Жанр: Научная фантастика
Валис
...то с ним случалось...
- Да уж, - кивнул Жирный. - Видать, отшельником жил.
Понятно, что стоит перед глазами Жирного: две мертвые девушки. Я поежился и
почувствовал, что вот-вот заплачу.
- Она задохнулась, - в конце концов хрипло проговорил Жирный. - Просто
задохнулась... не смогла больше дышать.
- Мне ужасно жаль.
- Знаешь, что сказал врач, чтобы подбодрить меня? "Есть болезни и пострашнее рака".
- А слайды не показал?
Мы оба расхохотались. Когда почти с ума сходишь от горя, начинаешь смеяться по
любому поводу.
- Давай сходим в "Сомбреро-стрит", - предложил я. Это хороший ресторан с баром, где
я любил бывать. - Я угощаю.
Мы пошли по Мэйн-стрит и устроились в баре.
- А где та маленькая темноволосая леди, с которой вы обычно приходите? - спросила
официантка.
- В Кливленде, - ответил Жирный, и мы снова расхохотались.
Официантка помнила Шерри. Это просто невозможно было воспринимать серьезно.
- Как-то раз я сказал этой официантке, - сообщил я, - что у меня сдохла кошка, а
потом добавил: "Она упокоилась в Вечности". На что та серьезно заявила: "А моя похоронена в
Глендэйле".
Тут мы начали хихикать, представив, насколько погода в Вечности отличается от погоды
в Глендэйле. Вскоре мы с Жирным уже так хохотали, что на нас начали оглядываться.
- Давай-ка потише, - сказал я, пытаясь успокоиться.
- Разве в Вечности не холоднее? - не унимался Жирный.
- Холоднее, зато смога меньше. Жирный сказал:
- Может, там я его и найду.
- Кого? - спросил я.
- Его. Пятого спасителя.
- Помнишь, как Шерри начала принимать курс химиотерапии и у нее выпадали
волосы? - спросил я.
- Ага, и плошку с водой для кошки.
- Она стояла рядом с плошкой, а ее волосы падали и падали в воду, и кошка была очень
озадачена.
- Что еще за хрень? - озвучил Жирный мысли кошки, - Здесь, в моей плошке с водой?
Он усмехнулся, но веселья в его усмешке не было. Ни один из нас не мог больше
веселиться.
- Кевин нас подбодрит, - сказал Жирный. - С другой стороны, - пробормотал он, -
может, и не подбодрит.
- Просто нам нельзя сходить с дистанции.
- Фил, если я не найду его, я умру.
- Знаю, - ответил я, и это было правдой. Только Спаситель отделял Жирного
Лошадника от самоуничтожения.
- Я запрограммирован на саморазрушение, - сказал Жирный. - И кнопка уже нажата.
- Твои чувства... - начал я.
- Они рациональны, - перебил Жирный. - Учитывая ситуацию. Да. Нет никакого
безумия. Просто я должен найти его, где бы он ни был, или умереть.
- Ну, тогда и я умру, - сказал я, - если умрешь ты.
- Верно, - согласился Жирный. - Ты верно сообразил. Ты не можешь существовать
без меня, а я не могу существовать без тебя. Мы оба вляпались по уши. Да что это за жизнь,
мать ее? Почему в ней происходят такие вещи?
- Ты же сам говорил. Вселенная...
- Я найду его. - Жирный залпом осушил стакан, поставил его на стол и встал. - Пошли
обратно ко мне. Хочу, чтобы ты послушал новую пластинку Линды Рон-штадт, "Живущие в
США". Классная вещь.
Когда мы выходили из бара, я сказал:
- Кевин говорит, Ронштадт свихнулась. Жирный притормозил у двери.
- Кевин сам свихнулся. Вытащит в день Страшного Суда свою чертову дохлую кошку
из-за пазухи, и над ним посмеются так же, как он смеется над нами. Именно этого он и
заслуживает - Высшего Судию такого же, как он сам.
- Неплохая теологическая идея, - заметил я. - Оказываешься лицом к лицу с самим
собой. Думаешь, ты найдешь его?
