Жанр: Научная фантастика
Падение к подножью пирамид
...ашевский и Яковлев прошлись по
двору, постучались к Полудиным. Чтобы объяснить им свое нелепое появление,
попросили бутылку вина. Полудин стал приглашать их в дом, но они отказались
и вернулись домой. С бутылкой вина. Тут же раскупорили ее и выпили по
стакану, чтобы хоть как-то успокоиться и прийти в себя. Сломанный дверной
замок, сорвать который с двери мог только очень сильный человек, да и все
остальное заставляло их думать о странном.
"Так что? - спросил Лукашевского Яковлев, отодвинув от себя опорожненный
стакан. - Это был он?"
Такой же вопрос мог бы задать Яковлеву и Лукашевский. Петр Петрович снова
налил в стаканы вина и, когда они выпили, сказал, отвечая на вопрос
Яковлева: "Это был он".
Покурив, оба решили, что пора ложиться спать. Во-первых, потому, что оба
они изрядно устали и не могут придумать ничего разумного, а во-вторых,
потому, что утро вечера мудренее.
Лукашевский постелил Яковлеву на диване, себе - на раскладушке. Велел
Яковлеву ложиться, а сам отправился в аппаратную - еще раз взглянуть на
показания приборов и послушать эфир.
Свет погас, когда Петр Петрович спустил ногу с последней ступеньки
лестницы. Петр Петрович сделал два шага назад и замер, вынув из кармана
пистолет. Хотелось думать, что случилось обыкновенное - обесточилась линия -
и что через несколько секунд автоматически, как это и было предусмотрено,
включатся в маячную сеть аккумуляторы. Но прошла, кажется, целая минута и
ничего такого не произошло, на пульте управления не вспыхнул ни один огонек.
Это означало, что случилась авария. Авария на линии и авария здесь.
Лукашевский мог бы в полной темноте пройти через аппаратную к аккумуляторам,
найти там аварийный рубильник и переключить его на нужный режим, но что-то
мешало ему это сделать - то же, что заставило его взять с собой пистолет, о
существовании которого он почти забыл. Следовало, однако, поторопиться:
маяк, погасший даже на минуту, мог принести несчастье тем, кто в море.
Лукашевский поднялся на веранду, взял электрический фонарь и снова спустился
в аппаратную. Пульт по-прежнему был мертв. Не удалось включить и
радиостанцию. Лукашевский прошел в аккумуляторную. Осветил углы, стеллажи,
верстак, остановил луч фонаря на красном рубильнике, протянул к нему руку и
переключил на аварийный режим. В ту же секунду вспыхнули лампы освещения,
застонал трансформатор и из аппаратной послышался ритмичный звук зуммера.
Петр Петрович облегченно вздохнул и вернулся в аппаратную. Теперь надо было
звонить на подстанцию и выяснить, что случилось на линии. Подстанция
ответила, что на линии разрыв проводов из-за сильного мороза. Петр Петрович
круто ругнулся: ответ подстанции означал, что уже завтра ему и Полудину
придется выйти на линию и искать разрыв... А непролазный снег, а мороз, а
обледеневшие столбы и провода?!
Петр Петрович решил, что сегодня же напишет в свое управление заявление о
том, что в мае - это через четыре месяца, через сто двадцать дней, через две
тысячи восемьсот восемьдесят часов - он уйдет с осточертевшего ему маяка...
Лукашевский вспомнил, что не поздравил с Новым годом капитана Квасова.
Взглянул на часы - было уже четыре. Решил, что капитан еще пирует и позвонил
ему. Квасов обрадовался звонку, пожелал Петру Петровичу горы счастья,
пригласил в гости, похвастался винами и закусками, веселой компанией.
Лукашевский спросил, есть ли у него свет. Оказалось, что света нет и на
заставе, что сидят они там, как и Лукашевский, на автономном питании. "Конец
света! - смеясь, каламбурил веселый капитан. - Слышишь? Конец света!"
