался к ней и, вытянув руки, начал обходить зал
по периметру. Наконец я нашарил выключатель. Он оказался возле самой
двери. И как это я раньше не сообразил?!
Вспыхнул свет. Часы показывали двадцать семь минут пятого. До начала
рабочего дня оставалось четыре часа. Если только я случайно не угодил в
воскресенье. И я решил подождать. Я выключил свет, прошел в глубину зала и
улегся на задней скамье. Когда утром сюда придет уборщица, она меня не
заметит. Сколько раз я спал здесь!
Но тогда все было по-иному. На кафедре что-то бубнил преподаватель,
вокруг были студенты. Одни записывали лекцию, другие играли в балду,
третьи шептались. А я спал.
Я долго вертелся на жесткой скамье. Вот досада! И почему только я не
взял с собой пиджак! На мне была одна нейлоновая рубашка с засученными
рукавами. Но мысли гнали сон.
Как только отопрут зал, мне нужно будет незаметно проскользнуть в
лабораторию. До прихода товарищей и, главное, его. Я постараюсь
переодеться в старый лыжный костюм, в котором обычно провожу эксперименты.
Он висит в моем шкафчике, рядом с белым халатом. Хорошо еще, что бумажник
с деньгами был не в пиджаке, а в брюках! Мне уже сейчас хочется есть, а
что будет утром?.. Действительно, что будет утром?
...Все случилось, как я и предполагал. Ползая под столами, мне удалось
обмануть бдительность тети Кати, которая что-то ворчала себе под нос,
посыпая пол мокрыми опилками, и проскользнуть в коридор. За установку я не
волновался. Студентов у нас приучили ничего руками не трогать, а научные
сотрудники не станут вертеть незнакомый прибор. Особенно если на кожухе
сделана предупредительная надпись.
Переодевшись, я стремглав понесся по лестницам вниз. Я решил перебежать
на химфак. Там у меня меньше знакомых и мне легче будет обдумать свое
положение. Пробегая по коридору второго этажа, я заглянул и приоткрытую
дверь читальни. Там никого не было. Я тихо прошел по ковру к подоконнику,
заставленному горшками с кактусами и агавами. За окном шумел утренний
город. Окутанные дымками трубы, мосты с пробегающими троллейбусами,
спешащие на работу люди. И это была реальность, такая же объективная
реальность, как я сам.
Все столы в читальне были заняты. Преподаватели и аспиранты оставили
свои портфели, папки, тетради, исписанные листы бумаги, авторучки. Через
несколько минут они придут сюда и вернутся к прерванной работе. За одним
из профессорских столов я заметил предмет, который заставил меня
насторожиться. Это была записная книжка профессора Валентинова. Желтый
кожаный переплет украшали цветные иероглифы древних ацтеков. В эту книжку
профессор записывает все, что ему предстоит сделать на завтра. Я быстро
пролистал исписанные страницы. Последняя запись была сделана одиннадцатого
декабря. "Значит, сегодня одиннадцатое, а запись сделана вчера", - решил
я, потому что под датой было написано:
1. Позвонить Ник. Андр. по поводу Астанговой.
2. 11:30 - 13:20 - лекция на III курсе.
3. В 14:00 - Ученый совет.
4. В 17:00 - аспиранты.
Да, сегодня одиннадцатое декабря... Больше семи месяцев.
И тут мне в голову пришла великолепная мысль. Я оглянулся, не стоит ли
кто в дверях, и, быстро положив записную книжку в карман, выбежал из
читальни.
...На химфаке царила экзаменационная суета. Все были озабочены,
торопливы, нервны. С лестниц скатывались смеющиеся орды счастливцев. Даже
вахтерши были захвачены общим настроением.
- Тот и сдает, кто учит, - говорила одна из них, разматывая клубок
шерсти. - Моя вон и книжки на ночь под подушки кладет, и в туфельку
пятачок прячет, а коли не учит, то и ничего...

Передо мной, шипя, раскрылись двери лифта, и я все никак не мог
сообразить, что мне делать. Двери с шумом захлопнулись. Прозвенел зуммер,
и лифт, повинуясь вызову откуда-то сверху, ушел без меня. Я решил
подождать начала рабочего дня и позвонить ему. А то уйдет на химфак или
еще куда-нибудь.