- Спасителя? Конечно, найду. Если кончатся деньги, я вернусь домой, подзаработаю и
снова отправлюсь искать. Он должен где-то быть. Зебра так сказала. И Фома в моей голове
помнит, что Иисус был здесь совсем недавно. И знает, что он должен вернуться. Они все так
радовались, так готовились к встрече. Встрече жениха. Они, черт побери, так веселились, Фил,
такие жизнерадостные и возбужденные, носились туда-сюда. Они выбежали из Черной
Железной Тюрьмы и все смеялись и смеялись. И они взорвали ее к хренам, Фил, взорвали
долбаную тюрьму. Взорвали и убежали прочь... бежали и смеялись и совершенно счастливы. И
я был одним из них.
- И снова будешь, - сказал я.
- Буду, - кивнул Жирный, - когда найду его. А пока не найду - не буду. Не могу
быть, другого не дано. - Он остановился на тротуаре, руки в карманах. - Я тоскую по нему,
Фил, охрененно тоскую. Я хочу быть с ним, хочу почувствовать, как он обнимает меня. Я видел
его - ну, в некотором роде - и хочу увидеть снова. Эта любовь, тепло... эта радость той его
части, которая есть я, оттого, что он видит меня, оттого, что он - я, от узнавания. Он узнал
меня.
- Да, - пробормотал я.
- Никто не понимает, каково это - увидеть его, а потом больше не видеть. Уже почти
пять лет, пять лет... чего? - Он взмахнул руками. - А что было до того?
- Ты найдешь его, - сказал я.
- Я должен, - ответил Жирный, - иначе я умру. И ты тоже, Фил. И мы оба знаем это.
Глава рыцарей Грааля, Амфортас, получил неисцелимую рану. Клингзор ранил его тем
самым копьем, которым был ранен Христос на кресте. Позже, когда Клингзор метнул копье в
Парсифаля, "простец святой" останавливает копье в воздухе, а потом в воздухе же чертит им
крестное знамение, после чего и Клингзор, и его замок исчезают. Они и не были здесь, являясь
лишь иллюзией, наложением, которое греки называют dokos , а индийцы "покровом майи".
Нет такого, чего не смог бы сделать Парсифаль. В финале оперы Парсифаль прикасается
копьем к ране Амфортаса, и тот исцеляется. Амфортас, который мечтал лишь о смерти. А
потом повторяются таинственные слова, которых я не понимаю, хотя и читаю по-немецки:
Gessen sei dein Leiden, Das Mitleits huchste Kraft, Und reinsten Wissens Macht Denn
zagen Toren gab!
Это один из ключей к истории о Парсифале, "святом простеце", уничтожающем иллюзию
Клингзора и исцеляющем Амфортаса. Что это значит?
Блаженство то страданье,
Что робкому глупцу
Дало познанья свет
И состраданья мощь!
Понятия не имею, что это значит. Однако знаю, что в нашем случае "простец святой" -
Жирный Лошадник - сам страдает от неисцелимой раны. Хорошо, рана нанесена копьем,
которое вонзили в бок Спасителю, и только это же самое копье может ее - рану - исцелить. В
опере после исцеления Амфортаса наконец открывается рака (она была закрыта в течение
долгого-долгого времени), и является Грааль, и в этот самый миг небесные голоса затягивают:
Erlosung dem Erloser!
Что очень странно, поскольку означает:
Спаситель, днесь спасенный!
Другими словами, Христос спас сам себя. Для этого существует специальный термин: "
Salvator salvandus ". "Спасенный спаситель".
Факт, что по мере выполнения своей задачи посланник вечности сам претерпевает
множество инкарнаций и космическое одиночество, вместе с тем фактом, что он - по крайней
мере в иранской мифологии - в некотором смысле есть те, кого он призывает (некогда
утерянные части Единого Божественного), дают толчок к появлению теории о "спасенном
спасителе" ( salvatorsalvandus ).
Мой источник весьма уважаем: "Энциклопедия философии", издательство "Макмиллан",
Нью-Йорк, 1967 год, статья "Гностицизм".