Яковлев безмятежно спал - не зря они сходили к Полудиным за вином, -
похрапывал. Петр Петрович поправил на нем одеяло, погасил настольную лампу -
электроэнергию надо было теперь экономить, беречь для маяка - и вышел из
спальни, прикрыв за собою дверь.
Спал он недолго, часа полтора. Проснувшись, сразу же спустился в
аппаратную. Маяк работал, контрольные приборы показывали норму, но линия,
как и прежде, бездействовала. До рассвета, оставалось часа два. Можно было
бы еще поспать, но Петр Петрович ложиться не стал. Побрился, принял душ,
убрал раскладушку, сварил себе кофе и устроился с чашечкой в кресле у
торшера. Садясь, приподнял колпак торшера - так, что бы свет падал на
противоположную стену, на "Застожье". Сначала ему показалось, что свет
слишком слаб и что только поэтому он плохо видит картину. Свет и на самом
деле был слабее, чем обычно, ведь работала не линия, а аккумуляторы. Но дело
оказалось все-таки не в этом: Петр Петрович видел совершенно другую картину.
На ней не было Застожья. Была только речка Стога и берег, изуродованный
огромным каменным карьером. Петр Петрович встал и подошел к картине. Да, все
так и было: вместо Застожья - карьер. Карьер был выписан грубо и поспешно,
не кистями, а пальцами. Следы от измазанных краской пальцев остались на раме
и на стене. Чуть позже Петр Петрович обнаружил следы краски и на дверных
ручках в аппаратной и на веранде.
Лукашевский снял картину, соскреб со стены пятна. Завернув картину в
газету, сунул ее под стол. Затем протер тряпкой дверные ручки, смел с
письменного стола известковую пыль и, закурив, вернулся к креслу, к
недопитому кофе.
Свет коснулся его опущенных век и он открыл глаза. Всходило солнце,
пронизывая лучами воздушную кисею искрящихся льдинок, катилось нежно-алым
светом по спинам сугробов. До горизонта, до курганов, вся пылающая степь
была исчерчена синими полосами теней, а дальше, за курганами, поднимался в
небо жемчужным веером высокий огонь - первый день нового года.
Петр Петрович спустился к пульту и выключил маяк.
Об аварии на линии Лукашевский рассказал Яковлеву за завтраком. Стал
жаловаться на судьбу: как теперь по таким сугробам и по такому холоду
добраться до места разрыва и как выйти из положения, если разрыв устранить
не удастся - ведь всей аккумуляторной батареи хватит только на три ночи.
Потом придется запускать электростанцию, но горючего для нее мало, всего
одна бочка.
Петр Петрович, помня о старом уговоре с Яковлевым - "Не канючить!" - не
стал бы затевать с ним этот разговор, когда б не странный ответ, который он
получил по радио, связавшись со своим управлением. "Не до вас, справляйтесь
сами", - радировали ему из управления. Петр Петрович попросил повторить
ответ. На этот раз ему ответили еще грубее: "Сказано же, не до вас! Не
лезьте хоть вы со своими проблемами! Справляйтесь сами или катитесь к
черту!"
Тогда Петр Петрович попросил у Яковлева трактор, людей, горючее. Не для
себя попросил: жизнь маяка - это жизнь моряка. Яковлев нахмурился, постучал
пальцем по носу и вдруг сказал, отворачивая глаза, что ответ управления ему
вполне понятен и что он ответил бы точно так же, потому что - положение
таково, когда всех просителей приходится посылать к черту: товаров нет,
горючее на исходе, кончается уголь, люди разбегаются, все рушится, хоть
караул кричи. "Государство гибнет, - сказал Яковлев чужим голосом, - А ты
тут со своим маяком!"
ГЛАВА ПЯТАЯ
Словно вспомнив о чем-то, Лукашевский подошел к шкафу и вынул из-за него
натянутый на подрамник холст - "Вид на пирамиду Хео из тени пирамиды Хеф".
