Жанр: Научная фантастика
Падение к подножью пирамид
...го хлеба,
измызганный шматок сала и смятый обрывок газеты, на котором наспех было
написано синим карандашом - карандаш также нашли в сумке: "Хана мне, братцы!
Смерть печенегам!"
Пока возились со Скилуром, из ворот выглянула Александрина и узнала коня.
"Где же мой муж? - спросила она спокойно, подойдя
к Лукашевскому. - Сложил голову в ковыльных степях?"
"Ну зачем же так, - ответил Петр Петрович. - Конь - существо живое и от
нерадивого хозяина всегда может убежать".
Найденную записку Александрине не показал. Решил, что завтра сам зайдет в
милицию и приложит записку к заявлению о розыске пропавшего Полудина.
Яковлев, прочитав записку Полудина, сказал: "Вот оно. Смерть печенегам. В
этом есть главное зло. В этом вся опасность происходящего".
Пока Лукашевский плавал на базу, Яковлев несколько раз звонил в райцентр
разным своим знакомым и выяснил, по его словам, что жители поселка
заколачивают в своих домах окна и двери, собираясь отправиться в воскресенье
на съемки.
"Зачем же заколачивать окна и двери?" - удивился Петр Петровиче
"Так ведь отправляются всеми семьями, с продуктами, на неделю, в поселке
никого не останется. Уже закрылись все учреждения и предприятия, потому что
на работу никто не ходит. То же самое происходит в окрестных деревнях".
"А тетя Соня? - всполошился Лукашевский. - Тетя Соня, надеюсь, останется
дома, ведь завтра я должен перевезти к ней Александрину, как договорились".
"Тетя Соня тоже, - тяжело вздохнул Яковлев. - Говорит, что ей страсть как
любопытно посмотреть съемки, что раньше она никогда на съемках не бывала и,
может быть, никогда уже не побывает. К тому же всем якобы обещано, что
каждый увидит себя в кино", - Яковлев повертел у виска пальцем и снова
вздохнул.
"Стало быть, переезд Александрины откладывается", - заключил Петр
Петрович.
"Стало быть, так, - подтвердил Яковлев. - Знаешь, Петя, - он взял
Лукашевского под руку и повел к окну. - Я попытался также связаться с
областью, но безуспешно. Телефонистка на станции мне сказала, что у них там
тоже начались беспорядки, днем и ночью в разных Местах города идут митинги и
потасовки, - они остановились у окна, на подоконнике которого лежал бинокль
Лукашевского. Яковлев поднес его к глазам и продолжал: - Я целый день
наблюдаю за курганами,
но там ничего не происходит, нет никаких приготовлений к съемкам".
"Да ведь и не будет никаких приготовлений, - сказал Лукашевский. - Ты все
думаешь, что Режиссер нас разыграл. Нет, Сережа, нет. Он говорил правду.
Человеческая жизнь бессмысленна и враждебна Природе. У нее должен быть
конец..."
"Замолчи! - потребовал Яковлев. - Ты рассуждаешь, как мизантроп. Стыдно,
брат!"
"Убить его надо, - помолчав, заявил Яковлев. - Да, да! Не удивляйся. Но
не мы должны это сделать, не ты и я, а народ. Объясняю почему: если мы убьем
Режиссера, народ не успокоится. Сами мы, пока Режиссер жив, тоже не успокоим
народ. Лишь убрав Режиссера, народ осознает гибельность вражды. Помнишь,
распяли Христа и не приняли жизнь вечную. Дураки, конечно. Теперь надо
распять Режиссера и не принять смерть вечную... Логично? Логично, - сам себе
ответил Яковлев. - Даже более логично, чем ты думаешь: не примем одно,
отвергнем и другое - обойдемся без милости небес, устроим свою жизнь сами,
ведь мы свободные и гордые существа. Понимаешь?"
Почистили вдвоем картошку, поджарили ее на сале, ели с солеными огурцами.