Монета с лязгом провалилась в стальную глотку автомата. Кокетливый
женский голос пропел:
- Алло-у?
Я проглотил чуть не сорвавшуюся с языка фразу: "Привет, Раечка, это я,
Виктор".
- Алло-у?!
- Виктора Аркадьевича, пожалуйста, - сказал я, облизывая пересохшие
губы.
Трубку положили на стекло письменного стола. Я слышал характерный звук.
И вообще я знаю, куда они кладут трубку. Стало тихо. Лишь время от времени
доносились приглушенные расстоянием разговоры. Но вот послышались шаги.
Мужчина шел широко и уверенно. Мне было приятно узнать, что у него такой
шаг. Дуэтом, немного не поспевая за мужчиной, семенили каблучки-гвоздики.
Я напряг слух.
- Если бы я не знала, что вы здесь, Виктор Аркадьевич, - откуда-то
издалека, с другой планеты, долетало Раечкино сопрано, - я бы решила, что
меня разыгрывают. Ну в точности ваш голос!
- Я слушаю, - трубку взял мужчина.
Вот те на!
Голос его мне был незнаком и неприятен. Но я вспомнил, как звучит мой
собственный голос в магнитофонной записи, и успокоился. Свой голос узнать
трудно. К нему нужно долго привыкать.
- Виктор Аркадьевич, - сказал я в трубку, стараясь дышать глубоко и
спокойно, - не перебивайте меня и старайтесь отвечать короче. Главное, не
удивляйтесь и не возмущайтесь... У меня очень важное дело, и никто, кроме
нас с вами, не должен об этом знать. Вы меня понимаете?
- Нет. Кто это говорит?
- Виктор Аркадьевич, вы планируете эксперимент по движению макросистемы
против вектора времени? - Я пошел ва-банк.
- Кто это говорит?!
- Успокойтесь, пожалуйста. Нам нужно встретиться, и вы все поймете. Я
вам все объясню...
Наверное, он принимает меня за шантажиста или шпиона.
- Почему вы не хотите назвать себя? - В его голосе звучало нескрываемое
раздражение.
- Вы меня не знаете. Совсем не знаете! Я случайно проведал о ваших
планах... совершенно случайно. Я работаю над той же проблемой, что и вы.
Но... я попал в беду. У меня неудача. Мне нужна ваша помощь.
Дыхание в трубке участилось. Я мысленно ликовал. Кажется, клюнуло!
Впрочем, я действовал наверняка. Ведь я знал его, как... можно знать себя.
- Вы не находите, что все это несколько странно? - наконец сказал он.
- Ничуть. Все абсолютно нормально. Я прошу вас только о встрече. Ни о
чем больше. Будь вы девушкой, наш разговор был бы естествен: он просит,
она ломается... Но вы не девушка и не можете мне отказать. Не имеете
права, наконец!
- Почему вы так думаете?
Я не ожидал от него такого дурацкого вопроса.
- Почему я так думаю? - переспросил я. - Да хотя бы потому, что "я знал
ее, как можно знать себя, я ждал ее, как можно ждать любя". Это я о вас!
- Хорошо! Давайте встретимся, где вам удобно... Как мы узнаем друг
друга?
- О, не беспокойтесь! Мы узнаем друг друга в любой толпе в первую же
секунду.
Я тут же осекся. Незачем переигрывать. Он этого не любит. Но было уже
поздно.
- Что вы хотите этим сказать? - Опять в его голосе появилось недоверие.
Есть синий вечер, он напомнит,
Не даст забыть, не даст уйти.
Вот так рабу в каменоломне
Цепь ограничила пути.
Я процитировал строфу стихотворения, которое он написал еще студентом и
никогда никому не показывал.
Трубка молчала.
- Итак, где и во сколько? - наконец спросил он.
Вот молодчина! А я и не знал, что он такой молодчина... Он сейчас очень
волнуется, я это знаю, но какой спокойный голос! Какой бесстрастный!
- Вечер у вас свободен?

- Только до семи часов.
Интересно, куда он собирается?.. Наверное, что-нибудь важное. Иначе он
бы забросил для меня все дела. Я-то знаю! Он любопытен до невозможности.