Картина была исполнена с той тщательностью, на какую у него никогда не
хватало терпения. Краски были тонко растерты, как на полотнах старых
художников, переходили одна в другую полутонами, воздушно, отражаясь друг в
друге бликами и тенями; холодные, горячие, они несли в себе пространство,
свет и пыль, обнимали дымчатое небо и палящую пустыню, сводили их в
горизонт, изломанный гигантской глыбой пирамиды Хеопса, упирающейся вершиной
в зенит и вросшей тяжким основанием в каменное плато, засиненное с юга
конусом тени пирамиды Хефрена. Всадник на буром двугорбом верблюде смотрел
из тени на каменные уступы освещенных невидимым солнцем граней пирамиды
великого фараона и мертвая тишина пустыни обступала его.
Картина была покрыта лаком, и пальцы Петра Петровича скользили по ней,
как по стеклу, хотя ожидали, кажется, ощутить шершавость и упругость горячих
камней.
Почему пирамиды возведены в пустыне, на прокаленном солнцем плато? Ведь
если бы в оазисе, среди зелени и цветов, в окружении фонтанов, где жизнь
буйствует в многообразии и многоцветий, то разве не больше оставалось бы
надежды и душевной жажды возвратиться в этот мир из темного каменного
лабиринта? В пустыне же - безлюдье и безмолвие. Разве что караван пройдет
или ветер ударит по камням свистящим песком. Значит, не в этот мир должна
была привести фараонов дорога надежды. От этого мира они отгораживались
пустыней и каменным панцирем пирамид, от мира тления - тем, что менее всего
тленно и переменчиво: пустыней и камнями. Без единой мысли о возвращении, о
повторном обольщении жизнью. В сооружении пирамиды много страха и мало
надежды: страх движет теми, кто таскает камни, страх перед жестокой властью
фараона; страх движет фараоном: лечь мертвым в землю без гробницы - не
воскреснуть, лечь в малую гробницу - быть ограбленным и забытым, лечь в
великую гробницу - всегда быть на глазах у неблагодарных и жадных людей...
Быть в мире живым - трудно, оставаться в нем мертвым - страшно. И вот
надежда: уйти безвозвратно в поля Озириса, успеть до ограбления и поругания
умчаться в вечность, о которой больше знают песок и камни, чем люди. Вечны
тьма, тишина и покой. Они - в пирамиде, за толщей и тяжестью гранитных
блоков.
И все-таки это была его работа - его холст, его краски, его угольный
набросок под красками... И главное - он уже видел ее, хранил в своем
воображении и переносил на холст. Кто еще здесь и теперь мог бы стать
источником этого, улегшегося на холст света? Один лишь он, Петр Петрович
Лукашевский...
"И я", - слышал Петр Петрович за спиной знакомый голос Гостя. Обернулся и
увидел его. Гость стоял в двух шагах от Петра Петровича - босой, озябший, с
пропыленными снегом всклокоченными волосами.
"Ох! - вздохнул Петр Петрович. - Опять... Не надоело? И давай я тебя
одену по-человечески: дам пальто, ботинки, шапку... Сколько можно бегать в
халате, босиком? Ведь ты не чокнутый? Не торопись исчезать сейчас я тебе все
принесу".
Пока Лукашевский собирал одежду, Гость стоял перед картиной и молча
рассматривал ее. Затем Петр Петрович предложил Гостю помыться, помог
перевязать раны. Одел его, как одевался сам - просто поделился своею
одеждой. И когда Гость уже сидел за столом и пил чай, Петр Петрович, оглядев
его, подумал, что отныне в нем нет ничего странного - человек как человек, в
костюме, в ботинках, немного усталый, с забинтованными руками... Разве что
волосы слишком длинны, до плеч, да борода давно не знала ножниц парикмахера.
"Зачем тебе пирамида Хеопса? - спросил Гость. - Что ты ищешь в ней, Петр?"
