Жанр: Научная фантастика
Судьба драконов в послевоенной галактике
...тебя и не будет.
Оставайся-ка ты, друг милый, внизу, а мы покуда полетаем",
Полковник уперся пальцем мне в грудь:
- За тобой, ебте, Яшенька, даавно всякие грехи и грешки замечаются: то
ты, ебте, не соглашаешься помогать следствию, грубишь дознавателю, то в
кантине так, ебте, неудачно падаешь, что тебя склеивать приходится... По
твоим грехам, Яшенька, тебе не "отпетым" быть, ох, не "отпетым"...
Полковник вздохнул и серьезно, на удивление серьезно сказал:
- Поберегись, Яшенька, загремишь в "вонючие" - кому это надо? Становись
в строй.
Я вернулся в строй.
В душе у меня пели соловьи.
Мишель коротко бросил
- Урою, так и запомни, Одноглазый. Место твое в сортире.
Глава четвертая. Совсем короткая
- А слово "дракон" происходит от "драки"? - спросил я у Пауля.
- Не думаю, - Пауль оглядывался, осматривался, - не все, что похоже, -
родственно.
Пауль хмыкнул. И было отчего.
Здесь был только камень и чахлая жалкая зелень на склонах, режущих небо
острых камней, величиной с города.
Здесь все было выжжено, выжрано тем, кого (или что?) мы называли
"летающим воробьем".
Третью роту построили на ровной каменной площадке, и капитан, тот, что
проводил с нами занятия, устало и вежливо объяснял нам в мегафон.
- Еще раз повторяю: если не можете попасть в черную точку, лучше не
палить... Понятно, почему? Расплещется черной выжигающей тканью и накроет
сетью... Особенно это касается тех, кто стоит в первой линии... Накроет не
вас, а соседа - сзади. Задача такая - не поймать, поймать - ничего
особенного, а...
- А - шлепнуть! - весело выкрикнул Валентин Аскерханович.
Капитан погялдел на него и согласился.
- Да. Шлепнуть, но стараться шлепнуть так, чтобы не уничтожить, а
сохранить тело... Никаких особых санкций по отношению к тем, кто просто
попал, применено не будет, но и наград за просто попадание не
ждите. Попали и попали. Одним "летающим воробьем" меньше. Исполнили свой
профессиональный долг. Все. По местам.
...Я остался во второй линии.
Я глядел на солнце, на выжженную каменную остроугольную пустыню.
Все это было - дохлый номер.
Третья рота ставилась во время облав в самые замухрышистые места. Но
если бы каким-то чудом, каким-то драконьим соизволением сюда бы залетел
"летающий воробей", то прежде меня его бы застрелил стоящий в первой линии
Мишель.
А если бы он не заметил... Если бы?
Я пялил глаза в небо. Потом была вспышка.
"Попал, - с горечью подумал я, - а если бы промазал, то воон из-за того
уступа вывернулась, выстрелила бы черная точка и..."
Я вскинул огнемет и прицелился в то место, где я так хотел бы увидеть
черную точку.
И словно в ответ на мое желание, словно бы ее кто-то позвал, точка
выскользнула из-за утеса, и я, не волнуясь, не удивляясь, нажал на курок.
Жжах!
Удивление пришло позднее, когда "летающий воробей" жахнулся спиной вниз
на плоский, уходящий вдаль камень.
"Как же так, - подумал я, - неужели Мишель промазал?"
Я подошел поближе к "летающему воробью", чтобы рассмотреть его получше.
Луч огня прожег его небольшое тельце ровно посредине, и я видел теперь
скрюченное когтистое тельце черной каракатицы.
"Вот он какой - "летающий воробей", - подумал я и тронул его носком
ботинка.
Ножки каракатицы по всему пространству убитого тела были скрючены и
оцепенелы, от этого казалось, что перед тобой лежит отрубленная, отсеченная
лапа хищного зверя, привыкшая рвать и вонзаться в предназначенную ей
беззащитную плоть.
Первым к убитому "воробью" подкатил капитан. Он вылез из своего
вездехода и подбежал к нам.
- Ваш выстрел? - он кивнул на скрюченное тельце.
- Как видите, - равнодушно ответил я.
