Жанр: Научная фантастика
Падение к подножью пирамид
...асть".
"Какая там власть, - вздохнул Яковлев. - Не власть, а рабство".
"Как Петр Петрович не осознал свою способность, так и вы, Сергей
Яковлевич, не осознали свою власть, - возразил Режиссер. - Я упомянул тут
имена великих властелинов: Навуходоносора, Дария, Кира. Вы могли бы стать
одним из них". "Неплохо бы, - засмеялся Яковлев. - А то, понимаешь, всякая
шавка на тебя лает, всякий прыщ тебе начальник..."
"Вот! - Режиссер поднял палец. - У вас до сих пор не угасла жажда власти.
Мы анализировали один ваш сон, вашу выпавшую из-под контроля страсть и
пришли к выводу, что Навуходоносор для вас - не предел. Мы просчитали
вероятность событий при условии, что вы осознаете свою страсть и дадите ей
волю, и увидели нечто небывалое: реки крови, тучи пепла, жестокое рабство,
агонию природы, превращение плоти в агрессивный бесчувственный механизм...
Вы помните такой сон, Сергей Яковлевич?"
"Мало ли что мне снилось, - ответил Яковлев. - Никто не застрахован от
кошмаров, особенно под этим делом", - засмеялся он, щелкнув себя пальцем по
кадыку.
"И вы уже начали было набирать силу, - продолжал Режиссер, не придав
значения словам Яковлева. - Припомните, пожалуйста, как вы нагоняли порою
страх на ваших подчиненных, как они трепетали перед вами, как жестоко вы
расправлялись с непослушными. Было такое?"
"Может быть, и было, - согласился Яковлев. - Допекали меня - вот и орал.
Обычная история".
"А как вы выставили за дверь делегацию готов, как они впали в уныние,
распустили свой клуб и разбрелись по другим племенам? Помните?"
"Помню".
"Вам стоило сказать лишь одно слово депутатам, и они не только оставили
бы вас на посту председателя, но и назначили бы полководцем, вдждем,
Навуходоносором, Киром, Александром Македонским... Да, да! Лишь одно слово.
И оно уже вертелось у вас на языке".
"Какое же это слово? - спросил Яковлев. - Я что-то не припоминаю.
Скажите, если знаете".
"В том-то и дело, что вы забыли это слово. Я похитил его у вас. Отнял.
Как отнял способность у Петра Петровича. Отныне ваше магическое слово и
фантастическая способность Петра Петровича принадлежат мне. Взамен вы
получаете мой подарок - вы остаетесь на Земле. У меня есть это право -
одарить вас. Вы оказали мне неоценимую услугу: способ, каким мы устраним
возмущение, открыт вами. Он - в соединении власти, опирающейся на безумие
крови, со способностью, превращающей реальность в образ, в видимость, в
ничто".
"Отняли - подарили... О чем же договариваться? - спросил Лукашевский. -
Все уже сделано без нашего согласия".
"Нет, - ответил Режиссер. - Не все. Вы можете отказаться от моего
подарка. И тогда участь всех - ваша участь. Хотя я не вижу в этом никакого
смысла. В отказе от моего подарка, - уточнил он. - Вы уйдете, как все: в
безумной драке".
"А почему бы вам не вернуть нам наши способности? - сказал Яковлев. - Мне
- власть, ему - волшебство художника. Вы почему-то предполагаете, что мы
употребим их во зло людям, природе и космосу. А если мы направим наши
способности на благо? Разве нельзя допустить, что власть может опираться не
на безумие крови, а на силу разума, волшебство же художника будет направлено
не на уничтожение реальности, а на воскрешение лучшей... Разве это не способ
устранить возмущение, которое вас так беспокоит? Саморегуляция,
самонастройка системы без уничтожения узлов..."
