Жанр: Научная фантастика
Год дракона
...я. С вашего позволения, пан Данек и пани Елена...
- Конечно, ваше величество, - едва ли не хором ответили Майзель с Еленой.
Кивнув и улыбнувшись им на прощание, королева покинула библиотеку. Проводив ее
взглядом, Майзель мягко и хищно, - надо же, как он двигается, подумала Елена, обалдеть
можно, - снова повернулся к Елене лицом:
- Я полагаю, нам нет нужды играть в прятки, пани Елена. Их величества попросили меня
встретиться с вами. Я согласился, хотя это и противоречит моим правилам. Если хотите, мы
можем поехать прямо сейчас ко мне в офис и продолжить беседу там. Я нахожу королевский
дворец не слишком подходящим для этого местом. Итак?
- Согласна. Ведите, я плохо здесь ориентируюсь. А вы?
- Я везде как дома. Прошу, - Майзель галантно отставил локоть, приглашая Елену взять
его под руку.
Поколебавшись секунду, Елена воспользовалась приглашением, и Майзель повел ее к
выходу.
Они вышли из парадного. Его машина стояла прямо перед ступеньками. Елена поняла, что
это его машина, только когда он открыл дверцу, приглашая ее присесть внутрь. Этот
грациозно-бесшумный на вид, хотя и огромный при этом, как танк, с непонятным образом
закрепленным на крыше агрегатом из зализанно-обтекаемых полицейских мигалок, на четырех
гигантских колесах, с зеркально-непрозрачными стеклами снаряд для передвижения из точки А
в точку Б соответствовал своему хозяину так, что Елена усмехнулась:
- А вот и дракономобиль...
- Мне тоже нравится, - кивнул Майзель и сделал рукой приглашающий жест: - Прошу
вас, дорогая.
Внутри Елену ждало удивление, смешанное едва ли не с разочарованием:
комбинированный кожаный салон, очень добротно сделанный, - не роскошно, а именно
добротно, и никаких шедевров мастеров-краснодеревщиков или ювелиров. Мягкая
голубовато-белая подсветка приборов, светящиеся красные стрелки, полированные титановые
вставки в "торпеде" и дверях, - красиво, изысканно, но не вызывающе.
- Я видела это на улицах... Я думала, это что-нибудь из службы сопровождения
королевских выездов...
- Пушка, - Майзель с любовью, поразившей Елену, огладил ладонями рулевое
колесо. - Одно из немногих удовольствий, которые я могу, хочу и люблю позволять себе -
это прохватить с ветерком...
- Ну да. Какой же русский не любит быстрой езды, - даже не путаясь в ударениях,
по-русски сказала Елена.
- Ах вы, колючка, - усмехнулся Майзель. - Все-то вам известно...
ПРАГА, "GOLEM INTERWORLD PLAZA". ИЮНЬ
Они проехали по затихающему с окончанием дня городу, нырнули внутрь необъятного
здания. Майзель припарковал машину в огромном пустом гараже, помог Елене выйти и
направился с ней к лифту, который открывался только его рукой и вел прямо к нему в
приемную.
Он помог Елене снять плащ и жестом пригласил ее вглубь кабинета. Она направилась к
мягкому углу, непроизвольно оглядываясь, пытаясь увидеть границы помещения, окутанного
изысканной игрой света и теней.
- Что? Великоват? - усмехнулся Майзель.
- Да нет... По Сеньке шапка, наверное, - усмехнулась в ответ Елена. - Ах да,
простите. Я совсем забыла поблагодарить Вас за то, что Вы согласились на беседу со мной,
невзирая на всем известную нелюбовь к журналистам...
- Пожалуйста. А кто вам сказал, что я не люблю журналистов?
- Хорошо. Сформулируем это иначе - вы тщательно избегаете контактов с
журналистами...