Пригласили на ужин Рудольфа - Яковлев настоял. Лукашевский хотел разложить
картошку по тарелочкам, но" Рудольф сказал, что любит есть картошку прямо из
сковородки. В итоге он едва ли не один съел всю картошку, потому что ни Петр
Петрович, ни Яковлев не поспевали за ним: такой хороший был у него аппетит.
"Слушай, Рудольф, - сказал Яковлев, когда Петр Петрович разливал чай. - А
смог бы ты убить человека, заведомого преступника, который лично тебе ничего
плохого не сделал?"
"Запросто, - не задумываясь ответил Рудольф. - Преступники, отступники,
заступники - все они шваль. Всех их надо к стенке, чтоб не путались под
ногами".
"Под ногами у кого?" - спросил Лукашевский.
"У честного трудового народа, - ответил Рудольф. - Разве не так? Но
почему вы меня спросили об этом? - повернулся он к Яковлеву. - Есть задача?"
"Есть, - кивнул головой Яковлев. - Задача есть, решения нет".
"Поручите мне", - сказал Рудольф.
Яковлев посмотрел на Лукашевского, как бы спрашивая, стоил ли посвящать
Рудольфа в дело, которое они недавно обсуждали.
"Сергей Яковлевич развлекается, - сказал для Рудольфа и вместе с тем для
Яковлева, Лукашевский. - Он изучает твой характер. От безделья, как ты
понимаешь. Все мы здесь узники безделья".
Позже, когда Рудольф ушел, Лукашевский накинулся на Яковлева с упреками.
"Если он человек, - сказал Петр Петрович о Режиссере, - то его убийство
стало бы тяжким преступлением. А если он не человек, то это был бы вызов
силам, возможно, столь грозным, какие мы и вообразить себе не можем".
"То есть, как это не человек?! - взвился Яковлев. - Как это не человек?!
Ты со мной в сказки не играй, пожалуйста! Эк куда тебя занесло! Не
человек... А кто же он по-твоему? Черт, дьявол, нечистая сила? Это же
смешно, Петя! Ладно, когда философствуем, чего только нельзя допустить - и
Бога, и Сатану... Но речь-то идет о конкретном человеке, мы оба его видели,
разговаривали с ним, щупали его... Это ж как надо распустить себя, чтобы
верить в реальность чертовщины! Человек он! Псих, мерзавец, авантюрист,
шарлатан, преступник, но - человек! И от этого надо плясать".
"И ты решил, что его можно убрать руками Рудольфа?"
"Какое тебе дело до того, что я решил? Ты здесь - отрезанный ломоть, ты
уплываешь, отправляешься на поиск высокой истины, смысла бытия, источников
веры и бессмертия, а мне здесь жить. И Рудольфу тоже. А потому мы решим без
тебя, как нам здесь жить и действовать. Да, без тебя!"
Яковлев набросил на плечи плащ и ушел.
Петр Петрович убрал со стола посуду и сел у окна, обращенного к морю.
Закат пылал в добрую треть неба, был безоблачным и багряным, словно над
пустыней, над горячими песками, и предвещал ветер. Ветер с востока. Сильный
попутный ветер для "Анны-Марии"...
Наверное, он так и просидел бы до темноты, когда не одна забота: надо
было сказать Александрине, что ее переезд в райцентр отменяется и
переносится на другой срок, на какой, Петр Петрович не знал.
Александрина встретила его неожиданно холодно. Не пригласила сесть,
вытолкала в соседнюю комнату Павлушу, стала перед Петром Петровичем,
скрестив руки на груди, и поглядела, нахмурившись, в глаза.
"Плохая новость, - сказал Петр Петрович. - Тетя Соня, как сообщил мне
Яковлев..."
"Он и мне это сообщил, - не дала договорить Александрина. - К тому же я
решила, что останусь здесь".
"Но чем же вы будете жить?" - спросил Лукашевский.
"Как-нибудь, - ответила Александрина. - К вам за помощью не приду". - С
этими словами Александрина отвернулась и стала смотреть в окно.
Петр Петрович никак не мог объяснить себе столь резкую перемену в
настроении Александрины.
"Что-то случилось, Александрина?" - спросил он.