"К вам приходил Учитель с проповедью разумного воскрешения, - ответил
Режиссер. - Его звали Иисус. Вы его убили. Альтернатива разумному
воскрешению - безумное уничтожение. Вы избрали уничтожение. Оно - ваша
неизбежность. Мы привносим лишь малость: превращаем уничтожение в
исчезновение, в уход. Этим лишь и ограничено наше вмешательство -
проявлением милости к вам и Земле. Только милость. Остальное - неотвратимо".
"А если мы поднатужимся сами? - спросил Лукашевский. - Кто вам сказал,
что мы так безнадежны?"
"Поздно, - ответил Режиссер и снова взглянул на часы. - Поздно, господа.
И, стало быть, вопрос: вы принимаете мой подарок? Или избираете общую
участь? Да или нет? Откровенно говоря, мне будет проще, если вы откажетесь
от подарка: меньше хлопот, как говорится, потому что на съемочной площадке
не будет зрителей, которые всегда так мешают и режиссеру, и артистам. Но и
ваше присутствие не очень обременит, хотя мое внимание будет в какой-то
момент раздваиваться - на артистов и на вас".
"Если я не приму подарок, то будет ли это означать, что я смогу вернуть
мою способност ь?" - спросил Лукашевский.
"Нет, не значит! - резко ответил Режиссер и встал. - Какое упрямство, -
заговорил он, сердито ходя по комнате. - Какое ослиное упрямство! Ведь я
вам, в сущности, обещаю рай: вечную жизнь на Новой Земле среди девственной
природы, среди птиц, цветов, бабочек, лошадей, собак, где все есть для
жизни, все в избытке и всегда, - Режиссер жестикулировал, словно говорил со
сцены. - Вы будете жить с сознанием того, что вы включены в связь
космических сил, в мировой разум, в гармонию высшей системы... Это сладость,
которая ни с чем не сравнима. Вы не будете знать, что такое опасность,
страдания, боль, страх. Вы станете вечными и чистыми, как кристаллы алмаза,
Вашим гостем и собеседником будет Свет Вселенной..."
"Я вам не верю, - остановил Режиссера Яковлев. - Не верю, что вы тот, за
кого себя выдаете. Какое там возмущение космических сил, какая там
саморегуляция системы?! Ведь это чистой воды фантазия, дорогой мой преемник.
А реально - вы обыкновенный авантюрист, да еще со сдвигом по фазе. Так мне
кажется. Хотя в ваших фантазиях есть много интересного. Вы можете
опровергнуть это мое мнение? Слова - не доказательство, а у вас нет ничего,
кроме слов".
"Да, - вздохнул Режиссер. - Все повторяется, потому что неизменна ваша
глупая натура. Вы требуете чуда в качестве доказательства... - Режиссер
остановился у окна, постучал по стеклу пальцами. - Но чуда не будет. В этом
суть моего подарка. Вы должны принять его без всяких условий, если хотите
принять. А нет - так нет, воля ваша... мне пора, и потому я спрашиваю в
последний раз: вы принимаете мой подарок?"
Яковлев и Лукашевский переглянулись.
"Я не верю в вашу миссию, и потому говорю "да!" - сказал Яковлев. -
Посмотрю, как вы выкрутитесь из этого положения".
"Я верю в вашу миссию, и потому говорю "нет!" - ответил Лукашевский.
"Ну что ж, - сказал Режиссер, надевая шапку. - Вы оба отвергли мой
подарок. Оба! И напрасно: вам предлагалась необыкновенная судьба, а вы
поступили, как глупцы. Прощайте!"
"Вы сами за рулем, или вас возит мой бывший шофер?" - спросил уходящего
Режиссера Яковлев.
Режиссер остановился.
"Или у вас другой способ передвижения? Скажем, как у Бабы Яги, -
засмеялся Яковлев. - В ступе с помелом".
"Вы зря иронизируете, - ответил Режиссер. - Любой воображаемый способ
передвижения мне доступен. Но вы остановили меня, конечно, не ради этого
ответа. Вы задержали меня, чтобы продолжить разговор. Ваш отказ не является
окончательным, не так ли? Ибо вы уже просчитали, как жалка будет ваша роль -
роль статистов, две точки в безликой исчезающей массе, - Режиссер вернулся и
остановился возле кресла. - Ведь я вам не предложу никакой заметной роли,
ибо вы непокорны. Вы исчезнете в толпе, она растопчет вас".