- Это же совсем другая разница, моя дорогая, - Опять эта усмешка, подумала Елена,
смотри, всезнайка какой... - Дьявол прячется в деталях, не правда ли? И потом, журналист
журналисту - рознь... Да, я действительно избегаю любых журналистов. Мне пришлось в
начале моих многотрудных взаимоотношений с прессой настоять на собственной модели
работы с масс-медиа. Эта модель очень проста: я использую масс-медиа по своему усмотрению
и в своих целях, а масс-медиа меня - нет... Фигурантам следовало однозначно уяснить, что я
не являюсь субъектом глобальной игры пресса версус знаменитости "поймай меня, если
сможешь". Для этого пришлось разорить несколько медиа-компаний и прострелить несколько
коленных чашечек и даже черепов... Но в итоге все, кажется, поняли, что я не шучу. И моя
настойчивость - вовсе не результат некоей трансцендентной злобности и неуважения к
свободе слова. Просто мои жизнь и деятельность не терпят суеты и огласки.
- Наслышана, - Елена тоже усмехнулась.
- Чудесно. Видите ли, дорогая, - свобода слова и информации не могут быть сами по
себе священными коровами. Это миф. Священных коров нужно резать, жарить и с большим
аппетитом кушать, иначе всем нам придет конец... Но это так, к слову. Информация и свобода
ее распространения обязательно должны быть ограничены. Идея о том, что все люди равны в
праве получать и распространять информацию, вредна и разрушительна. Как вы полагаете,
пани Елена, - наши противники, в том числе и террористы, - читают газеты, смотрят
телевизор, имеют возможность выходить в Интернет?
- Что за глупый вопрос?!
- Это не глупый вопрос. Это вопрос, который должен заставить задуматься.
- Меня?!
- Не только.
- Задуматься о чем? Или над чем?
- Над тем, что такое информация? Свобода слова? Они нужны для чего-то или
представляют собой некую самоцель, чистое искусство?
- Разумеется, не самоцель. Если мы не говорим о желтой прессе. Это инструмент
общественного контроля.
- Контроля чего?
- Ваших международных авантюр, например.
- Нет, минуточку. К международным авантюрам мы еще вернемся. То есть вы согласны,
что информацию, находящуюся в открытом доступе, могут получить все желающие?
- Да. Согласна. Мы договорились. Дальше.
- А как вам, например, вот такой перл... - Майзель подошел к столу и включил один из
экранов. - Где это тут... А, вот: "Из конфиденциальных источников в отделе по борьбе с
терроризмом нашему корреспонденту стало известно, что отдел располагает достоверной
информацией о подготовке нападения группы Нассы Насри... бла-бла... с применением
взрывчатки производства неважно... на вокзал Виктории в Лондоне... Нападение
запланировано на середину июля..." Чудненько, не правда ли?
- Что вас так разозлило в этом сообщении?
- То, что в нем ничего не говорится по делу. По существу. Знаете, как выглядело бы
сообщение на ту же тему при нормальном положении вещей?
- Интересно.
- Примерно так. Вчера силами безопасности уничтожена террористическая группировка
Нассы Насри, планировавшая взрыв вокзала в городе эн. И все. Не "стало известно", а
уничтожена. Вместе с Насри и его взрывчаткой, планами, Коранами и прочим дерьмом. А
знаете, почему это сообщение в "Санди Таймс" выглядит так убого? Потому что несчастный
отдел по борьбе с терроризмом вместо уничтожения террористов должен писать бумажки для
парламентских комитетов и правозащитников. И таким вот идиотским способом - "смотри,
Насри, мы тебя засекли!" - они вынуждены бороться с террором. Что, по-вашему, предпримет
этот подонок, прочтя заметку?
- Откажется от своего плана.
- Ошибка. То есть хуже, чем преступление, как говорит его величество. Он его
перенесет. Во времени и в пространстве. И станет осторожнее. И его удар будет сильнее того,
который удалось предотвратить... А мы действуем совершенно не так. Мы сначала уничтожаем
всю эту нежить, а потом сообщаем вам об этом. А как вам вот это: "В секретном докладе "О
разведывательной деятельности", представленном вчера в Конгрессе, утверждается, что
нападение, совершенное исламистами на здание Биржи в Нью-Йорке и закончившееся столь
трагично, стало результатом вопиющей раскоординированности в деятельности федеральных
спецслужб..."