Я пытаюсь понять, как все это применимо к Жирному. Что за "состраданья мощь"? Как
состраданье способно исцелить рану? И не становится ли таким образом Жирный самим
Спасителем - спасенным спасителем? Похоже, именно об этом и толкует Вагнер. Идея
спасителя происходит из гностицизма. Как она попала в "Парсифаль"?
Может, пускаясь на поиски Спасителя, Жирный искал самого себя? Чтобы излечить рану,
нанесенную сначала смертью Глории, а потом и Шерри? Но что тогда в нашем мире можно
считать аналогом каменной твердыни Клингзора?
То, что Жирный называет Империей?
Черная Железная Тюрьма?
Является ли Империя, которая "бессмертна", иллюзией?
Вот при каких словах Парсифаля каменный замок - и сам Клингзор - исчезает:
Mit diesem Zeichen bann' Ich deinen Zauber. Священный знак сражает злые чары.
Знак, само собой, крест. Спаситель, о котором толкует Жирный, - это, как мы уже
выяснили, сам Жирный. Зебра представляет собой все "я", расположенные вдоль оси времени и
расслоенные на супер - или транстемпоральные "я"; бессмертные, они собираются вместе,
чтобы спасти Жирного.
Впрочем, я не отважусь сказать Жирному, что он ищет сам себя. Он к такому пока не
готов, поскольку, как и все мы, жаждет обрести спасителя извне.
"Состраданья мощь" - полная чушь. Никакой мощи у сострадания нет. Жирный дико
сострадал Глории, а потом Шерри, и ничегошеньки из этого не произошло. Чего-то явно
недоставало. Чувство, знакомое многим, тем, кому приходилось беспомощно смотреть на
больного или умирающего человека, или на больное или умирающее животное, ощущать
ужасное сострадание, всепоглощающее сострадание, и сознавать, что сострадание это, как бы
сильно оно ни было, - совершенно бесполезно.
Рану залечило что-то другое.
Для нас с Кевином и Дэвидом рана Жирного была делом серьезным, рана, которую нельзя
исцелить, а сделать это следовало во что бы то ни стало. И способ мы знали: Жирному
необходимо найти Спасителя. Вот только произойдет ли в будущем такое чудо, когда Жирный
придет в себя, осознает, что он и есть Спаситель, и автоматически исцелится?
Ставить на это не рекомендую. Я бы не стал.
"Парсифаль" - одно из тех хитромудрых произведений, что вызывают в вас
субъективное чувство, будто вы что-то из него почерпнули, что-то ценное, а может, и
бесценное. Однако при ближайшем рассмотрении вы внезапно чешете в затылке и говорите:
- Погодите-ка, да ведь тут нет никакого смысла.
Я так и вижу Рихарда Вагнера, как он подходит к вратам Рая.
- Вы должны пустить меня, - заявляет он. - Я написал "Парсифаля". Там есть о
Граале, о Христе, о страдании, сострадании и исцелении. Разве нет?
На что следует ответ:
- Ну, мы почитали и не нашли там никакого смысла.
Бац! Ворота захлопнуты.
Вагнер прав, и они там, за воротами, тоже правы.
Вот такая очередная китайская ловушка.
А может, я чего-то недопонял. Мы имеем дело с дзенским парадоксом. То, что лишено
смысла, имеет больше всего смысла. Тут я, ничтоже сумняшеся, лезу в высшие сферы и
начинаю использовать аристотелеву логику. Любой предмет либо "А", либо не "А" (Закон
исключенного среднего). Каждый знает, что логика Аристотеля - полная чушь. Я хочу сказать,
что...
Будь тут Кевин, он бы уже начал свое "ля-ля-ля". Он всегда начинает нести ахинею, когда
Жирный зачитывает из своей экзегезы. Кевин не видит в мудрствованиях никакого смысла. И
он прав - если рассмотреть мое бесконечное "ля-ля-ля" в попытках разобраться, как Жирный
Лошадник собирается исцелить - спасти - Жирного Лошадника, то от этого "ля-ля-ля" нет
никакого толку. Потому что Жирного спасти невозможно. Если бы хоть Шерри поправилась,
тогда сгладилась бы горечь от потери Глории. Но Шерри умерла.