- А если сразу же после работы? У вас дома... Мама куда-нибудь уходит?
Я хотел сказать "ваша мама", но не смог и сказал просто "мама".
- Приходите в пять часов. Вы, надеюсь, знаете, где я живу?
- Да, знаю.
- Я почему-то так и думал. Итак, в пять?
- Да, в пять. Спасибо. До свиданья! Вы молодчина!
Мы оба, он и я, все еще не можем прийти в себя. Я смотрю на свою
квартиру, оглядываю каждую вещь. Все здесь интересует меня. Обои и
картины, которые написаны мной, мои книги и скульптура, выполненная моим
другом. Как на величайшее чудо, смотрю я на мамину швейную машину,
накрытую кружевной салфеткой, и на телевизор, на котором развалился,
закрыв экран пушистым хвостом, мой старый рыжий кот. Я почти не нахожу
здесь перемен. Может быть, потому, что я покинул эту квартиру только
вчера? Но ведь вчера она была на семь месяцев старше, чем та, в которой я
очутился сегодня!
Ничто не поразило меня больше, чем моя квартира. Может быть, потому,
что в ней был он? Он? Я говорю "он", как будто бы это другой, отдельный от
меня человек... Впрочем, действительно другой и отдельный! Кто же из нас
более реален, более на своем месте: он или я?
- Боюсь, что мы сейчас думаем с вами об одном и том же, - говорит он,
как-то вымученно улыбаясь.
- Да, вероятно... Кстати, почему мы говорим друг другу "вы". Ведь мы...
Во всяком случае, мы ближе, чем самые кровные близнецы.
- Да, черт возьми! Я никак не сформулирую... Вертится на языке и не
дается! Минуточку... Мы с вами... Мы с тобой одно и то же лицо при условии
движения во времени. Но одновременно мы можем существовать лишь раздельно!
Улавливаешь суть?
- И это ты говоришь мне? Яйца собираются учить курицу?
- Та-та-та! Мы, кажется, хорохоримся? - В его глазах плещутся веселые
чертики. - Идею о переносе в прошлое разработал я, а ты ее только
претворил в жизнь.
Я даже сел от такой наглости. Но, подумав хорошенько, я нашел в его
мысли известный резон. Более того, я даже придумал, как обратить против
него его же оружие. Он хотел еще что-то сказать, но я опередил его:
- Стоп, старина! Стоп! Так не годится. - Я подавил рождающуюся у него
во рту фразу. - Нужно стрелять по очереди... Я принимаю ваш выстрел,
поручик. Будем считать, что пуля сорвала мой эполет. Теперь мой черед. Да
знаете ли вы, самовлюбленный мальчишка, что идея принадлежит не вам? Да,
да, не машите руками! Я принимаю ваши возражения без прений. Она не моя,
согласен, но и не ваша! Она пришла в голову тому, кто моложе вас на год и
моложе меня на девятнадцать месяцев... Что, съел? Один - ноль в мою
пользу! Вы убиты, поручик. Прими, господи, его душу; хороший был человек.
Он рассмеялся. Ну разве он не молодчина? Я просто влюбляюсь в него. Эх,
если бы можно было навсегда остаться так, вдвоем! Я так мечтал о брате! Но
он мне не брат...
- Старость еще не очень потрепала тебя. Сметка есть! - Он похлопал меня
по плечу. - Великолепная мысль! Не худо бы ее развить... Где осталась
установка?
- В зале, на факультете. А что?
- Я мыслил ее с углом инверсии в четыре сотых секунды. Как ты ее
сделал?
- У меня, то есть у тебя, в расчеты вкралась ошибка. Не совсем точно
раскрыта неопределенность - бесконечность на бесконечность.
- Почему не точно? По правилу Лопиталя!
- Оно здесь неприменимо. Я использовал метод Ферштмана, получился угол
в пятьдесят две тысячных.
- Но это все равно... установка на одного человека. Жаль!
- Что жаль?
- Если мы могли бы отправиться на год назад вдвоем... Мы попали бы в
тот момент, когда ко мне, то есть к нему, вернее, ко всем нам пришла эта
идея! Каково?
- Здорово! Великолепная мысль. Нас бы стало трое! Три мушкетера!