Капитан присел на корточки, пальцем потрогал оцепеневшие ножки
"воробья", вздохнул:
- Вообще-то положено отвечать: "Так точно, мой", но для
ветерана-"отпетого" можно сделать и исключение.
Я чуть не выронил огнемет:
- Ккак?
Капитан выпрямился, старательно вытер руку носовым платком:
- А вы как думали? После такого выстрела... На все лаборатории два -
три целых экземпляра, но чтобы все стрекалы остались не обломаны, не
обожжены...
К нам подбегали другие "отпетые" из третьей роты.
Первым был Мишель.
- Вы стреляли один раз? - спросил у меня капитан.
- Конечно, один, - удивился я этому вопросу.
- Разумеется, - кивнул капитан, - а вспышку видели?
Я поглядел на Мишеля и ответил:
- Нет, никакой вспышки не было...
- Любопытно, - капитан скомкал платок и швырнул его рядом с "летающим
воробьем", - я-то видел две вспышки, и приборы зафиксировали...
- И приборы, - важно заметил Пауль, подоспевший вовремя, - ошибаться
умеют.
- Ну, разве что умеют. - усмехнулся капитан, - вы, кажется,
санинструктор?
- Так точно! - вытянулся Пауль.
- Прекрасно, - кивнул капитан, - обработайте "воробья" и не вздумайте
обламывать стрекала...
- О чем речь, - развел руками Пауль.
- О том и речь, - рассердился капитан, - знаю вас, чертей, хлоп, хлоп,
закатать в банку и - вперед. Не компот на зиму маринуете, - со значением
произнес он.
- Так точно, - щелкнул каблуками Пауль, - не компот.
- Ну и отлично, - капитан взял меня за руку и сказал, - а с вами,
юноша, я хотел бы поговорить в сторонке...
Я пожал плечами:
- Мне все равно, что здесь, что в сторонке, я ничего нового вам не
скажу - выстрелил и попал.
- Так, - капитан чуть потянул меня за рукав, - конечно, понятно,
выстрелил и попал...
- Он - честный парень, - буркнул Мишель.
Капитан улыбнулся:
- Не сомневаюсь.
Мы отошли к вездеходу.
Капитан потрогал гусеничное колесо:
- Так, стало быть, бриганд промазал?
Я покачал головой:
- Не могу знать.
Капитан постучал по дверце вездехода кулаком:
- Между прочим, вам нечего бояться. После такого выстрела вы - уже
ветеран и уйдете из казармы.
- Повезло, - сказал я, а про себя подумал: "Повезло благодаря
Мишелю..."
- Вам нечего бояться, - повторил капитан, - я прекрасно помню вас на
занятиях. У вас был... - капитан подбирал слова, - измученный вид. Только
слепой бы не заметил, что с вами вытворяют в казарме.
Я промолчал.
Капитан оглянулся. "Отпетые" разбрелись кто куда. Остались только
Мишель и Пауль. Пауль возился с "летающим воробьем", а Мишель просто стоял и
глядел в нашу сторону.
- Вы что же, - спросил капитан, - действительно, не понимаете, что
бриганд не просто промазал?
Я прикидывал, думал, потом сказал:
- Я не видел второй вспышки.
Капитан кивнул:
- Бывает...Только спешу вас заверить - это ни к чему.
- Что - это? - не понял я.
- Расчет на благодарность, - капитан улыбнулся, - вы ведь что думаете:
благодаря ему я вырвался из ада казармы, пусть невольно, но все же я
должен быть ему благодарен. так вы думаете?
Я молчал, подозревая ловушку.
- Так, так, - с особенной успокоительной интонацией произнес капитан, -
именно так вы думаете, и никак иначе, а между тем, вам вовсе не обязательно
быть благодарным этому подонку. Вы ведь не благодарны земле, от которой вы
толкнулись ногами, чтобы прыгнуть? Напротив! Если вам так повезло -
толкайтесь сильнее, изо всех сил, ногами! - чтобы он не встал, а вы бы
выпрыгнули. Знаете, какая главная черта человека, чем он от всех прочих
млекопитающих отличается?
- Знаю, - улыбнулся я.
- Вот то-то - главная отличительная черта человека - неблагодарность,
злобная, завистливая или равнодушная, забывчивая, но... неблагодарность!