"Вопрос поставлен неверно, - ответил Петр Петрович. - Я ничего не ищу в
пирамиде Хеопса... в себе", - произнес он медленно, впервые, кажется,
осознавая, что это именно так, что в себе он искал и нашел ее и что она
прежде всего существует в нем.
"Ты хорошо ответил, - улыбнулся Гость. - Все, что создал человек, он
создал из себя. Познавая себя. Пирамида Хеопса - это, конечно, гробница
великого фараона, но сначала - власть и сила. Побороть смерть властью и
силой, осознать себя как всесильную власть и всевластную силу перед лицом
вечности - вот что значит воздвигнуть пирамиду. Пирамида - воплощение души
грубого человека. Ты искал в себе пирамиду и, значит, веру в силу и власть,
унаследованную от предков. И что ты нашел, Петр? Пустую пирамиду в пустыне.
Ты смотрел на пирамиду одного фараона из тени пирамиды другого и понял, что
камень и тень камня - одно..."
"Что ты хочешь этим сказать?" - спросил Петр Петрович, боясь, что
замолчавший на слове "одно" Гость не заговорит снова, потеряет мысль или
внезапно уйдет, как в прошлый раз.
"Только то, что сказал: прохлада - это тень горячего камня, бессилие -
тень силы, бессмертие - тень смерти. Только это, - ответил Гость. - Но ты и
сам это знаешь, потому что ты сам это нашел".
"Ты, кажется, изменился, - заметил Гостю Петр Петрович, когда они перешли
из кухни в комнату. - При первой встрече ты показался мне моложе. А теперь я
вижу у тебя седину в волосах".
"Седина от тебя, - улыбнулся Гость. - От тебя одежда, от тебя и седина".
- Он остановился возле письменного стола, всмотрелся в "Застожье", потом
поднял взгляд на портреты Анны и Марии.
Петр Петрович набил табаком трубку и закурил.
"Жена и дочь, - сказал он Гостю о портретах. - Обе погибли в
авиакатастрофе".
"Я знаю, - не оборачиваясь, ответил Гость. - Это Анна и Мария. А пейзаж -
твое родное село Застожье, которого нет. Не спрашивай, почему я это знаю. Не
торопись. Позже ты сам все поймешь".
"Ладно, - согласился Лукашевский, хотя на языке у него вертелся именно
этот вопрос. - Посидим".
Гость сел в предложенное ему кресло, Петр Петрович устроился с трубкой на
подоконнике, возле приоткрытой форточки.
"Хочу дать тебе один совет, - сказал он Гостю, выпуская дым в форточку. -
Когда выходишь из грота, не карабкайся по стене. Стоит пройти метров пятьсот
к северу, и ты найдешь низкий берег".
"Спасибо, - ответил Гость. - Я это знаю".
"Какого же дьявола ты продолжаешь подниматься по стене, обдирая руки и
ноги?" - возмутился Петр Петрович.
"Больше не буду, - пообещал Гость. - Ты сказал - и я не буду".
"А сам сообразить не мог?"
"Сам? Кто?"
Глаза их встретились. Лукашевскому на миг показалось, будто он видит
самого себя сидящим с трубкой на подоконнике, будто взглянул на себя из
кресла, в котором был Гость.
"А как же ты исчезаешь? - спросил Гостя Петр Петрович. - Ты рассказал
мне, как появляешься. Это мне понятно - вдруг просыпаешься в гроте... А как
исчезаешь?"
"Когда бросаюсь с обрыва, - ответил Гость и встал. - В тот самый миг".
"Но кто тебя туда толкает?"
"Ты", - сказал Гость.
Петр Петрович хотел возразить, возмутиться, но не успел: едва он открыл
рот, чтобы произнести первое слово, Гость, словно испугавшись чего-то,
метнулся к вешалке, сорвал с нее предназначенное для него пальто, шапку, и,
не одеваясь, бросился к двери.
"Ненормальный!" - крикнул ему вслед Петр Петрович. Дверь за Гостем
захлопнулась. Петр Петрович посопел погасшей трубкой, выбил пепел за
форточку и сказал самому себе: "Ты тоже ненормальный".