"Ничего не случилось, - ответила она. - Просто я сделала одно печальное
открытие: здесь каждый думает только о себе, до других никому нет дела,
чужая беда никого не трогает".
"Вы так думаете?"
"Я в этом убедилась. Словом, спасибо вам за прошлые заботы, а о новых, я
вас не прошу. Прощайте, Петр Петрович".
"Прощайте?! Но до моего отплытия еще добрая неделя".
"Может быть. Но завтра утром я отправлюсь на поиски Полудина".
"С Павлушей?"
"Да, с Павлушей!" - с вызовом ответила Александрина.
"Пешком? Куда?"
"Уходите! - потребовала Александрина. - Прошу вас, уходите!"
Лукашевскому показалось, что Александрина вот-вот заплачет. Он шагнул к
ней и взял за руку. Александрина вырвала руку и ударила его по лицу. И пока
опешивший Петр Петрович, задохнувшись, стоял, ничего не видя и не слыша,
Александрина бросилась в другую комнату и захлопнула за собою дверь.
"Получил, старик?" - заржал за спиной у Лукашевского Рудольф. - Ладно,
ладно, не ты один получил, - отступил за порог Рудольф видя, с каким грозным
намерением двинулся на него Лукашевский. - Другие тоже получили по мордам,
которые моложе и решительнее вас..."
"Паршивый щенок!" - выдохнул, проходя мимо Рудольфа, Лукашевский.
Рудольф сильно толкнул его плечом, но Лукашевский устоял, удержавшись за
дверную ручку, мгновенно развернулся и послал ему в подбородок такой
апперкот, что Рудольф рухнул, как подкошенный. Лукашевский хотел уйти, но,
заметив, что Рудольф не приходит в себя, нагнулся над ним и получил удар
ногою в живот. Падая, он сбил с табуретки ведро с водой, и лишь это
обстоятельство спасло его от второго удара - Рудольф, вскочив, поскользнулся
на мокром полу и, проехав по нему, как по льду, на животе, уткнулся головой
в колено Лукашевскому.
Лукашевский тут же воспользовался этим и заключил Рудольфа в глухой
замок. Рыча и кряхтя, они с минуту катались по мокрому полу. Наконец
Рудольф, поняв, что ему не вырваться, сказал перестав сопротивляться:
"Ладно, твоя взяла, старик. Отпусти".
На шум вышла Александрина и включила в коридоре свет. Лукашевский и
Рудольф поднялись с пола растрепанные и мокрые.
"И вы озверели, - сказала Александрина. - Все озверели".
Часов до трех ночи Лукашевский не спал, но встал рано, чуть свет. Вывел
из гаража машину, и принялся возиться возле нее, без надобности, лишь для
того, чтобы быть во дворе и не прозевать момент, когда Александрина выйдет
из дому с Павлушей, чтобы отправиться, как она заявила вчера, на поиски
Полудина.
Теперь он уже не знал, точно ли скажет ей то, что решил ночью. А решил он
сказать ей, что готов взять ее с собой в плавание. Ее и Павлушу. Разумеется,
это была безумная идея: взять с собой в кругосветное плавание чужую жену и
чужого сына. Безумная с точки зрения блюстителей тех формальностей, которые
неизбежно встали бы перед Лукашевским, если б он вознамерился осуществить
эту идею. И все же принял такое решение. Положился на случай, на то, какой
предстанет перед ним Александрина, качнется ли ее душа навстречу ему или
окатит его холодом, прочтет ли он в ее глазах радость или тоску... А если
любовь, то уйдет с нею сегодня же, минуя все погранзаставы!
Спустился с башни Рудольф и подошел к нему, покашливая.
"Простудился, что ли?" - спросил Петр Петрович, вкладывая в интонацию
свое недружелюбие.
Другой человек, услышав, что к нему так обращаются, сразу же ушел бы, но
Рудольф - деревянное ухо и суконное сердце - и не подумал уйти.
"Так вы мне горло вчера чуть не раздавили, - сказал он. - Совершенно
железный захват. Я не ожидал. Такая ловкость и сила в шестьдесят лет?!"