- Вернее: бог-сын, бог-отец и бог - дух святой! Трое в одном лице.
- А с тобой неплохо работать! - Я жадно всматривался в его лицо,
пытался уловить те необратимые изменения, которые принесло мне время.
- С тобой тоже хорошо. - В его голосе я почувствовал нотку нежности. Он
тоже пристально рассматривал меня. Еще бы! Ему предстояло стать таким
через семь месяцев. Кому не интересно!
Мы замолчали. Я не думал, что эта встреча так потрясет меня. Я
представлял себе все совершенно иначе. Мне казалось, что я буду сверкающим
послом из будущего, мудрым и блестящим, как фосфорическая женщина. Буду
поучать, советовать, а "он" будет ахать и восхищаться, закатывать глаза и
падать в обморок. А он вот какой! И это только естественно, только
естественно. Действительность, как всегда, оказалась самой простой и самой
ошеломляющей. Мудра старушка природа, мудра! Что ей наши гипотезы!

- Послушай, старина, а не поесть ли нам? - Он первым нарушил молчание.
- Впервые за все время я слышу от тебя разумные слова. Что у тебя
сегодня на обед, Лукулл?
- Суп с фасолью, заправленный жареной мукой с луком... Отбивная с
кровью, я жарю в кипящем масле - три минуты с одной стороны и три минуты с
другой. Твои вкусы, надеюсь, не изменились?
Он замолчал, как видно припоминая.
Я проглотил слюну. Мне чертовски захотелось поесть.
- Да! - продолжал он. - Компот из сухофруктов, и я купил еще баночку
морского гребешка.
- Мускул морского гребешка? В каком соусе?! - вскричал я.
- В укропном, - несколько удивленно ответил он.
- Ты когда-нибудь уже покупал эти консервы?
- Нет. Сегодня первый раз купил в университете, чтобы попробовать. А
что?
- Так... Ничего.
Я вспомнил тот день, когда впервые купил эту баночку. Я принес ее
домой. Как и сейчас, мама куда-то ушла. Я обедал в одиночестве. Торопясь
на свидание, я раскрывал консервы на весу. Нож соскочил, банка выпала, и
белый укропный соус оказался на моих брюках.
Я искоса взглянул на его брюки - они были как новенькие, и стрелка что
надо! Мои за эти семь месяцев уже немножко износились, а над левым коленом
можно было разглядеть слабое пятно от консервов.
"Ничего, сейчас у него будет такое же, - подумал я злорадно. - Кажется,
он тоже собирается вскрыть баночку на весу".
И тут я подумал: может быть, имеет смысл активно вмешаться в
человеческую историю и хоть в чем-то улучшить ее? Но по зрелом размышлении
я решил, что, пожалуй, не стоит. Это был бы весьма безответственный акт,
допустимый лишь в научно-фантастическом романе. Нельзя вмешиваться в
процесс, если последствия такого вмешательства тебе неизвестны.
Посему быть пятну на штанах у чистюли!
- У! Вот собака! - прошептал он, ловя на коленях раскрытую банку с
нежным, имеющим вкус крабов мускулом морского гребешка.
Кажется, я тогда выругался так же.
Кот раскрыл левый глаз, но, не обнаружив собаки, вновь превратил его в
косую щелочку.
Мы все-таки попробовали гребешок. Он съел свою долю перед супом, а я
вместе с гарниром, после того как уничтожил отбивную. Потом мы разложили
диван-кровать и растянулись во всю его ширь, не снимая ботинок, чтобы
всласть покурить. Привычки у нас были одинаковые. Оказывается, я не
меняюсь.
Я с наслаждением пускал кольца. Мы молчали. Я заметил, что он несколько
раз украдкой смотрит на часы.
- Ты сказал, что свободен только до семи, куда ты идешь? Если не
секрет, конечно.
- Секрет? От тебя?
- Ты не учитываешь памяти. Человеку свойственно забывать. Забыть же -
все равно что не знать. Поэтому, если секрет...
- Ерунда! У меня свидание с Ирой. На Калужской, возле автомата.
- С Ирой?!
- Ты разве с ней не знаком? Это было бы оригинально... Ну, как она
там... в будущем, не подурнела? Или вы с ней...