Из-за смерти Глории Жирный принял сорок девять таблеток отравы, а мы ждем, что он
расправит плечи, отыщет Спасителя (какого Спасителя?) и исцелится. Исцелится от раны,
которая еще до смерти Шерри едва не стала для Жирного смертельной. А нынче и Жирного
Лошадника, можно сказать, нет. Осталась только рана.
Жирный Лошадник мертв. Утянут в могилу двумя зловредными бабами. Утянут, потому
что он болван. Еще одна бессмысленная идея из "Парсифаля", идея, что быть идиотом - очень
хорошо. Почему? В "Парсифале" страдания дают идиоту "познанья свет".
Как? Почему? Объясните, ради Бога!
Пожалуйста, объясните мне, чего такого хорошего страдания Глории и страдания Шерри
принесли Жирному, или хоть кому-нибудь или чему-нибудь? Все это вранье! Злобное вранье!
Страдания должны быть уничтожены.
Справедливости ради должен признать, что Парсифаль сделал это, исцелив рану, -
Амфортас перестал страдать.
В действительности нам требуется врач, а не копье. Вот вам сорок пятый отрывок из
трактата Жирного:
45. Когда мне было видение Христа, я сказал ему: "Мы нуждаемся в медицинской
помощи". В видении присутствовал безумный создатель, который разрушил то, что
создал, без всякой цели, так сказать, иррационально. Это больная черта Единого
Разума, и Христос - наша единственная надежда, поскольку Асклепия мы позвать
уже не можем. Асклепий пришел до Христа, и он оживлял людей, за что Зевс заставил
Циклопа убить его при помощи молнии. Христос тоже был убит за свои деяния, ведь
и он воскрешал людей. Элия воскресил самого Христа.
"Империя бессмертна"
46. Врач несколько раз приходил к нам под разными именами. Но мы так и не
исцелились, поскольку Империя всегда распознавала и вышвыривала врача. На сей
раз он уничтожит Империю при помощи фагоцитоза.
Зачастую в экзегезе Жирного больше смысла, чем в "Парсифале". Жирный рассматривает
вселенную как живой организм, в который проникла токсичная частица. Эта частица состоит из
тяжелого металла, она укоренилась в организме вселенной и отравляет ее. Вселенная
вырабатывает фагоцит. Это Христос. Фагоцит окружает токсичную металлическую частицу -
Черную Железную Тюрьму - и начинает разрушать ее.
41. Империя есть воплощение, кодификация помешательства. Она безумна и
насильно навязывает безумие нам, поскольку насильственна по самой своей природе.
42. Бороться с Империей - значит быть зараженным ее безумием. Парадокс: кто
победит сегмент Империи, становится самой Империей; она пролиферирует, подобно
вирусу, навязывая собственную форму своим врагам. Таким образом, Империя
превращается в своих врагов.
43. Против Империи выступает живая информация - плазмат или врач,
известный нам под именем Святого Духа, то есть бестелесного Христа. Итак,
существуют две противоположности - темная (Империя) и светлая (плазмат). В
конце концов Единый Разум отдаст победу плазмату. Каждый из нас умрет или
выживет в зависимости от того, на чьей он стороне и что делает. В конце концов в
человеке один из компонентов вселенной берет верх. Заратустра знал об этом,
поскольку его проинформировал Высший Разум. Он стал первым спасителем
(Жирный упустил Будду. Возможно, он просто не понимает, что такое Будда). Всего
спасителей было четыре. Пятый вот-вот должен родиться, и он будет отличен от
остальных - он воцарится и будет судить нас.
По-моему, как бы ни изощрялся Кевин в своих издевках над трактатом, Жирный явно
наткнулся на что-то важное. Он увидел в действии космический фагоцитоз, в котором каждый
человек участвует в той или иной степени. Токсичная металлическая частица есть в каждом из
нас: "Что наверху (макрокосм), то и внизу (микрокосм или человек)". Мы все ранены, и всем
нам требуется врач - Элия для евреев, Асклепий для греков, Христос для христиан, Заратустра
для гностиков, последователей Мани и так далее.