Лукашевский знал, что в аппаратной дежурит Полудин, и, значит, мог бы
теперь же спуститься к нему и спросить, видел ли он Гостя. Но не сделал
этого по двум причинам: во-первых, не хотел встречаться с Полудиным, а
во-вторых, вопрос о том, видел или не видел Полудин Гостя, Лукашевского
больше не волновал, потому что Полудин и все другие могли соприкоснуться с
Гостем лишь внешне - пришел человек, ушел человек - что в этом особенного?
Тайна же принадлежала только ему, Лукашевскому: Гость - это тень Хозяина...
Там же, за шкафом, где прежде стоял холст, находилась и приготовленная
для него рама с потемневшей уже бронзовой пластинкой, на которой Петр
Петрович выгравировал название картины: "Вид на пирамиду. Хео из тени
пирамиды Хеф". Вынув из-за шкафа раму, он вставил в нее полотно, закрепил
его гвоздями, натянул между боковыми планками веревку и повесил картину на
стену - слева от двери, ведущей на веранду. Стена была пустая, хорошо
освещалась днем из окна. Еще одно обстоятельство определило выбор Петра
Петровича: он будет видеть картину, выходя из дому, уходить в ее
пространство, а не приходить, как было бы, когда б он повесил ее на другую
стену. Это было важно само по себе - уходить в пустыню, к пирамиде Хеопса,
возвращаться в Застожье, в милый уют.
Утром Петру Петровичу позвонил Яковлев и, не дав ответить на свое "Доброе
утро!", сказал, что знает теперь, кто такой ночной гость. "Это сумасшедший
режиссер! Представляешь?! - кричал от в трубку. - Мы-то думали, что он
оттуда... А он - просто сумасшедший режиссер! Свихнулся на своем фильме,
который собирался снимать здесь, в наших краях. И вот теперь бродит тут,
пугает людей и несет всякую чепуху".
"А где живет?" - успел спросить Петр Петрович.
"Еще не выяснил. Поручу своей милиции, - сказал Яковлев. - Она быстро
найдет его логово".
Из рассказа Яковлева Лукашевский узнал еще и то, что фильм, из-за
которого якобы свихнулся его режиссер, должен был называться "Вечная война"
и повествовать о кровавой истории нескольких племен и народов - тавров,
скифов, киммерийцев, сарматов, готов, которых судьба некогда столкнула на
этом земном перекрестке, о чем-де рассказывал сам режиссер людям, которых
вербовал на съемки.
"Представь себе, нашлись желающие! - хохотал в трубку Яковлев. - У нас в
райцентре уже созданы два клуба - скифов и сарматов. Изучают историю и
способы ведения войны. Сейчас идет запись в клуб готов. Не хочешь ли
записаться?"
То, что ночной гость и режиссер - одно лицо, Яковлев решил сам, хотя не
видел Гостя в качестве Режиссера. Оснований для такого утверждения было мало
- лишь некоторые описания внешности Режиссера наводили Яковлева на мысль о
его сходстве с Ночным Гостем: он представал перед видевшими его людьми в
некотором подобии халата, у него были забинтованы руки, а ноги обмотаны
тряпьем.
"Но если это только режиссер, и, стало быть, простой смертный человек,
хотя и сумасшедший, то как же он мог появиться перед нами столь загадочным
образом? - усомнился в выводах Яковлева Петр Петрович. - И почему он нас не
вербовал на съемки своего фильма?"
"Видно, мы не годимся в артисты, - отделался шуткой Яковлев. - А с
помощью отмычки, да будет тебе известно, открываются не только дверные
замки, но и банковские сейфы!"
История о Сумасшедшем Режиссере была вполне в духе времени. О
свихнувшихся политиках, ученых, писателях, военных, партийных лидерах в тот
год часто писали газеты - таково было энергетическое влияние ближнего
космоса. В тот год всем казалось, что вот-вот удастся поймать инопланетян и
даже то, что они уже свободно живут между людьми. И если Яковлев соединил в
одном лице сумасшедшего и явившегося оттуда - то это тоже было в духе
времени.