- Это на самом деле не так?
- Это так, - кивнул Майзель. - И это - настоящий ужас, дорогая. Во-первых, потому,
что вся эта нежить, читая эти перлы, радостно потирает ручонки: ага, эти гяуры - просто
кретины, еще немного, еще несколько ударов - и победа у нас в руках. Во-вторых, потому что
эта самая раскоординированность возможна лишь при условии и наличии столь сложной и
разветвленной системы демократического представительства. При слабой власти. Пока у
демократии нет внешнего врага, все чудесно. А когда он появился, начались проблемы. А мы
нашли выход. На войне невозможна демократия. Армией руководит не стадо митингующих
болтунов, а главнокомандующий, которому подчиняются все, в том числе разведка,
военно-полевые суды, подразделение исполнения приговоров и дисциплинарные батальоны. А
также тыловые подразделения. Кто не понял - лоб зеленкой. Только так это работает.
- То есть вы числите себя в состоянии войны.
- Обязательно.
- То-то наш обожаемый монарх не расстается с гвардейским мундиром, - Елена
усмехнулась. - Огласите, пожалуйста, список ваших врагов, если вас не затруднит.
- Нисколько не затруднит. Исламские, или, правильнее, исламистские, фанатики и их
союзники, в том числе голод, нищета и болезни, тупоголовые зажравшиеся руководители
транснациональных монополий из тех, до кого мы пока не добрались, вся эта шваль,
заседающая в давосах и женевах, международные валютные фонды и всемирные банки,
регулярно пытающиеся устроить из нашего мира либертарианский парадиз для толстосумов и
гламурчиков, их вольные, а так же невольные помощники. С последними мы обходимся
исключительно бережно, поскольку из них могут получиться наши помощники. А со всеми
остальными мы поступаем по законам военного времени.
- Здорово. И как вы собираетесь заставить меня поверить в ваш манифест?
- Делом, дорогая. Исключительно делом. Ну, и словом тоже - совсем чуть-чуть,
комментируя, так сказать, представляемое пред ваши ясные очи.
- Вы хотите сказать, что ваши международные авантюры являются результатом
воплощения в жизнь вашего манифеста?
- Какой потрясающий прогресс во взглядах, пани Елена. Вы меня радуете.
- Для чего тогда такая первобытная жестокость?
- Первобытная?
- А зашитые в свиные шкуры и сбрасываемые на съедение акулам тела расстрелянных -
это что, торжество гуманизма?!
- Это война, пани Елена. На войне проводятся не только войсковые операции, но и
деморализующие противника мероприятия. Потому что наш противник вовсе не исповедует
традиционные для нас правила ведения войн, а ведет их по своим, пытаясь навязать их и нам
тоже. Для того, чтобы помешать ему, мы делаем то, что мы делаем, нравится это нам с вами или
нет. Война диктует определенную логику поведения, и вечно увиливать от нее не получается. И
потом, наши, как вы выражаетесь, авантюры можно пересчитать по пальцам. В отличие от
Америки, мы не ввязываемся в полсотни региональных конфликтов одновременно, а работаем
последовательно. И не пытаемся усадить парламент там, где его по определению быть не
может, а предпочитаем нашего сукиного сына, которого поддерживать куда легче, чем
парламентаристскую жертву демократического аборта, для охраны которой приходится
содержать многотысячные армейские контингенты. И возить домой наших мальчиков и девочек
в цинковых ящиках.
- Так не лезьте туда, - пожала плечами Елена, - и не придется никого возить...
- И как долго у вас получится отсидеться?
- Я не отсиживаюсь.
- Я вовсе не имею в виду лично вас, пани Елена. К вам у меня как раз нет претензий...
- Премного благодарна.
- Пожалуйста, - Майзель улыбнулся. - Вы всегда так колетесь?
- По мере сил. Вам неуютно?
- Мне? Мне вполне комфортно.
- Врете.
- Нет, - он снова улыбнулся и повторил: - Нет, пани Елена. Меня ваша ежиковатость
не пугает и даже не мешает мне. Если вы еще будете столь любезны не перебивать меня, когда
я разворачиваю перед вами свой павлиний хвост во всем его великолепии...