"Много говоришь, - остановил его Петр Петрович. - Отвлекаешь от дела".
"Так ведь никакого дела у вас нет, - усмехнулся Рудольф. - Вытирать
чистый мотор - разве это дело? Вы просто ждете, когда выйдет Александрина, -
вот ваше настоящее дело, - сказал он вдруг. - Только и это напрасно. -
Рудольф зевнул и перекрестил рот. - Потому что она не выйдет".
"Это почему же?" - насторожился Лукашевский, успев подумать Бог знает
что.
"Потому что она спит, - весело ответил Рудольф. - Спокойно спит. После
брачной ночи".
"Не понял!" - Лукашевский захлопнул капот и сунул руки в карманы плаща,
наткнувшись правой рукой на холодную сталь пистолета.
"А что тут понимать? - крутнулся на одной ноге Рудольф. - Я и
Александрина стали мужем и женой. Обычное дело. Впрочем, можете поздравить".
Лукашевский долго молчал, потом оперся спиной о машину и спросил: "А если
вернется Полудин? Ты убьешь его или он тебя?"
"Он не вернется, - ответил Рудольф. - Даже если захочет".
"Ну, ну, - сказал Петр Петрович, чувствуя, как замирает в нем жизнь, как
холодеет и останавливается сердце. - Ну, ну..." - он оттолкнулся от машины
и, пройдя, словно во сне, несколько шагов, ухватился за холодные поручни
железной лестницы.
"Тебе помочь, старикашка? - засмеялся гундосо Рудольф. - Как я тебя, а?
Это почище, чем удар в зубы".
Его следовало бы убить. И Петр Петрович готов был сделать это - стоило
лишь опустить правую руку в карман, взвести курок пистолета и выстрелить.
Он, пожалуй, даже не промахнулся бы.
Не оборачиваясь, Петр Петрович поднялся на веранду и уже там, упершись
лбом в стену, замычал от ярости и тоски.
Яковлева будить не стал, выпил чаю один. Затем перенес в машину последние
вещи, отобранные для "Анны-Марии" и, разбудив Яковлева, сказал ему, что
уезжает на базу.
"Когда вернешься?" - спросил Яковлев, потягиваясь.
"Не знаю, - ответил Лукашевский. - Может быть, не вернусь. Все, что
осталось здесь, в доме, естественно, твое: книги, электроприборы, мебель.
Тебе здесь жить. Рудольф мешать не станет: он ушел к Александрине. Женился
на ней, - усмехнулся горько Лукашевский. - Где у меня хранятся продукты, ты
знаешь. Словом, живи, Сережа".
Ошарашенный Яковлев с минуту таращил на него глаза, потом соскочил с
дивана, принялся торопливо одеваться.
"До ворот провожу, - сказал он Лукашевскому. - Но как же так? Как же так?
Боже мой, уже уезжаешь. Прямо сейчас?"
"Но ведь только на базу. Не совсем. Через неделю подойду к мысу на яхте.
Если будешь здесь, еще повидаемся. В следующую пятницу. Запомнил? В
пятницу".
Яковлев проводил Петра Петровича за ворота.
"Уж и не знаю, - сказал Лукашевский, выйдя из машины, - стоит ли нам
обниматься на прощанье".
"Стоит, - ткнулся Яковлев лицом в его грудь. - Все же мы были друзьями".
Они обнялись. Потом Петр Петрович молча сел в машину, захлопнул дверцу,
опустил стекло и сказал Яковлеву:
"Не впутывайся, пожалуйста, ни в какие истории. Хотя бы до пятницы. Я
буду очень ждать, что ты помашешь с мыса мне рукой".
Он решил ехать через райцентр, а не через южную долину, хотя дорога через
райцентр была длиннее: хотел своими глазами увидеть, что там происходит. И
хотя демоний предупреждал его о том, что делать этого не следует,
любопытство взяло верх. И еще одно тайное желание влекло его в райцентр: он
надеялся еще раз повидаться с Режиссером. Зачем была нужна ему эта встреча
он, пожалуй, не смог бы толком объяснить и самому себе. Было лишь смутное
предчувствие или надежда, что разговор с Режиссером, возможно, изменит
что-то к лучшему.