Яковлев сообщил Петру Петровичу также о том, что расчищена дорога от
райцентра до флотской базы. Поездка на базу через райцентр удлиняла путь
кило, метров на шестьдесят-семьдесят. Поэтому в хорошую погоду Петр Петрович
пользовался прямой дорогой. Теперь же он обрадовался и тому, что сообщил
Яковлев - давно уже пора было навестить "Анну-Марию" и отвезти мастеру
очередной взнос. Петр Петрович решил, что мешкать с поездкой на базу нельзя:
ведь со дня на день снова могла разыграться вьюга и замести дорогу, а там
жди, когда ее расчистят снова. Словом, надо было ехать немедленно.
Лукашевский быстро собрался, залил в бак машины оставшуюся канистру
бензина, весь запас, подкачал скаты, прогрел в гараже мотор и отправился в
путь. О том, что уезжает на базу, сказал Полудину раньше, велел ему с обеда
запустить электростанцию для подзарядки аккумуляторов и включить вечером
маяк, если он к тому времени не успеет вернуться.
Въезд на территорию бензоколонки был перегорожен веревкой, на которой
трепыхались красные лоскутки. Это хотя и огорчило Лукашевского, но не очень
- у него оставалось еще две возможности заправить машину: у ремонтников на
базе или у Квасова на погранзаставе.
Остановился у райисполкома с намерением заглянуть к Яковлеву. Поднялся на
второй этаж, в приемную. Секретарша, которая давно знала Петра Петровича, в
кабинет его все же не впустила: у Яковлева, как всегда, было совещание.
"О чем и с кем он совещается?" - поинтересовался Лукашевский.
"С какими-то дикарями, - шепотом ответила секретарша, сделав при этом
большие глаза. - Пришли все в кожаных штанах, с мечами и луками, в малахаях.
И говорят не по-нашему - все гыр-гыр, гыр-гыр. Бороды поотпускали. Но
веселые, - добавила она, облегченно вздохнув. - Вроде все-таки как наши
люди, но только переодетые. У меня тут записано в журнале, - заглянула она в
толстый гроссбух. - Ага вот, - и прочла: - Клуб скифов. Значит,
самодеятельность, - объяснила она Петру Петровичу. - Но мечи и стрелы - как
настоящие".
Лукашевский не стал дожидаться конца совещания, которое могло продлиться
и час и два, поцеловал руку секретарше и, пообещав заглянуть на обратном
пути, вышел из приемной. Спускаясь по лестнице, столкнулся с группой людей,
идущих навстречу. Их было человек двадцать, мужчины и женщины. Передние,
прижав Петра Петровича к стене, пронесли мимо него наклеенный на фанеру
плакат: "Долой пришлых скифов! Киммерия - для киммерийцев!" У мужчин на
поясах болтались тяжелые мечи, женщины были с луками, как амазонки. От людей
пахло дубленой овчиной, табаком и винным перегаром. Нетрудно было
догадаться, что вслед за делегацией Клуба скифов на прием к Яковлеву
пожаловали и представители Клуба киммерийцев, организации, созданной, если
верить самому Яковлеву, Сумасшедшим Режиссером для съемок фильма "Вечная
война".
Петр Петрович прошел в толчее лишний марш и вышел не на парадное
исполкомовское крыльцо, а во двор - к гаражам и туалету. Во дворе,
привязанные к деревьям, стояли оседланные лошади.
"Это чьи? - спросил он у коновода, бородатого юноши в длиннополом тулупе
и мохнатой шапке-ушанке. - Скифские или киммерийские?"
"Проваливай, инородец! - ответил ему коновод. - Много вас тут шляется,
любопытных!"
Лукашевский предпочел промолчать и отправился за угол, где стояла его
машина.