Мы умираем, потому что рождены больными - рождены с металлической занозой внутри
нас. Мы ранены, как и Амфортас. А когда исцелимся, то станем бессмертными. Мы и были
бессмертными, пока металлическая заноза не вонзилась в макрокосм и, соответственно, в
каждую из форм микрокосма, то есть во все живое.
Представьте кошку, дремлющую у вас на коленях. Она тоже ранена, только рана пока не
видна. Как и Шерри, что-то пожирает ее изнутри. Хотите поспорить? Разложите кошку на
временной оси, и в конце получите труп. И тут вдруг случается чудо - невидимый врач
оживляет кошку.
Так все живет лишь одно мгновение и спешит навстречу смерти. Растение и
насекомое умирают вместе с летом, животное и человек существуют недолго, -
смерть косит неустанно. И тем не менее, словно бы участь мира была иная, в каждую
минуту все находится на своем месте, все налицо, как будто ничего не умирало и не
умирает... Это - бессмертие во времени. Благодаря ему, вопреки тысячелетиям
смерти и тления, еще ничего не погибло, ни один атом материи и, еще того меньше,
ни одна доля той внутренней сущности, которая является нам в качестве природы.
Поэтому в каждое мгновение нам можно радостно воскликнуть: "На зло времени,
смерти и тлению мы все еще вместе живем!"
(А. Шопенгауэр. "Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего
существа")
Шопенгауэр где-то писал, что когда вы видите кошку, играющую во дворе, - это та же
самая кошка, которая играла три тысячи лет тому назад. Вот что встретил Жирный в Фоме, в
трехглазых людях, а особенно в Зебре, у которой нет физического тела. Древние по этому
поводу говорили, что если каждое живое существо действительно умирает - как кажется на
первый взгляд, - то, значит, жизнь постоянно утекает из вселенной, из бытия. А в таком
случае когда-то она должна утечь вся. Однако такого не происходит, следовательно, жизнь
каким-то образом не превращается в смерть.
Жирный умер вместе с Глорией и Шерри, однако Жирный продолжал жить, как и
Спаситель, на поиски которого он собирался отправиться.
У "Оды" Вордсворта есть подзаголовок "Предчувствие бессмертия в воспоминаниях
раннего детства". В случае Жирного "предчувствие бессмертия" происходило из воспоминаний
о будущей жизни.
Вдобавок Жирный не смог написать ни одного мало-мальски приличного стихотворения,
как ни пытался. Ему нравилась "Ода" Вордсворта, и он надеялся, что сможет создать нечто
столь же замечательное. Увы.
Так или иначе, все мысли Жирного были о предстоящем путешествии. Мысли эти были о
чем-то особенном, и однажды он отправился в "Бюро всемирных путешествий" (филиал в
Санта-Ане), чтобы пообщаться с дамочкой за стойкой - с дамочкой и ее компьютерным
терминалом.
- Да, мы можем отправить вас в Китай неторопливым теплоходом, - жизнерадостно
сообщила дамочка.
- Как насчет быстрого самолета? - поинтересовался Жирный.
- Хотите подлечиться в Китае? - спросила дамочка. Жирного вопрос удивил.
- Из западных стран многие летят в Китай за медицинскими услугами, - сказала
дамочка. - Даже из Швеции. Цены на медицину в Китае невероятно низкие... впрочем, вам
это, должно быть, и так известно. Знаете, там некоторые серьезные хирургические операции
стоят долларов тридцать.
Жизнерадостно улыбаясь, она принялась перелистывать буклеты.
- Ага, - сказал Жирный.
- Таким образом можно уменьшить ваши налоги, - доверительно улыбнулась
дамочка. - Видите, "Всемирные путешествия" заботятся о вас.
Ирония данного факта поразила Жирного: он, который ищет пятого Спасителя, не обязан
упоминать об этом в налоговой декларации.
Когда вечером к нему заглянул Кевин, Жирный поделился последними впечатлениями,
ожидая, что тот тоже будет поражен.
У Кевина, однако, было другое на уме. Загадочным тоном он проговорил:
- Как насчет того, чтобы завтра вечером сходить в кино?
- А что за фильм?
Жирный уловил в голосе друга какой-то подтекст. Кевин что-то затевал, но он никогда не
выкладывал все начистоту.