За его деланной шуткой чувствовалось беспокойство.
Оно-то и помогло мне окончательно вспомнить, какой сегодня день.
И числовая абстракция - одиннадцатое декабря - наполнилась для меня
грустным смыслом памяти сердца.
Я ждал тогда Иру около автоматов. Люди входили в кабины и выходили.
Назначали друг другу свидания, смеялись, уговаривали, просили. Пар от
дыхания, пронизанный светом фонарей, был рыжим и чуть-чуть радужным.
Большим янтарным глазом, не мигая, смотрел на меня циферблат. Она
опаздывала на три минуты. Минутная стрелка долго оставалась неподвижной,
потом внезапно прыгала. И в резонанс с ней что-то прыгало в сердце.
Я увидел ее издали, когда она переходила улицу. Она спешила. Вокруг ее
меховых ботинок кружились маленькие метели. В глазах ее горели огоньки. Но
я не верил им. Она была холодная, как морозная пыль на лисьем воротнике.
Высокая и очень красивая.
Далекая она была, далекая.
Это-то и подстегнуло меня сказать ей все. Я чувствовал, что она не
любит меня, но не хотел, не мог этому верить. Гнал от себя эти мысли. И
торопил события. Я нравился ей, она со мной не скучала. Так нужно было и
продолжать. Шутить и не бледнеть от любви. Будь я к ней более холоден,
более небрежен, как знать, что могло тогда выйти. Она привыкла ко
всеобщему преклонению и шла от одной победы к другой. Любопытная и
неразбуженная.

А ей хотелось не властвовать, а почувствовать чужую власть, испытать
нежную покорность перед чужим спокойствием и уверенной силой.
Я понимал это, но ничего не мог сделать. Я был влюблен и потому
безоружен. Она не могла не победить. Это была неравная битва.
Тот день был моим Ватерлоо.
Я сказал ей все.
Что она могла мне ответить? Что предложить?
Дружбу?
Она понимала, что я не из таких, кто склоняется перед победителем и
становится его рабом. Может быть, ей и хотелось удержать меня около себя
на роли отвергнутого вздыхателя, но она понимала, что из этого ничего не
выйдет.
Она не предложила мне дружбу, не сказала, что "не знает" своих чувств
ко мне, что ей нужно "разобраться". Она была молодец.
Вызов брошен, и на него нужно отвечать. Может быть, она и сожалела, что
я поторопился. Не знаю. Только она сказала:
"Нет... Я всегда рада буду тебя видеть, всегда", - еще добавила она.
Я понял, что все кончено. Я не приходил к ней больше и не звонил. И она
не звонила.
Расстались мы у Крымского моста.
И теперь через какой-нибудь час все это предстояло пережить ему! Все!
Начиная от ее опоздания на три минуты до "нет" у Крымского моста. И мне до
боли стало жаль его, до слез. Только сейчас я ощутил, что он - это я, но
еще чего-то не знающий, чего-то не понявший, не совершивший какой-то
ошибки. Мне очень захотелось оградить его от предстоящей боли,
предостеречь его, вооружить моим опытом. Это было очень сложное чувство.
И еще мне очень хотелось встретиться с ней, с прежней, не осознавшей
крушения наших встреч. Сейчас бы я выиграл битву. Все было бы совершенно
иначе. Она бы мучилась ревностью и сомнением, она бы обвиняла меня в
бесчувствии. Я бы заставил ее полюбить меня.
А может быть, все это мне только казалось?
Может быть, не в моей власти было что-то изменить?
- Я пойду на свидание вместо тебя!
- Зачем? - Лицо его померкло и стало холодным.
- Ты же не знаешь, что тебе предстоит сегодня! Ты не знаешь ни ее, ни
себя! Пусти меня! Только сегодня... И я исчезну. Ты будешь мне благодарен.
Пусть у тебя все будет иначе! Не как у меня!
- Нет. Я не хочу знать, как было у тебя.
- Ты же не знаешь, ничего не знаешь! Сегодняшняя встреча непоправима...
Я знаю и скажу тебе.
- Нет, не нужно!
- Ты не понял меня! Я не пойду вместо тебя, ладно. Но ты должен вести
себя по-другому, не так, как я тогда. Лучше не ходи совсем. Подожди, пока
она сама тебе позвонит. Она позвонит.