Я задумался:
- Вот как, а я полагал, что главная отличительная особенность человека
- речь, сознание.
Капитан улыбнулся:
- Это - бездны метафизики, юноша, но если посравнить да посмотреть, кто
его знает, может, и речь, и сознание - тоже варианты-вариантики все той же
неблагодарности?
Я не стал вызнавать у капитана, почему речь и сознание тоже
неблагодарность и, главное, по отношению к кому - неблагодарность?
Мне было довольно превращения сержанта, раздавленной Катеньки. Я не
совался в людские дела.
Пусть их... Сами разберутся.
- Вот это, - сказал капитан, - будет ваша комната.
Я огляделся.
- На камеру похожа? - спросил он.
Койка, застеленная серым суконным одеялом, тумбочка, телевизор,
телефон, стол, стул, полка, холодильник, лампочка. Серые стены. Три двери.
- Не знаю, - ответил я, - не бывал.
Капитан отворил одну дверь: "Ванна", другую: "Туалет", третью: "Прямо
по коридору - спортзал, направо - кухня, налево - туннель, магазины, даже, -
капитан усмехнулся, - библиотека... Холодильник, - капитан открыл дверцу, -
пока пустой...
- Как и книжная полка, - заметил я.
- Именно, - кивнул капитан.
Я уселся на кровать и предложил капитану:
- Садитесь.
Он поблагодарил, но остался стоять.
- Комната, - объяснил он мне, - вам перешла от Эдуарда... Сорок дней
минуло.
- Он стал "вонючим"? - спросил я.
- Нет, - капитан провел пальцем по серой стене, - нет... В "вонючие"
комнаты мы так скоро не селим... Суеверие, конечно, но...
- Вы считаете, что лучше быть мертвым, чем "вонючим"?
Капитан ответил не сразу:
- Наверное, пожалуй... да.Эдуард не просто погиб - его съели, так что
ваш вопрос верно сформулирован. Засомневаешься, что лучше: жить в вонючем
болоте, полусумасшедшим, утратившим человеческий облик, или быть сжеванным
заживо рептилией, тварью.
- Да уж, - согласился я, - быть или не быть...
- Хорошо, - капитан ладонью прихлопнул по стене, - отдыхайте,
занимайтесь, знакомьтесь с соседями и соседками...
Я удивленно уставился на капитана.
- Да, да, - улыбнулся он, - тут есть и семейные пары, покуда, до первых
вылетов, вас не будут вызывать на совет, ну а там... - капитан опять провел
пальцем по стене. - Если не нравится цвет, можете заказать обои.
Я равнодушно ответил:
- Мне все равно.
- Так, - капитан уселся на стул, - ну а кого из ваших прежних, -
капитан побарабанил пальцами по столу, иронически улыбнулся, -
"однокорытников" вы бы хотели взять с собой?..
- В качестве? - продолжил я недоговоренное.
- Ну, - капитан покрутил пальцами в воздухе, точно ощупывал круглую
хрупкую вазу, - в качестве помощника, так скажем...
- Валентина Аскерхановича, - ответил я и сразу добавил: - Если ему это,
конечно, не будет так обидно.
Капитан рассмеялся:
- Джек Никольс, вы что же, упали с Луны?
- Я упал с Земли, - тихо ответил я, - оттуда же, откуда упали и вы...
Капитан как-то сразу опечалился, сник. Но в его печали не было ничего
давящего, тоскливого. Такая печаль лучше, благороднее любой радости.
Впрочем, в радости, в веселье мне часто виделось нечто звериное,
жестокое, а в печали я, напротив, ни разу ничего звериного не наблюдал.
Тоскующая, поскуливающая собака напоминает обиженного человека.
Гогочущий человек - хрюкающую, взвизгивающую от радости свинью.
В гоготе, хохоте, радости труднее сохранить человеческие черты, чем в
печали.
Вот почему я спросил у капитана:
- Коллега капитан, вы ведь тоже за оскорбление дракона?