Лукашевский увидел скачущих навстречу ему всадников и невольно
притормозил, сбавил скорость. Всадники - их было человек десять - неслись
галопом, словно наперегонки, и, кажется, не собирались уступать дорогу,
заняв ее во всю ширину. Они выскочили из балки перед плато курганов и теперь
стремительно приближались в облаке пыли, гикая и размахивая нагайками. Петр
Петрович съехал на обочину и остановился, подняв на всякий случай боковое
стекло и заперев изнутри дверцы. Когда всадники были от него метрах в ста,
он понял, что они скачут к нему, что он - цель их набега. Он вынул из
кармана пистолет, снял его с предохранителя и зажал между коленями.
Они налетели на него вместе с облаком пыли, окружили машину, возбужденно
крича и стегая по кузову плетьми.
Лукашевский припустил левое боковое стекло и крикнул:
"Какого дьявола? Что за шуточки?"
Один из всадников спешился, передал поводья соседу и подошел вплотную к
машине. Запыленное лицо, белые зубы, воспаленные глаза. Одет он был черт
знает во что, перетянут вкось и поперек ремнями. На боку у него болталась то
ли сабля, то ли меч, за спиной висел лук.
"Вылезай, старая лягушка!" - приказал он Лукашевскому, сопроводив свои
слова выразительным жестом, и стегнул нагайкой по стеклу.
Петр Петрович не двинулся с места. Тогда предводитель банды отстегнул меч
- это все-таки меч, а не сабля - и поднял его над головой, давая понять, что
сейчас начнет рубить машину. Остальные всадники тоже спешились и схватились
за мечи, ожидая команды предводителя.
Петр Петрович опустил стекло до конца и сказал:
"Вы что, ребята? Спятили? Это же разбой!"
"Это разбой! - захохотал предводитель, поддержанный дружным гоготом
остальных. - Это и есть настоящий разбой!"
"А чего вы хотите? - спросил Петр Петрович. - Отнять машину или меня
изрубить на бифштекс?"
"И то, и другое, - ответил предводитель. - И то, и другое! - закричал он
свирепея. - Смерть белым лягушкам!"
"Смерть белым лягушкам!" - заорали остальные, да так громко, что кони
шарахнулись от их рева. Предводитель отступил на шаг и со всего маху грохнул
мечом по кабине.
Петр Петрович нажал на газ и рывком бросил машину вперед. Он умел это
делать набирать скорость с места. Теперь же он не жалел ни муфту сцепления,
ни коробку передач. Пока конники вскочили в седла, он мчался уже на
четвертой скорости, и стрелка спидометра покачивалась за отметкой "100".
Банда прекратила преследование уже через несколько минут. Убедившись в
этом, Петр Петрович проехал еще с десяток километров, остановился и вышел из
машины, чтобы поглядеть на вмятину, оставленную мечом предводителя. Каково
же было его удивление, когда никакой вмятины на кузове он не обнаружил. От
такого удара следовало ожидать не только вмятину, под ним металл должен был
лопнуть, разорваться. И Петр Петрович уже переволновался мыслью о том, как
отнесется к повреждению кузова корабельный мастер - ведь машина уже
принадлежала ему. И вот оказалось, что волновался зря: на кузове не было ни
царапины. Не осталось и пыльных следов от ударов нагайками.
Лукашевский даже хихикнул от неожиданности такой удачи. И, понимая, что
случилось невероятное, вспомнил о Режиссере, об обещанной им защите. Другого
объяснения случившемуся придумать было просто невозможно. Кроме одного,
разумеется, что налет конников ему только почудился...
Выбравшись из последней балки, Петр Петрович увидел едущую ему навстречу
черную "Волгу". Приблизившись, "Волга" замигала фарами и остановилась.