"Но мы не намерены участвовать в ваших дурацких съемках", - сказал
Яковлев.
"Ваши намерения не имеют никакого значения, - усмехнулся Режиссер. -
Ровным счетом никакого. У вас нет ни малейшего шанса избежать общей участи.
Вы это поняли и остановили меня, не правда ли? Отныне все в моей власти. И
все же я жалею вас. Да, жалею, - Режиссер вздохнул и опустился в кресло. -
Хотя чувства - это нечто чуждое для меня. Тут скорее расчет: вы помогли мне,
я хочу помочь вам. Отняв у вас одно, я хочу дать вам другое. Вместо
способности действия вы обретете способность существования. Так вообще одна
форма энергии переливается в другую. Поэтому я вас пожалею..."
"Хватит! - потребовал Яковлев. - Ваши мистификации нам осточертели.
Хотелось бы услышать, наконец, правду, а не эти ваши философские силлогизмы.
Я требую, черт возьми, чтоб вы сказали правду! - Яковлев встал, подошел к
двери и прислонился к ней спиной. - И вы скажете! Иначе я вас не выпущу!" -
пригрозил он.
"Прекрасно! - засмеялся Режиссер. - Это еще раз подтверждает, что власть
ваша могла бы стать безграничной. И что такой же будет моя власть. -
Режиссер встал и подошел к Яковлеву. - А теперь мы увидим, как вы не
выпустите меня, каким способом вы сможете меня удержать..."
"Петр! - позвал Яковлев, - помоги мне справиться с этим... существом!" -
последнее слово он произнес с нескрываемой издевкой.
"А сам? - спросил спокойно Режиссер. - Сам не справишься?"
Лукашевский подошел к ним.
"Ладно, - сдался вдруг Режиссер. - Не драться же мне с вами. Это было бы
крайне неприлично: председатель райсовета дерется со своими гражданами.
Нонсенс! Нелепость! Я готов покориться, - сказал он, разведя руками и
оборачиваясь к Лукашевскому. - Извольте, расскажу вам правду. Присядем?"
"Присядем", - ответил довольный собою Яковлев.
"Итак, правда, - заговорил Режиссер, когда все трое уселись в кресла. -
Чистая, грубая, неприкрытая... такую правду вы хотите?"
"Именно такую, - подтвердил Яковлев. - Чистую, грубую, неприкрытую и
полную, без утаек".
"Но она вам известна, - сказал Режиссер. - Совсем недавно вы толковали о
ней - о грозном голосе крови. Голос крови - голос ненависти и смертельной
вражды. Нет эллина, нет иудея - есть человек. Человек должен ценить мысль и
дело, а не звук мысли и запах пота. Звук мысли и запах пота - это кровь. А
мысль и дело - душа. Там - зверь, здесь - человек. Чья кровь чище, чья кровь
горячей, чья кровь старше, чья моложе, чья ценнее, чья дешевле, у кого она -
доброе вино, у кого - пресная вода, кто пролил ее на этой земле больше, кто
меньше. Право крови - право зверя. Это вы знаете, об этом вы говорили. Это
право возведено ныне в верховный закон. А надо было сделать верховным закон
душевного и трудового братства. Этому тщетно учил вас Христос. И вот - две
тысячи лет крови. Ни свет истины, ни мрак заблуждений не привели вас к
прозрению. Вы душевно слепы. И во тьме, и на свету вы различаете лишь цвет
крови. Месть за кровь, вина крови - вот и все, что вами движет. И чем
дальше, тем сильнее. Вас не останавливает ни вопль благоразумия, ни рык
палача. Вечная война вместо вечного блаженства. Вы избрали этот путь, хотя
были свободны. Вам дана была свобода творить светлый храм, а вы соорудили
грязную бойню. Все формы кровавой ненависти испытали вы и теперь вернулись к
самой дикой. А могли бы испытать все формы любви и остановиться на самой
прекрасной - ради вечности. Скифы, половцы, киммерийцы, готы, сарматы,
печенеги - это последнее дробление все возрастающей вражды, последнее перед
концом, когда все восстанут против всех. Голос крови оглушил вас, цвет крови
ослепил. Вы не слышите и не видите эха и отблеска распятой вами Истины. Вы -
безумцы. Это и есть правда".