Капитан встрепенулся,точно ото сна:
- Да нет... Какое там оскорбление, - он провел ладонью по лбу, -
слямзил малость. Ладно... - капитан хлопнул себя по коленкам и поднялся: -
Счастливый билет вы сегодня вытянули, Джек Никольс, вот к счастью ли? Я
пойду... Завтра прибудет к вам Валентин Аскерханович.
- А вы, - спросил я, - не здесь живете?
- Нет. До свидания.
Капитан вышел. Я остался один. Было тихо. И я понял, какое это счастье
- тишина.
Я встал, прошелся по комнате. Мне захотелось заплясать, запеть. Все!
Это была моя нора, мое логовище, укрывище, убежище. Сколько я не жил один?
Совсем, совсем, чтобы без общей стукотни, суетни, чтобы когда я кого захочу,
того и увижу, а кого не захочу, того и видеть не буду...
В дверь постучали.
Я был так счастлив, что, не подумав, сказал:
- Войдите.
Дверь приотворилась, и в дверной проем всунулась голова полной красивой
женщины.
Женщина была, по всей видимости, после бани, в замотанном на манер
тюрбана полотенце на голове и в ворсистом халате, перехваченном пясом.
- Ой, - смутилась он, - извините.
- Да нет, - я тоже смутился, - это вы извините... Я здесь... ну,
живу...
- Как, - изумилась женщина, - а Эдька что, переехал?
Я был настолько смущен, что брякнул:
- Нет. Его съели, - и, заметив, как дрогнуло и изменилось лицо красивой
женщины, поспешил добавить: - Мне так сказал капитан.
Я хотел бы исправить неловкость и потому так сказал, мол, я-то не знаю,
передаю с чужих слов, может, капитан тоже ошибается?
Но женщина не обратила никакого внимания на мою деликатность, она
широко распахнула дверь, прислонилась к притолоке.
- Понятно, - сказала она, поправляя распахнувшийся снизу халат, - а вас
за какие такие заслуги сюда поселили?
Я покраснел. Во-первых, передо мной стояла презирающая меня женщина,
во-вторых, она была почти голая, и, в-третьих, мне было неловко от того, что
никаких особых заслуг я за собой не числил.
- Я прострелил насквозь "летающего воробья", - тихо сказал я.
Женщина поинтересовалась:
- Ну и?..
- И... Все...
Женщина вздохнула, оправила халат, запахнула его поплотнее.
- Понятно, - она отошла от порога и затворила за собой дверь.
После такой встречи мне стало не по себе, а тут еще в коридоре раздался
дикий истошный вопль, нечленораздельный, изредка прерываемый мужским жалким
бормотанием...
- Глашенька, Глашенька... да ты, ты... погоди... успокойся... ну, так
бывает, ну, случается...
- Да! - женский вопль стал артикулирвоаться, складываться в более или
менее понятные слова, - бывает! Только не с вами, суками, вы все
живы-здоровы, невредимы...
- Глашенька, ну что ты говоришь - невредимы, ну, как ты можешь так
говорить, - бормотал мужчина.
Я почесал в затылке. Мне пришло в голову высунуться в коридор и
поглядеть, что там делается, но я поостерегся, тем паче, что мужское
бормотание сменилось мужским же отчаянным, но басовитым криком.
- Паскуда! Но я тоже человек, понимаешь, да? Я - не тварь, не тряпка
половая, чтобы об меня ноги вытирать! Хватит! Ты окстись, дорогая, ты
вспомни, о ком слезы льешь. Оденься! Я тебе сказал - оденься! Сейчас же, что
ты тут устраиваешь, что ты тут...
Топот, возня, потом хлопнувшая дверь. Я выглянул в коридор.
В коридоре стоял совершенно лысый мужичок, кряжистый, в спортивном
тренировочном костюме.
Мужичок все старался закурить, но у него никак не получалось.
Он чиркал и ломал спичку.
- Извините, - сказал я, - я не знал, что так получится. Меня не
предупредили...
Мужичок закурил и махнул рукой:
- О чем тебя должны были предупредить, парень? Не бери в голову...
Он с наслаждением затянулся и выпустил дым к потолку.
- Все обойдется, - сказал он, - рано или поздно, это должно было
случиться. Не он - так я, правда?
- Правда, - согласился я, - и тогда бы она убивалась по вам, а его
упрекала бы.