- Я не хочу тебя слушать! Понимаешь? Не хочу!
- Но почему? Я же хочу открыть тебе глаза. Не ради себя, ради тебя!
- Не нужно! - глухо сказал он. - Ничего не говори мне о ней. Не нужно.
Я заглянул в его глаза и понял: он знал все и все понимал озарением
любящего сердца, как и я когда-то. Знал, но не хотел верить, как и я
когда-то. И ничего не мог изменить, как и я когда-то. Он пойдет на
свидание и скажет ей все. Я понял это. Когда-то такой мысленный диалог был
у меня с самим собой. Он сейчас говорит об этом со мной. Какая разница?
С колыбели человек хочет делать все сам. Делать и испытывать, ошибаться
и вставать, потирая синяки. И это хорошо.
- Пожалуй, мне лучше будет вернуться?
- Да, пожалуй... Мы еще встретимся?
Я засмеялся.
- Ты всегда будешь во мне. А я... я всегда буду ускользать от тебя.
Твоя жизнь - это погоня за мной. Мы сдвинуты по фазе.
- Я исчезну, когда ты вернешься в свое время?
- Нет, мы просто сольемся в неуловимом миге, имя которому настоящее.
Оно скользящая точка на прямой из прошлого в будущее. Попрощаемся?
- Я провожу тебя. До университета.
- Хорошо.
Я не отпускаю его руку и долго смотрю ему в глаза. Наше прошлое
помогает нам узнать себя. Это очень важно.
- Ну, прощай, - говорю я.
- До свидания, - улыбается он, - ты всегда будешь возвращаться ко мне.
Мы обязательно встретимся, когда ты снова полюбишь.
- До свидания, - соглашаюсь я.
Мне грустно. Я нагибаюсь, собираю руками нежный рассыпчатый снег,
крепко сжимаю его пальцами в плотный льдистый комок. Я собираюсь запустить
снежок в него. Но глаза мои почему-то туманятся, и я только машу рукой.

Он тихо улыбается.
Я поворачиваюсь и отворяю массивную дверь.
Я открываю глаза и трогаю хрустальный обруч. Я оглядываю зал. Здесь
ничего не изменилось! Профессор Валентинов даже не успел закрыть рот. В
янтарных глазах девушки испуг и восхищение. Шеф бледен и страшен. Немая
сцена. Сейчас откроется дверь, и кто-то в шлеме пожарника скажет: "К вам
едет ревизор!"
- Ну? - наконец выдавливает Валентинов.
Я, не понимая, смотрю на него.
- Мы ждем... Пожалуйста, - говорит он.
- Простите, я не совсем понимаю вас. - Я еще не пришел в себя и
действительно не понимаю, чего он от меня хочет.
- Вы обещали нам исчезнуть...
Он улыбается. Морщины его разглаживаются. Он приходит в чувство и снова
становится кавалером ордена Подвязки.
- А разве я не... Разве я не отсутствовал здесь несколько часов?
- Да нет же! - Это, кажется, кричит девушка.
В ее крике столько душевной боли! Боли за меня и еще за что-то.
- Так я не исчезал?
- Нет! - улыбается Лорд и лучики-морщинки вокруг его глаз говорят: "Ну,
пошутил - и будет. Эх-хехе, молодо-зелено..."
- Не исчезал?.. - Я снял обруч и выключил рубильник.
Потом я подошел к Валентинову и протянул ему желтую записную книжку с
ацтекским орнаментом. В руках профессора была точно такая же.
- Сравните эти две книжки, профессор. Они должны быть совершенно
одинаковыми. С одной лишь разницей: последняя запись в книжке, которую я
держу в руках, сделана одиннадцатого декабря прошлого года, а сейчас июль.
- И я указал на окно, где в густой синеве летал тополиный пух.
Все почему-то тоже посмотрели в окно, точно вдруг засомневались, а
действительно ли сейчас июль, а не декабрь.
- Кроме того, вот! - Я достал из кармана крепкий, смерзшийся снежок и с
удовольствием запустил им в линолеумную доску, сверху донизу исписанную
формулами.
Снежок попал точно в середину и прилип.

Закладка в соц.сетях