"А ты? - спросил Яковлев. - А ты кто?"
"Ну да, - сказал Режиссер. - Я все время отделяю себя от вас. И это вас
беспокоит. А между тем я тоже принадлежу к роду человеческому... Но странным
образом, потому что безумец среди безумцев".
"Конкретнее, пожалуйста", - попросил Яковлев и победно взглянул на
Лукашевского: подтверждалась, казалось, его версия, что Режиссер -
обыкновенный мистификатор и авантюрист.
"Конкретнее? Но вы и об этом уже наслышаны - продолжал Режиссер, согласно
кивнув головой. - Да, я хотел снять фильм. Но не "Вечная война", как здесь
говорят, а "Последняя война". Еще недавно мы полагали, что последняя война -
атомная, что нас погубят классовые и идеологические распри. Но последняя
война - к этой мысли пришел я, и жизнь подтверждает это - не идеологическая,
не классовая, не война политических систем, государств, континентов.
Последняя война - война крови, падение в дикость. Мне не давали снять этот
фильм, меня преследовали, объявили сначала провокатором, затем просто
сумасшедшим. И уже упрятали было в психушку..." - Режиссер вдруг замолчал и
посмотрел на собеседников, как бы проверяя, какое впечатление произвели на
них его слова.
"Ну, ну! - уже откровенно радуясь своей победе и улыбаясь, похлопал по
колену Режиссера Яковлев. - Продолжай, продолжай! Теперь о том, как ты
втерся в доверие наших болванов, как ты завоевал их симпатии, как внушил им
безумные идеи".
"Я?! - Режиссер откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. - Ничуть не
бывало. Разве я объявил соседний с вами район независимым государством?
Разве я заблокировал атомную электростанцию в другом соседнем районе и
прекратил подачу энергии в ваш район? Разве я организовал конные банды,
которые теперь нападают на погранзаставу, на флотскую базу, даже на ваш маяк
с целью добыть оружие? Разве я создал так называемые политические клубы
жаждущих крови дикарей? Нет, не я! Все это уже было, когда мне предложили
миссию... - Режиссер мотнул головой и тихо засмеялся. - Высокая миссия,
страшная миссия..."
"Снять фильм?" - подсказал Яковлев.
"Да, да. Снять фильм "Последняя война".
"И это смешно?" - спросил Лукашевский.
"Нет. Смешно другое. Как они облекли меня этой властью, этой
способностью, как возлагали на меня вели, кую миссию. Да, да, я рождался в
гроте, я проламывал вашу каменную ограду, я проникал сквозь стены... Мне
смешна была эта игра. Но им непременно нужен был правдоподобный образ,
земная форма неземной власти... И даже это, последнее, они хотят видеть как
вполне земную съемку фильма. Чтоб не стирать затем в душах погибших,
превращенных в космическую пыль, память о милосердном вмешательстве... Так
он и говорят... Вот и все, господа, - сказал Режиссер и встал. - Вот и все.