Лысый мужичок стряхнул пепел на пол и не успел ничего ответить,
поскольку из-за коридорного сверта, оттуда, где, по всей видимоси,
находилась кухня, донеслось громогласное:
- От... архимандрит твою бога мать, кто там смолит? Ну, блин, неужели
не понятно: все равно что под себя гадить. Ну, что, не дотерпеть до "дыры
неба"? Подошел и хоть ужрись этим дымом.
- Заткнись, - огрызнулся мужичок.
На кухне громыхнули сковородкой:
- Ты знаешь что, выбирай выражения - я не виноват, что у тебя -
семейная драма. Подумаешь, жена - блядь! Я что же, должен по этому поводу в
табачном дыму задыхаться?
Мужичок притушил сигарету о стену, бросил окурок на пол.
- Нет, - спокойно сказал он, - по этому поводу ты сейчас у меня
получишь по рылу.
В ту же секунду распахнулась дверь, и в коридор выскочила Глафира. Я
невольно отступил назад. Она была очень большая, голая и красивая.
- Да, - закричала Глафира, - да - блядь! Только не для таких, как
ты...Я лучше этому мозгляку одноглазому дам, чем тебе.
- Была охота, - донеслось равнодушное с кухни.
Глафира внезапно замерла, ее большое красивое тело как бы одеревенело,
застыло, но все это продолжалось не более мгновения.
Глафиру швырнуло на пол.
К ней кинулся лысый мужичок, успев крикнуть мне:
- Одноглазый! Тащи подушку!
Я бросился в комнату, а когда воротился в коридор с подушкой, там уже
бурлила и суетилась толпа вокруг бьющейся в падучей Глафиры.
- Что-то ее больно часто бить стало, - заметила средних лет женщина,
деловито заглядывающая через плечи и спины собравшихся в центр круга.
- Все, все, - отчаянно выкрикнул лысый, - утихла... Подите все,
подите...
Толпа стала расходиться. Лысый помог Глафире подняться и увел в
комнату.
На полу осталась дурно пахнущая лужа.
- Еще и убирать за ней, - недовольно проворчал хам, прибежавший из
кухни.
Кого-то он мне напоминал.
- Между прочим, - наставительно произнесла дама, сетовавшая на то, что
Глафиру стало часто "бить", - при таких припадках происходит упущение кала
или мочи.
- Ага, - подхватил хам, - стало быть, сказать "спасибо", что не
обклалась?
- Истинно, - важно кивнула дама, - и сходить за ведром с тряпкой. Ты
сегодня дежуришь?
Хам, бурча, двинулся за ведром с тряпкой.
Дама повернулась ко мне.
- Очень приятно, - сказала она, улыбаясь, - я - вдова командора,
ответственная за этот коридор. Вы - новенький?
- Да, - сказал я и поклонился, - Джек Никольс.
- Жанна, - сказала дама и заулыбалась.
Я заметил на верхней губе усики, но они ничуть не уродовали даму.
Вернулся хам, шмякнул тряпку на пол, принялся затирать лужу.
- Я, Жанна Порфирьевна, - предупредил хам, - так скажу. Когда
его дежурство будет, я так в коридоре насвинячу, так насвинячу...
- Куродо, - охнул я, - Куродо!
Куродо, а это был он, - поглядел на меня в изумлении.
- По... по...звольте. Джекки? - Куродо разинул рот. - Батюшки-светы,
ох, как тебя раскурочило! Ох, как давануло!
Жанна похлопала в ладоши:
- Как приятно! Вы что же - боевые друзья?
- Да, Жанна Порфирьевна, - заволновался Куродо, - это ж мой ляпший
сябр! Мой кореш из учебки! Ой, как его сержант кантовал, ой, кантовал...
- Дотирайте пол, Куродо, - наставительно произнесла Жанна Порфирьевна,
- о своих похождениях расскажете потом.
Куродо скоренько дотер пол и продолжал, швырнув тряпку в ведро:
- Его сержант в Северный запихнул - оттуда, сами знаете...
- Но ваш сержант, - заметила Жанна Порфирьевна, - вы говорили, очень
нехорошо кончил.