Лукашевский тоже остановился, но из машины не вышел. "Волга" прошла еще
немного вперед, стала дверь в дверь с машиной Лукашевского, и Петр Петрович
увидел в ней сидящего за рулем Режиссера. Режиссер опустил стекло и
поприветствовал Лукашевского взмахом руки. Лукашевский тоже опустил стекло.
Теперь они могли разговаривать.
"Далеко ли направляетесь? - спросил Режиссер. - Впрочем, знаю: на базу.
Под защиту оружия и моря. Это разумно. А посмотреть начало съемок не
хотите?"
"У меня к тому времени уже не будет машины, я отдаю ее корабельному
мастеру, - ответил Лукашевский. - Да и банды рыскают по степи. Только что на
меня был совершен налет".
"Но ведь все, кажется, обошлось? - улыбнулся Режиссер. - Давайте выйдем и
посидим на камнях, - предложил он. - Такой чудный день, поют жаворонки,
степь благоухает. Когда-то еще доведется насладиться таким покоем..."
Они устроились на обочине, где лежали серые обветренные веками камни,
спугнули семейку ящериц, выползших было погреться под утренним солнышком.
Жаворонки уже развесили в небесах свои стеклянные колокольчики. Запах
полыни, запах росы и камней тек невидимыми струями в легком дыхании весенней
степи.
Прищуря глаза, Режиссер глядел вдаль, кивал головой, умиляясь покою и
свету, вдыхал аромат степи и блаженно постанывал, улыбаясь.
"Все это останется, - сказал он, - и будет вечным. ч Дорога тоже зарастет
полынью и тюльпанами. Селенья рухнут и покроются пылью и травами. И белая
башня вашего маяка тоже когда-нибудь упадет и рассыплется, а море станут
бороздить только дельфины. Всюду будет как здесь: ни скрежета, ни грохота,
ни дыма, ни ядов, ни чудовищных ран на теле земли. Потом мы поселим здесь
Новый Разум, для которого первейшим законом будет закон гармонии и
стабильности - то, что рождает Разум, и то, что существует благодаря ему.
Мир познает себя через Разум, обретет Волю и Цель, а Разум - вечность, мощь
и величие. Миг случайной гармонии сотворил Жизнь и Разум. Вселенная впервые
увидела и осознала себя. И с той поры она не может и не хочет расстаться с
Жизнью и Разумом. Разум указал ей способ сохранения мировых констант. Она
такая, потому что существует Разум. И Разум существует благодаря
утвердившимся в нем константам. Цель Разума - стабильность и гармония
Вселенной и собственное в ней существование. Разум выше Вселенной. Возникнув
случайно, он стал ее вечным бегом и сам пребывает в ней вечно... Вы
что-нибудь поняли из моих слов?" - весело засмеялся Режиссер.
"Разумеется", - ответил Петр Петрович.
"Я рад. Стало быть, вы поняли, что цель разумной деятельности - гармония,
ее познание, ее существование и укрепление. Эта цель обращена таким образом
не только ко Вселенной, но и к человеку: в вечной гармонии он сам обретает
вечность - как познающий и деятельный разум. Он рождается и укрепляется на
Земле для Вселенной и для собственного бессмертия. Рождается в каждом
человеке - ив том вселенская ценность каждого человека. И вот - это... -
лицо Режиссера стало мрачным. - И вот этот ужас: слом духовного мира людей,
попрание идеалов и самого важного среди них: homo sapiens - абсолютная
ценность для себя и для мира. Ни в религиях, ни в государстве не
утверждается этот идеал. Ни в вере, ни в праве, которые могли бы обеспечить
каждому свободное развитие и совершенствование интеллекта, этой единственной
силы, созидающей Гармонию и Вечность всего сущего".
"Созидающей? Каким образом?" - спросил Петр Петрович.
"Осознанием, установлением и соблюдением законов гармонии. Здесь и там.
Во всем, что мыслимо и зримо. Это цель, освященная в себе самой абсолютным
смыслом. Но голос крови заглушил в людях голос разума, потребление вытеснило
познание. Произошел коллапс вашей ноосферы и ваших душ. Разрушилось то, что
создавалось тысячелетиями. Homo sapiens - выродился и восстановлению не
подлежит... вы видели сегодня лица нападавших на вас. Разве это были лица
людей?"