- Ну, тогда вам будет слишком легко. Это нечестно. Так что вы хотели сказать про
отсиживающихся в кустах?
- Только то, что отсидеться не получится. Придут, выволокут из теплой мягкой
кроватки, приставят к голове автомат и скажут: или кричи "нет Б-га, кроме Аллаха, и Магомет
- пророк Его", или сдохни, неверный, собака. И скажет это вовсе не какой-нибудь
благолепный исусик вроде так горячо любимого вами профессора Зохели или великого Бутия
, а чумазый талиб, накурившийся анаши и науськанный муллой Омаром. А ваши Зохели и
Бутий будут помалкивать в тряпочку, потому что их все равно никто не станет слушать, потому
что у них не горят глаза, как у аз-Заркави или Хомейни...
Или у тебя, подумала Елена.
- Вы знаете Бутия и Зохели?
- Обязательно, - зло сказал Майзель. - Я не читал их коранистики, тем более в
подлинниках, у меня нет на это ни времени, ни терпения...
- Но вам докладывали.
- Да. Мне докладывали. У нас первоклассные спецслужбы, пани Елена. И они довольно
редко проваливаются, к нашему счастью.
- Почему все остальные проваливаются, причем с завидным постоянством и
оглушительным треском, а ваши нет?
- Почти нет. И они не только мои, но и ваши. Хотите вы этого или сопротивляетесь изо
всех сил. Потому что мы не являемся их частью, а контролируем их. Мы их, а не они нас.
Потому что у них есть внешний враг, а не внутренний, от которого нужно защищать всех, -
государство, нацию, монархию, бизнес, самих себя. Потому что мы заставляем их учиться и
работать. Потому что мы не натравливаем их на вас и ваших друзей. Или вы этого не
чувствуете?! Потому что требуем реальных результатов, а не победных реляций. Потому что
это не охранки и не ассоциации стукачей в трауре, а Спецслужбы. С большой буквы.
- Я вас разозлила. Это меня не радует, но мне интересно, чем именно.
- Да? Что, заметно?
- Очень, - Елена кивнула и улыбнулась. - Чем?
- Подозрением в примитивности и неосведомленности. И тем, что отрицаете результаты
нашей работы. Они могут вам не нравиться, но отрицать их вы не смеете, потому что это
недостойно вас, пани Елена.
- Извините.
- Что?!
- Я прошу у вас прощения. Разумеется, вы не примитивны и отлично осведомлены. И
результаты у вас потрясающие. Хотя я полагаю, они были бы еще более потрясающими, если
бы вы были политическими деятелями, а не конспираторами и заговорщиками. Я считаю, что
заговорами и подковерной бульдожьей возней с вылетающими время от времени оттуда
трупами добиться чего-нибудь настоящего и правильного трудно. Если вообще возможно.
- Ну, спасибо. Я вас простил. А насчет трупов из-под ковра... Ну, другой пример.
Представьте себе, что вы узнали: меньше, чем через сутки в столице... ну, скажем, одной из
малоазиатских стран... какие-нибудь чу... террористы взорвут грязную атомную бомбу.
Погибнут сотни людей мгновенно и десятки тысяч умрут в страшных мучениях в течение
ближайших 2-3 лет. Ваши действия? Немедленно проинформировать всех, не так ли?
- А что, есть другие эффективные способы предотвращения подобных катаклизмов?
- Разумеется!
- И какие же?
- А такие. Ваши крики... Ах, простите, объективная и правдивая информация... не
приведут к отказу этих... - Майзель хотел произнести какое-то слово, но явно решил не
употреблять этот термин при Елене, - от попытки совершить задуманное. Напротив. Паника и
несогласованные действия коррумпированных и - или, неважно - неэффективных
госструктур приведут к усугублению последствий трагедии. При условии, что при подобном
цейтноте вам вообще удастся кого-нибудь о чем-нибудь сколько-нибудь членораздельно
проинформировать. Понимаете? Вы стали обладателем очень важной информации.