Теперь прощайте, - он подал руку сначала Яковлеву, затем Лукашевскому. -
Впрочем, могу показать маленькое чудо, - задержал он руку Петра Петровича. -
Вы ведь не возьмете с собой на яхту эту картину, которую вы так торжественно
и изящно назвали "Вид на пирамиду Хео из тени пирамиды Хеф". Она вам не
понадобится. К тому же вы побываете вскоре у египетских пирамид - для этого
вам понадобится лишь войти в устье Нила. Этот маршрут включен в план вашего
плавания. Словом, картина вам не понадобится. Поэтому я ее уничтожу. Но не
физически, разумеется, а чудесным образом. Ваш друг требовал чуда. И вот
чудо, - Режиссер подошел к картине, коснулся указательным пальцем вершины
пирамиды Хеопса, и вся картина мгновенно исчезла. Теперь в раме на стене
висело чистое белое полотно. - Вот так, - словно извиняясь, улыбнулся он. -
Это делается именно так. Прощайте, господа. Счастливого вам и вечного
бытия". - Режиссер снял с головы шляпу, поклонился и вышел. Шаги его замерли
сразу же за порогом комнаты. Лукашевский, преодолев оцепенение, подошел к
двери и выглянул на веранду. Там никого не было.
Рудольф, к которому Петр Петрович и Яковлев поднялись на башню через
несколько минут, на все их вопросы о человеке в машине отвечал, что никакого
человека и никакой машины ни во дворе, ни вблизи маяка он не видел
"Вместо того, чтобы лезть ко мне с глупыми вопросами, - сказал Рудольф,
зевая и потягиваясь, - могли бы принести мне бутылочку и поделиться со мной
коньяком. Но заботы о ближнем вам, конечно, чужды, - принялся он
философствовать. - Это - болезнь нашего времени. Хотя вы оба из другого века
и могли бы кое-что помнить из заветов Иисуса Христа..."
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В степи расцветали дикие тюльпаны, ирисы, свистели суслики. Зависнув над
гнездами, рассыпались трелями жаворонки. По утрам по росным травам, словно
по морю, пролегала от солнца к западу сверкающая дорога. Пахло молодым
чебрецом. И полынь, жесткая и прочная осенью, теперь пробивалась между
камней нежными серебристо-зелеными кисточками. Восток не омрачался ни
туманом, ни облаком. И лишь над морем, у самого горизонта, всплывали,
распухая, белые послеполуденные облака, выстраивались в жемчужную гряду, и,
чуть тронувшись к востоку, вдруг замирали, пропускали солнце, разбрасывая по
небу его лучи, похожие на крылья огромной ветряной мельницы. Вода была еще
прозрачной, как оптическое стекло, и холодной, как лед. Морской горизонт не
парил, не утопал в мареве, не зашторивался дымкой - четкий, как линия,
проведенная тушью, он отрезал штилевое море от весенней небесной голубизны.
Простор не отзывался эхом, но был гулким, словно над землей и водой и впрямь
нависал свод, а не бездонная высь.
Лукашевский спустил на воду "Эллиниду" и прошелся на ней до флотской базы
и обратно, пьянея от сладкого воздуха, тишины и простора.
"Анна-Мария" была уже на воде, стояла в небольшой тихой заводи,
соединенной с заливом узким каналом, где у деревянных причалов теснились
десятки лодок, принадлежащих ремонтникам и офицерам базы. "Анна-Мария"
выделялась среди этих лодок, как лебедушка среди диких уток, гордо
покачивала высокой мачтой и сверкала стеклами обрамленных бронзой
иллюминаторов. Лукашевскому особенно приятно было узнать, что все
необходимые приборы на яхте уже установлены, что сшиты паруса, каюта
оборудована газовой плитой, баками для пресной воды и что уже опробована
система управления и сигнализации. Петр Петрович привез и разместил в
грузовом отсеке большую часть необходимых продуктов - соль, сахар, макароны,
крупы, жиры, консервы, лук, чеснок, картофель. Привез также чемодан с
одеждой, утюг, мыло и прочую мелочь. Прикрепил над столом в каюте портреты
жены и дочери, а над входом - "Застожье".
С разрешения Квасова сделал пробный выход в море. Ушел далеко, так что и
берег утонул за горизонтом. И, видит Бог, не хотел возвращаться - так ему
было хорошо. Однако вернулся: были у него еще дела на земле.