"Но есть много благородных и высоких душ, - возразил Петр Петрович. -
Пусть не здесь..."
"Мы знаем, - сказал Режиссер. - Мы их спасем, рассеяв по другим мирам".
"Стало быть, второе пришествие?"
"А, вы о той прекрасной сказке? - улыбнулся Режиссер. - В этом смысле -
конечно. Но она была лишь предупреждением, а не предначертанием судьбы. Увы,
предупреждение не подействовало... Так вы не хотите побывать на съемках? -
снова просил Режиссер. - Это будет впечатляющее зрелище... Я пришлю за вами
машину. В воскресенье, часов в семь. Да, в семь часов утра у КПП базы машина
будет ждать вас. И ничего не бойтесь, - Режиссер встал и протянул Петру
Петровичу руку. - Итак, до встречи?"
"Да, до встречи", - ответил Петр Петрович.
Первой тронулась "Волга" Режиссера. Но, проехав метров десять, она
остановилась. Режиссер высунулся из кабины и крикнул:
"Об Александрине! Этот кретин вам все наврал! Вы еще увидите ее! До
встречи! И счастливого пути! Нет, нет, не возвращайтесь на маяк! Вы увидите
Александрину потом!" - Режиссер помахал Петру Петровичу рукой, и его "Волга"
покатилась дальше, исчезнув за шлейфом пыли.
О странном подумал Петр Петрович, оставшись один: о том, смог бы о" или
не смог бы выстрелить в Режиссера? Эта мысль возникла только теперь. Но ведь
ничто не мешало ей появиться несколькими минутами раньше, когда он сидел с
Режиссером на камнях. И что бы он сделал тогда?
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Лукашевский вышел из - КПП базы и сразу же увидел черную "Волгу" -
служебную машину Яковлева, доставшуюся теперь Режиссеру. Лукашевский
взглянул на часы. Было семь утра. Водителя в машине не оказалось. Пришлось
вернуться, на КПП, чтобы узнать, куда он запропастился. Дежурный ответил,
что никакого водителя не видел, так-как никто из машины не выходил.
Лукашевский, пожал плечами и вернулся к "Волге". Заглянул в кабину. Ключи
торчали в замке. Дверца оказалась незапертой Лукашевский сел в машину. Ждал
минут семь, посигналил. Из КПП вышел дежурный и погрозил ему кулаком.
Если водитель не прошел на, территорию базы через КПП - дежурному можно
было верить, - то ни в каком другом месте он скрыться не мог: по эту сторону
высокой решетчатой ограды, которой была обнесена территория базы,
простиралась ровная, как стол, степь.
Лукашевский повернул в замке ключ зажигания. Двигатель сразу же завелся.
Взглянул на стрелку показателя бензина - бак был полон. Выжал муфту
сцепления, включил первую скорость. Развернулся, проехав у самого КПП, и
стал медленно удаляться, поглядывая по сторонам. Водитель так и не появился.
"Ну и шут с ним, - сказал Лукашевский. - Сами с усами", - и стал набирать
скорость.
Через час он был в райцентре. Поселок оказался совершенно безлюдным.
Лукашевский, чтобы окончательно убедиться в этом, проехал по нескольким
улицам, не встретил ни души. Лишь на выезде из поселка увидел впереди себя
удаляющийся конный отряд. Догонять его не стал, помня о недавней неприятной
встрече у курганов. Постоял несколько минут, дав отряду скрыться из виду, и
лишь после этого двинулся по знакомой дороге в сторону маяка, к курганам,
удерживая стрелку спидометра на "40".
Перед спуском в балку у плато курганов его остановили вооруженные люди,
которых в другое время и принял бы просто за группу охранников. Они были с
ружьями, с рюкзаками, с собаками. Потребовали предъявить документы.
Лукашевский показал им старое удостоверение капитана дальнего плавания -
единственный из имевшихся у него документов, с которым мож
...Закладка в соц.сетях