Информации, которая может убить или спасти тысячи людей. Но у вас нет механизма, который
позволит вам правильно и эффективно, то есть ко всеобщему благу, распорядится этой
информацией.
- Ну да... Я правильно понимаю, к чему вы клоните?
- Обязательно. К тому, что эта и подобная этой информация для вас, как и для многих
миллиардов нормальных людей, вредна. Получив ее, вы начнете суетиться и кричать. И
распугаете мне всю рыбу. Всю охоту мне испортите. Потому что после ваших воплей ублюдки
будут знать, что спецслужбы у них на хвосте, и взорвут вместо одной бомбы - две.
Понимаете? А если вы окажетесь умнее себя самой и промолчите, то мои парни вылетят по
адресу, тихо и эффективно просверлят несколько дырочек в нескольких организмах для
беспрепятственного истечения из них бессмертных душ, после чего обезвредят бомбы, вытрут
кровь и, аккуратно притворив за собой дверь, уберутся восвояси. Проблема в том, что я не могу
надеяться на вашу порядочность и сообразительность. У меня нет на это времени. Совсем.
Поэтому мои решения требуют тишины.
- И часто вам приходится иметь дело с подобной информацией?
- Всегда. Постоянно. Ежесекундно. Изо дня в день на протяжении многих, многих лет. И
если вы думаете, что я не осознаю ответственности, с этим связанной... - Майзель вздохнул и
покачал головой. - Я боюсь, что Вам никогда не понять того страха и напряжения, которое
испытываю я, сталкиваясь ежеминутно с информацией, подобной этой. И я не могу этого
выпустить из поля зрения ни на секунду. Потому что никто не сделает за меня мою работу...
- А вы не бойтесь поделиться ответственностью. Возможно, вам резко полегчает. И вас
перестанет так распирать от собственной сверхценности, как сейчас...
- Дорогая, я вам говорю это вовсе не затем, чтобы вас разжалобить. Я полностью отдаю
себе отчет в том, что никому, в том числе и вам, нет дела до моих истинных чувств и
устремлений. В сущности, мне на это плевать. И если бы это было не так, я проводил бы все
свое время, все 24 часа в сутки, до хрипоты объясняя, что на самом деле я хотел как лучше... К
моему великому счастью, я очень вовремя понял эту проблему и принял меры. То есть теперь
вы не знаете не только почему, но и не имеете ни малейшего преставления о том, где, как и
когда. И увидел я, что это хорошо, и сказал: что выросло, то выросло, - Майзель снова
усмехнулся. - Вот такое вот евангелие от Майзеля, дорогая. Как говорится, не нравится - не
кушайте...
- Вы хотите убедить меня в том, что ваша империя под названием "Golem Interworld", и
наша чудовищная военно-государственная машина, сросшиеся, как сиамские близнецы, - это
такой инструмент Божественного провидения?!
- Да какая же это империя, дорогая моя, побойтесь Б-га! Это просто штаб по
предотвращению катаклизмов. Любого порядка, любого уровня. Конечно, он не на сто
процентов эффективен, но даже Всевышний не создал, как известно, абсолютно безупречно
функционирующих систем со стопроцентным КПД, - и Майзель заговорщически
подмигнул. - Человек привыкает ко всему, дорогая. Поверьте, абсолютно ко всему. В том
числе и к тому, что можно и нужно перебить некоторое конечное количество негодяев для того,
чтобы всем остальным дышалось и жилось чуточку спокойнее. К тому, чтобы отдавать
приказы. И вертеть человеческими судьбами. Единственное, к чему человек не может
привыкнуть, - это жить в постоянном страхе. Человек или умирает от страха, или перестает
бояться. И, чтобы перестать бояться, нужно испытать страх поистине непереносимый. Как у
меня, - Майзель вдруг резко поднялся и подошел к окну, из которого открывался
захватывающий дух вид на весь город целиком. - Ну, довольно, а то что-то я разболтался
сегодня, - он мягко и хищно развернулся снова лицом к Елене. Опять это движение, подумала
она. Сейчас крыльями взмахнет, и... - Вы чего-нибудь спрашивайте, пани Елена, на вопросы
легче отвечать...