Возвращаясь с флотской базы, Лукашевский подгреб к Главному Гроту. Мысль
о том, что надо - на прощание! - побывать в Главном Гроте, возникла у него
еще утром, когда он проходил мимо него на "Эллиниде". Решив заглянуть в Грот
на обратном пути, он приготовил электрический фонарь с сильной лампой и
резиновые сапоги. С пистолетом Макарова он вообще теперь не расставался,
уговорив Рудольфа вернуть ему пистолет на время, до отплытия: на дорогах и в
окрестных селах участились случаи нападения и грабежей, хотя Лукашевского
Бог миловал. Но все возрастающее беспокойство, что кто-то помешает его
отплытию - чувство, знакомое ему и ранее - заставляло его быть
предусмотрительным: он опасался нападения, опасался простуды, аварии.
Посещение Главного Грота было одним из тех дел, от которых предостерегал
его внутренний голос. Но покинуть навсегда мыс, не проверив, точно ли в
одной из ниш Главного Грота есть боковое углубление, о котором рассказал ему
Ночной гость - Сумасшедший Режиссер, Лукашевский не мог: он знал, что потом,
где-нибудь в океане, вспомнит однажды разговор о нише и будет досадовать на
то, что не побывал в гроте и не проверил, точно ли в одной из них есть
боковое углубление, в котором прятался, если верить ему, Ночной Гость.
Лукашевский поставил на носовую банку включенный фонарь и, тихо гребя,
вошел под свод грота. Миновав колодец, он быстро достиг тупика, забросил на
площадку якорь, уложил на дно весла и, надев резиновые сапоги, спрыгнул на
мокрые камни. Страхуясь от случайностей, он вытащил "Эллиниду" на пологий
скол, закрепил якорь в расщелине и, взяв фонарь, осветил стену. В ней было
четыре ниши. Лукашевский начал осмотр с той, в которой в прошлое посещение
грота стояла горящая свеча. Ниша была неправильной формы. Она напоминала
собой скорее углубление, оставшееся в стене от вывалившегося из нее большого
камня. И лишь пол ниши был ровным. Чтобы сделать его таким, кто-то хорошо
потрудился кайлом. Следы этой работы были заметны еще, и теперь.
Пол ниши возвышался над площадью сантиметров на сорок. Лукашевский шагнул
В нишу и осветил ее боковую, стену, которую с площадки разглядеть не
удавалось, так как ее загораживали зубья выступающих по переднему краю
камней. И увидел углубление. Судя по всему, то самое, о котором говорил
Гость. А точнее - довольно широкую щель от пола до потолка ниши, в которую
свободно можно- было войти. Щель была глубокая. Лукашевский сделал три шага,
прежде чем достиг конца. Повернув фонарь, от тут же увидел, что щель не
кончается, а лишь резко поворачивает вправо, врезаясь в глубь мыса узким
восходящим ступенчатым коридором. Открытие было столь неожиданное, что у
Лукашевекого поползли по спине холодные мурашки. Ни в каких россказнях, ни в
каких местных легендах 66 этом коридоре не упоминалось ни словом, хотя
обнаружить его мог любой "дикарь", забравшись в грот с фонарем или свечой.
Неужели никто не удосужился до сих пор подняться в нишу и осветить ее
боковую стену? Впрочем, и сам Лукашевский, проживший шесть лет на мысе в
двухстах ярдах от Главного Грота, ни разу не попытался сделать это - не
хватило романтического любопытства. А требовалось именно оно, романтическое
любопытство, потому что местечко здесь было мрачноватое, даже жуткое:
низкий, словно провисший под
тяжестью стометровой скалы потолок, из трещин и нависающих камней
которого постоянно капало, осклизлая мокрая площадка, темные провалы ниши,
могильный холод и такая страшная удаленность от входа, от света, такая
засасывающая, словно топь, глубина.