- Научно-фантастический, - ответил Кевин, не добавив больше ни слова.
- Ладно, - согласился Жирный.
На следующий вечер он, я и Кевин ехали по Тастин-авеню к маленькому кинотеатрику.
Поскольку Кевин с Жирным собирались смотреть научную фантастику, я решил
присоединиться к ним по профессиональным соображениям.
Пока Кевин парковал свою "хонду", мы увидели афишу.
- "ВАЛИС", - прочитал Жирный. - С участием "Матушки Гусыни". Что такое
"Матушка Гусыня"?
- Рок-группа, - сказал я.
Я был раздосадован - кажется, это вовсе не то, что мне нравится. У Кевина странные
вкусы и насчет кино, и насчет музыки, а сегодня, похоже, он решил объединить их.
- Я его видел, - загадочно проговорил Кевин. - Положитесь на меня, вы не будете
разочарованы.
- Ты видел фильм? - спросил Жирный. - И собираешься смотреть еще раз?
- Положитесь на меня, - повторил Кевин.
Заняв места в зальчике кинотеатра, мы обратили внимание, что зрители - в основном
подростки.
- "Матушка Гусыня" - это Эрик Лэмптон, - сообщил Кевин. - Он написал сценарий
и играет главную роль.
- И поет? - поинтересовался я.
- Не-а, - ответил Кевин.
Больше он ничего не добавил. Наступила тишина.
- Зачем мы здесь? - спросил Жирный. Кевин глянул на него, но ничего не ответил.
- Это что-то вроде твоей тошнотной пластинки? - продолжал Жирный.
Однажды, когда Жирный особо страдал от депрессии, Кевин принес ему альбом, который,
как он уверял, мгновенно поднимет Лошаднику настроение. Жирный надел свои
электростатические наушники "Стакс" и завел пластинку. Там оказалась запись чьей-то
блевоты.
- Не-а, - ответил Кевин.
Лампы погасли, подростки сидели тихо, и на экране появились титры.
- Тебе говорит что-нибудь имя Брент Мини? - спросил Кевин. - Он написал музыку.
Мини работает с создаваемыми компьютером рандомизированными звуками. Так называемая
синхроническая музыка. Выпустил три альбома. Два последних у меня есть, а вот первый никак
не найти.
- Значит, штука серьезная? - поинтересовался Жирный.
- Просто смотри, - ответил Кевин. Зазвучали электронные шумы.
- Господи! - с отвращением проговорил я.
На экране появилась громадная цветная клякса; камера наезжала на нее. Низкобюджетная
фантастическая поделка, сказал я себе. Из-за таких и у всего жанра паршивая репутация.
Действие началось внезапно: мгновенно исчезли титры, появилось открытое поле,
опаленное, коричневое, с редкими кустиками тут и там. Ну, сказал я себе, вот вам и сцена
действия.
Джип с двумя военными мчался по полю. Затем через все небо что-то сверкнуло.
- Похоже на метеор, капитан, - сказал один из военных.
- Верно, - задумчиво произнес второй. - Но лучше убедиться.
Я здорово ошибся.
Фильм "ВАЛИС" рассказывает о расположенной в Бербанке маленькой
звукозаписывающей фирме "Меритон рекордс", которой владеет гений по части электроники
Николас Брейди. Время действия - судя по автомобилям и рок-музыке: предположительно,
конец шестидесятых - начало семидесятых, хотя имеются странные несоответствия.
Например, Ричард Никсон, похоже, вообще не существует. Президент Соединенных Штатов
носит имя Феррис Ф. Фримонт, и он очень популярен. В первой части фильма постоянно
мелькают отрывки теленовостей, посвященные кампании по перевыборам Ферриса Фримонта.
Матушка Гусыня собственной персоной - реальная рок-звезда, которую в реальной
жизни сравнивают с Боуи, Заппой и Элисом Купером, - в фильме предстает автором песен,
который подсел на наркоту. Короче, явный неудачник. Только то, что Брейди продолжает
платить ему, позволяет Гусыне выжить. У Гусыни привлекательная, очень коротко стриженая
жена - эта женщина выглядит совершенно неземной со своей почти лысой головой и
огромными сияющими глазами.