- Да уже чего хорошего, - Куродо поднялся и поболтал ведром, - я ему
сам по хребтине пару раз табуретом въехал, чтобы знал, прыгун рептильный,
дракон е... трепаный, - деликатно поправился Куродо, - как добрых людей
кантовать.
Жанна удовлетворенно покачивала головой. Казалось, ей очень нравится
рассказ Куродо.
Тем временем в коридор вновь вышел лысый мужик.
Он угрюмо буркнул, глядя на Куродо:
- Я бы сам убрал...
- Георгий Алоисович, - строго произнесла Жанна, - это совершенно
излишне. Сегодня дежурство Куродо, и вам ни к чему брать на себя его
обязанности, а вот то, что вы позволяете своей жене распускаться...
- Жанна Порфирьевна, - начал медленно наливаться гневом лысый мужик, -
вы прекрасно знаете, что моя жена больна.
- Милый, - высокомерно сказала Жанна , - я так же прекрасно знаю, что
это не только и не столько болезнь, сколько распущенность, или, вернее,
болезнь, помноженная на распущенность.
- Жанна Порфирьевна, - лысый говорил тихо и медленно, но было видно,
как он сдерживает рвущийся из глотки крик, - я попросил бы выбирать
выражения .
- Какие выражения, милый? - Жанна Порфирьевна в удивлении чуть
приподняла тонко очерченные, очевидно выщипанные брови.
- Я... - раздельно проговорил лысый, - вам не...милый.
- Ну хорошо - дорогой, - примирительно сказала Жанна .
- И - не дорогой...
- Ладно, - кивнула Жанна Порфирьевна, - согласна - дешевый...
Георгий сжал кулаки, но скрепился, смолчал.
- У нас у всех были любови, - продолжала безжалостная Жанна, - были
потери близких, но мы не позволяли себе и своим близким распускаться, по
крайней мере - на людях. Кстати, - Жанна (хотя это было вовсе некстати)
указала на меня, - ваш новый сосед. Где был Эдуард - ныне Джек. А это -
Егор!
- Георгий, - поправил лысый.
- Хорошо, - согласилась Жанна , - Георгий.
- Жанна Порфирьевна, - сказал Георгий, - я бы настоятельно просил вас
не лезть в мои дела.
- А вы, - невозмутимо возразила Жанна Порфирьевна, - не выставляйте
свои дела на всеобщее обозрение. У вас есть своя комната. Заперлись в ней -
и вопите, скандальте себе в свое удовольствие. Мой дом - мой свинарник,
грязь из него выносить не полагается. Слышали такую поговорку?
Разговор принимал самый нежелательный оборот, но в дело вмешался
Куродо.
- Слышь, - перебил он начавшего было говорить Георгия, - ты погоди
шуметь, надо же Эдика помянуть как-то, а то совсем не по-людски получается.
- Вы сначала ведро с тряпкой унесите, - приказала Жанна Порфирьевна, -
потом уж рассуждайте - по-людски - не по-людски...
- Есть! - шутливо отозвался Куродо и, уходя, позвал меня: - Джекки,
пойдем, покажу владения.
Покуда я шел по коридору. Куродо объяснял:
- Жанна - баба хорошая, но с прибабахом.
- Ну, ты тоже... - начал было я.
- Что - тоже? - перебил меня Куродо. - Егорка - нахал... Подумаешь,
расстроился и засмолил. Тут Жанна права. Не фиг распускаться.
Мы свернули в небольшой коридорчик, вышли в огромную кухню. Я насчитал
десять плит.
Куродо поставил ведро на пол, вынул тряпку и зашвырнул ее в угол.
- Да ты не пугайся, - сказал он, - здесь народу не много. Так... если
пир устроить, поминки там, счастливое прибытие...
- День рождения, - подсказал я.
- Не, - мотнул головой Куродо, - это не практикуется.
Он посмотрел на меня и рассмеялся:
- Ты чего, Джекки, так с подушкой и ходишь?
- Да, - сказал я, - действительно...
На кухню вышел Георгий Алоисович. Его колотило.
- Стерва, - в руке у него был старый, покорябанный, видавший виды
чайник, - мерзавка, как из нее жабы не получилось - не представляю.
Он поставил чайник на плиту, повернул ручку. Плита угрожающе загудела.