Коридор вел вверх. С первых же шагов Лукашевский убедился, что это не
трещина, не естественная пещера, а пробитый человеком туннель - на стенах и
на ступенях ясно были видны следы кайла. Туннель был узок, два человека в
нем, вероятно, с трудом разминулись бы, но через каждые пятнадцать-двадцать
ступенек в нем были вырублены широкие, метра в два, проходы, где идущие
навстречу друг другу могли не только разминуться, но и пронести без помех
какую угодно поклажу - мешки, корзины, ящики, бочки.
Лукашевский поднимался медленно, часто останавливаясь, сосредоточенно
вслушиваясь, в гробовую тишину. Она была именно такой, другого определения
для нее Лукашевский подыскать не мог. Да и не искал, кажется, потому что это
пришло сразу, упало холодным комом в душу и не оставляло его да конца. Конец
же был до безобразия прозаичным - туннель привел Лукашевского в цокольною
часть башни, где издавна хранились кадки с известью, пустые бочки из-под
горючего, коробки с краской, дрова, уголь, завезенные на маяк еще во времена
царя Гороха, до электрификации и газификации. Лукашевский толкнул ногой
деревянную дверь, преградившую ему путь. Дверь с грохотом рухнула, и он
увидел, что находится у входа а давно знакомый склад. Потом, уже войдя в,
склад, он поднял дверь, и закрыл ею вход в туннель. Эту дверь он видел
десятки раз, но всегда принимал ее за хлам - за старую, принесенную
откуда-то и прислоненную к стене дверь, которую в свое время поленились
изрубить на дрова.
"О! - встретил его удивленным возгласом Рудольф, седлавший у конюшни
лошадь. - И вы уже, оказывается, научились проникать сквозь стены?"
"А кто еще? - спросил раздосадованный Петр Петрович: обнаружь он Рудольфа
секундой раньше, он, пожалуй, не стал бы покидать склад и дождался бы, когда
Рудольф уедет.
"Да есть тут один, - усмехнулся в отрет Рудольф, - Ох, поймаю я его, -
пригрозил он, - и выпытаю, зачем он здесь шастает... Калитка-то на засове, -
сказал он, нахмурившись. - Как вы вошли?"
"Не твое дело, - ответил Лукашевский. - По воздуху".
Петр Петрович испытывал счастье при одной мысли, что скоро расстанется с
Рудольфом, с этим помешанным охранником и конеубийцей, омрачавшим его жизнь
одним своим присутствием.
"А вот не верну ему пистолет, - подумал Лукашевский. - Пусть потом
отчитывается перед управлением как знает".
"А все-таки? - привязался Рудольф. - Как же вы вошли?" - он перестал
возиться с лошадью и уставился на Петра Петровича злыми немигающими глазами.
"Точно не верну", - окончательно решил Петр Петрович и сказал: "Перелез
через ограду, потому что вы, как болван, заперлись изнутри на засов и
оглохли".
Едва он это произнес, как в ворота кто-то постучал - грубо, словно ногой
ударил, окованным башмаком. Ударил раз, другой, третий...
"Кто там?" - громко спросил Рудольф, снимая с шеи автомат. Никто не
ответил, но стук повторился.
"Посмотрите с башни", - посоветовал Рудольфу Петр Петрович.
Рудольф не послушался, приблизился на цыпочках к воротам, нажав плечом на
калитку, посмотрел в щель. "Надо же! - вдруг засмеялся он весело. - Еще один
конь! Стучит в ворота копытом, просится на постой!"
"Присмотрись, нет ли рядом всадника", - сказал Петр Петрович и сам
направился к башне. Рудольф поспешил за ним.
Оседланный конь был без всадника. Петр Петрович сразу же узнал его: это
был Скилур, конь, на котором ускакал в неизвестность Полудин.
"Что будем делать? - спросил Рудольф. - Если мы впустим его во двор,
Александрина тоже узнает его".
"Выйдем, обыщем и привяжем где-нибудь за оградой. А ночью заведем в
конюшню - не пропадать же животному. Утром я отвезу Александрину в
райцентр".
В сумках, притороченных к седлу, они нашли кусок черство
...Закладка в соц.сетях