Дорога до флотской базы была не из легких: дважды Лукашевского заносило,
бросало в снежные отвалы, хотя он и плелся почти по-черепашьи, с трудом
одолел подъем из балки перед самой базой, думал, что придется вернуться. И
вернулся бы, когда б хватило бензина хотя бы до райцентра. Поднялся
все-таки, исковыряв лопатой скользкий подъем - трудился битых два часа, семь
потов спустил, охрип от ругани, проклиная дорогу и машину. Зато потом отошел
душой, ощутил праздник, когда мастер привел его на стапеля к яхте.
"Анна-Мария" уже, по словам мастера, вполне смотрелась. Да что там
смотрелась! Она была уже красавицей. Ее длинное и сильное тело волновало
Петра Петровича, старого морского волка. Кубрик показался ему уютнее дома, а
палуба так и приморозила к себе подошвы его башмаков, словно не хотела
отпускать. Втайне от мастера Лукашевский нежно погладил мачту и прижался к
ней на мгновение щекой. Он уже любил ее.
"В марте-апреле можно будет спустить на воду, - пообещал Лукашевскому
мастер. - Готовьтесь к окончательному расчету".
При этих словах у Лукашевского сладко дрогнуло сердце.
На базе заправиться не удалось. Оставалась надежда лишь на Квасова. И
Петр Петрович, закончив дела с мастером, сразу же отправится на
погранзаставу.
Квасов, как всегда, встретил его радушно, сразу же усадил за стол -
угощать. И угощал щедро: и копчениями, и солениями, и варениями. Ординарцу
велел залить полный бак бензина, а жене - приготовить для Петра Петровича
"посылочку", собрать всякого рода продукты - из тех же копченостей, солений
и варений. Он был в прекрасном расположении духа, хвастался своими успехами
- на "отлично" сдал очередную академическую сессию - пересказывал старые
анекдоты и сам же весело хохотал. Петр Петрович не сразу решился спросить
его про геометрические фигуры на экранах радаров, а когда спросил, пожалел:
хорошее настроение Квасова мгновенно улетучилось.
"Есть фигуры, есть, - сказал он, поскучнев. - Никуда не денешься. Но
теперь они всем до лампочки, никого не интересуют. Да я о них уже и не
докладываю, потому что на других заставах то же самое - крестики-нолики. Мы
теперь их так называем. Один мой солдат так задумался над этими
крестиками-ноликами, что у него крыша поехала, комиссовали, отправили к
маме. Я и сам иногда до того довожу себя этими крестиками-ноликами, -
признался Квасов, когда его жена вышла на кухню, - до того взвинчиваю, что
страшно становится. Нет, лучше про это не думать. И не говорить! -
решительно сказал Квасов. - Пусть об этом лошади думают, у них головы
большие... Кстати о лошадях, - снова насупился Квасов. - Ничего не
замечали?"
"Что именно?" - спросил Петр Петрович.
"Какие-то конники по окрестностям шастают, целыми эскадронами. Я сам,
правда, не видел, но люди говорят. Один мой солдат тоже видел, в приборе
ночного видения. Мчались куда-то прямо-таки лавиной. Я интересовался кто
такие, у местных жителей спрашивал. Одни говорят, что готы, другие - что
тавры. Чепуха, конечно. Какие теперь готы, какие тавры? Тысячу лет их никто
не видел. Пацаны, наверное. Воруют в колхозах лошадей и носятся, как
ошалелые, по степям. Но тоже беспокойно: вдруг налетят на заставу, за
оружием? В других краях такое уже случалось".
Петр Петрович рассказал Квасову про "скифов" и "киммерийцев", нагрянувших
к Яковлеву, про их конные клубы.
"А! - закричал радостно Квасов. - Значит, кино! Слышишь, Катя? - позвал
он жену. - Все эти конники - проделки киношников. Кино будут снимать. Как я
раньше не додумался? А ты боялась налета, -
...Закладка в соц.сетях