- Не надо печалиться, - пропел Куродо, - потому что - все еще
впереди...
- У, - сказал Георгий Алоисович, - с каким удовольствием я бы ее в
лабораторию или в санчасть бы сдал.
- Ты погоди, погоди, - усмехнулся Куродо, - как бы она нас под расписку
не сдала... Скольких она пережила?
Георгий Алоисович пальцем потыкал в сторону коридора:
- Я тебе скажу, я командора вполне понимаю. От такой стервы сбежишь -
хоть в пасть к дракону, хоть в болото к "вонючим".
- Так это - одно и то же, - задумчиво сказал Куродо, - только ты зря.
Они с командором жили душа в душу.
- Тебе-то откуда знать? - презрительно бросил Георгий Алоисович.
- Святогор Савельич рассказывал, - возразил Куродо, - говорил, что
Жанка здорово переменилась...
- Вот вредный был мужик, да? - спросил Георгий.
- Ну, - гмыкнул Куродо, - где ж ты тут полезных-то найдешь? Полезные
все в санчастях шипят и извиваются, а здесь - сплошь "лыцари", то есть -
убийцы...
Куродо явно поумнел с тех пор, как я с ним расстался.
- Нет, - стоял на своем Георгий, - ты вспомни, вот мы с тобой почти
одновременно сюда пришли, ты помнишь, чтоб он хоть раз дежурил?
Куродо рассмеялся:
- Ну, ты дал! Святогор Савельевич - и дежурство!
- Как сволочь последняя увиливал, а как он нас кантовать пытался? Вроде
казармы, да? Что он как бы ветеран, а мы - "младенцы"...
- Ну, - урезонил Георгия Куродо, - он же и на самом деле, был ветеран.
- А я спорю? Я говорю, что он - мужик дерьмо, а ветеран-то он ветеран,
это точно...
- Ага, - подтвердил Куродо, - и все равно, когда повязали и в санчасть
поволокли, до чего было неприятно, да? Был человек как человек... Я вот
скажу, Джекки - свидетель, был у нас сержант - и не такое дерьмо, как
Святогор, нет, в чем-то даже и справедливый - верно, Джекки?
Я подумал и решил не спорить, согласился:
- Верно.
- Ну вот, - а когда дело до превращения дошло, так я ему первый по
хребтине табуретом въехал; а здесь - не то, вовсе не то. Жалко было
Святогора, что, неправда?
Георгий Алоисович помолчал, а потом кивнул:
- Жалко...
Куродо удовлетворенно заметил:
- Вот... А ты знай себе твердишь: Жанну бы с удовольствием сволок в
лабораторию. Обрыдался бы над лягвой-лягушечкой...
Чайник забурлил, принялся плеваться кипятком. Георгий Алоисович
выключил плиту, подцепил чайник.
- Чаем отпаивать будешь? - поинтересовался Куродо.
Георгий махнул рукой - и побрел прочь.
Куродо подождал, пока он уйдет, и посоветовал:
- Ну, я не знаю, как у тебя там было... Но тебе здесь скажу - не
женись. Связаться с такой стервозой, как Глашка...
- Я и не собираюсь, - улыбнулся я.
- А они все здесь в подземелье стервенеют, - вздохнул Куродо, - стало
быть, ты в пятом номере? Ну и распрекрасно - я в седьмом. Заходи -
потрепемся.
- Зайду, - кивнул я, - только подушку отнесу на место - и зайду.
- Валяй.
Куродо остался на кухне, я отправился в свою комнату, но, когда толкнул
дверь, то замер от изумления.
На кровати сидела, нога на ногу, прямая, строгая и стройная, Жанна
Порфирьевна.
Я заглянул на дверь. Да нет, номер пять. Бледная металлическая цифра.
- Все в порядке, - поощрительно заулыбалась Жанна , - вы не ошиблись,
это я несколько обнаглела. Заходите, не сомневайтесь...
Я зашел и, вытянув руки, пробормотал, покачивая подушкой:
- Я... это... вот... подушка...
Жанна засмеялась:
- Ах, какой же вы, милый, тюлень. Ну, кладите, кладите свою подушку на
кровать.
Я положил и остался стоять,
...Закладка в соц.сетях