В фильме Брейди строит планы насчет Линды, жены Гусыни (в кино по какой-то причине
Гусыня использует свое настоящее имя - Эрик Лэмптон, так что дальше будем говорить о
маргиналах-Лэмптонах).
Линда Лэмптон не настоящая, это выясняется довольно скоро. У меня создалось
впечатление, что Брейди помимо того, что электронный гений, к тому же еще тот сукин сын. У
него есть лазерная система, передающая информацию - так сказать, различные музыкальные
каналы - в какой-то миксер, подобного которому не существует в реальности. Проклятая
штуковина словно крепость - Брейди и на самом деле входит в нее через дверь и там, внутри,
купается в лазерных лучах, которые преобразовывает в звуки, используя в качестве
преобразователя собственный мозг.
В одной сцене Линда Лэмптон раздевается. У нее отсутствуют половые органы.
Самая дикая вещь, какую мы с Жирным когда-либо видели.
Брейди тем временем продолжает обхаживать Линду, не подозревая, что сделать-то с ней
он ничего не сможет по причинам чисто анатомическим. Это веселит Матушку Гусыню -
Эрика Лэмптона, который продолжает ширяться и писать дерьмовые песни. Вскоре становится
очевидно, что его мозги выжжены. Сам он, впрочем, об этом не догадывается.
Николас Брейди совершает какие-то загадочные маневры, так как надеется при помощи
своей крепости-миксера лазером стереть Эрика Лэмптона с лица земли и со спокойной душой
оттрахать Линду Лэмптон, у которой на самом деле отсутствуют половые органы.
Периодически наплывами появляется Феррис Фримонт, озадачивая зрителя тем, что
становится все больше и больше похож на Брейди. Брейди, в свою очередь, постепенно
превращается во Фримонта. Мы видим Брейди, занятого какими-то важными делами, судя по
всему - государственными. Вокруг него бродят с бокалами иностранные дипломаты, а на
заднем плане не утихает низкий бормочущий звук - электронный звук, напоминающий те, что
рождаются в миксере Брейди.
Я ничегошеньки не понял.
- Ты что-нибудь понимаешь? - шепотом спросил я Жирного.
- Господи, нет, - ответил он.
Заманив Эрика Лэмптона в миксер, Брейди вставляет в аппарат странную черную кассету
и лупит по кнопкам. Зрители видят, как голова Лэмптона взрывается, буквально взрывается, вот
только вместо мозгов оттуда во всех направлениях разлетаются крошечные электронные
детали. Тут в миксер входит Линда Лэмптон, входит прямо сквозь стену, что-то делает с
предметом, который она принесла с собой, а потом Эрик Лэмптон несется обратно во времени.
Электронные компоненты влетают обратно в его голову, голова вновь становится целой.
Брейди в это время, шатаясь, выходит из здания "Меритон рекордс", глаза его вылезают из
орбит...
Переход: Линда Лэмптон собирает своего мужа в единое целое в недрах
миксера-крепости. Эрик Лэмптон открывает рот, и оттуда раздается голос Ферриса Ф.
Фримонта. Линда в смятении отшатывается.
Переход: Белый дом; Феррис Фримонт, он теперь не похож на Николаса Брейди, он
восстановил свою внешность.
- Я хочу, чтобы Брейди был устранен, - мрачно говорит Фримонт, - немедленно.
Двое мужчин в обтягивающей черной униформе, с футуристического вида оружием в
руках, молча кивают.
Переход: Брейди торопливо бежит через парковку к своему автомобилю, дела у него -
хуже некуда. Камера перемещается на крышу дома, где двое в черных обтягивающих костюмах
наблюдают за Брейди в перекрестье оптического прицела. Брейди садится в машину и пытается
завести мотор.
Наплыв: толпы молоденьких девушек в красно-сине-белой форме группы поддержки. Но
это не группа поддержки, они скандируют:
- Убей Брейди! Убей Брейди!
Рапид: мужчины в черном стреляют. В то же мгновение Эрик Лэмптон оказывается у
дверей "Меритон рекордс". Крупный план его лица; глаза Лэмптона с
...Закладка в соц.сетях