Она встретилась с ним взглядом, - кажется, первый раз за всю их беседу и поразилась,
каким обжигающим был этот взгляд. Не выдержав, Елена опустила глаза, - но лишь на
мгновение. И снова посмотрела на Майзеля.
- Ну, хорошо. Вам не кажется, что некоторая известная степень открытости скорее
поможет вам, нежели повредит? Если у вас нет каких-нибудь ужасных скелетов в шкафу.
- То есть?
- Ваши отношения с женщинами, к примеру...
- У меня нет отношений с женщинами, - Майзель сделал ударение на слове
"отношений", и Елене показалось, что она увидела какую-то легкую тень на его породистом
лице. - Вы можете попробовать выяснить это самостоятельно, мешать я вам не стану, но и
помогать не хочу. Только не ждите, что это будет легко...
- Так-таки никаких женщин?
- Вы случайно не на слухи обо мне и королеве намекаете?
- Случайно нет. Не случайно.
- И вы тоже...
- Я - нет. Просто это довольно странно, вы не находите?
- Что?
- Вы много времени проводите в обществе королевской семьи.
- Ну, обязательно. Какая дружба может быть между его величеством и жидовской
мордой...
- Не юродствуйте. Я вовсе не это имела в виду.
- А что же?
- Об этой стороне вашей жизни совершенно ничего не известно. Вы безумно богаты и
при этом свободны. Но... Никаких интрижек, никаких женщин. Это, повторяю, довольно
странно. Даже если вы крайне осторожны, все равно кто-нибудь должен был уже радостно
трезвонить на весь мир, что провел с вами минимум одну романтическую ночь. Если это не
"ночные бабочки". Да и те, наверняка...
- "Ночные бабочки" бывают удивительно чуткими и понимающими партнерами, пани
Елена. И не только в постели, - усмехнулся Майзель.
- Не ваш уровень.
- Я совершенно не тщеславен и начисто лишен сословно-имущественных предрассудков.
- Примем это как рабочую гипотезу. Не с мужчинами же вы строите отношения...
- О, нет, дорогая, - засмеялся Майзель. - Я не пидор, я не онанирую на фотографии
маленьких голеньких девочек и не нюхаю женские трусики. Я в этом смысле довольно
консервативен и даже скучен.
- Как жаль. Какой материал мог бы получиться...
- Пани Елена, не нужно. Это не ваш стиль.
- Конечно. Но все равно, интересно. Кстати, а нельзя было вместо "пидор" произнести
что-нибудь более нейтральное? Вы что, гомофоб?
- Это вряд ли, - вздохнул Майзель. - Я вообще за то, чтобы расцветали все цветы. Но
вот от пидоров меня просто наизнанку выворачивает. Честное слово.
- Чудесно. А от лесбиянок?
- Ну, лесбиянкой я еще могу себя представить... Но - пидорасом?!? - Майзель так
передернул плечами, что Елена еле сдержалась, чтобы не прыснуть.
- А если кому-нибудь нужно попробовать, чтобы разобраться, кто он или она на самом
деле?
- Вам нужно? - он развернулся к Елене, и она от этого движения опять чуть не
вздрогнула. - Нет? И мне тоже. Я здоров. А больные пусть болеют себе, сколько влезет.
Только тихо. Пусть не суют мне в лицо свои болячки и не говорят, что это нормально, а болен
на самом деле я.
- Ну, у нас в стране ваша мечта, можно сказать, воплотилась в жизнь...
- Да. И мне это нравится. Всякая свобода должна иметь границы, иначе она
превращается в хаос. Понимаете?
- Пока не очень. Но это меня как раз не удивляет. Что меня по-настоящему удивляет, так
это отсутствие сокровищ... Где ваши сокровища, пан Данек? В таком кабинете может
поместиться весь Ван Гог с Матиссом... Вы их специально велели снять перед моим приходом?
- Дорогая, вы просто неподражаемы, - отсмеявшись, Майзель достал из кармана
крошечный брелок дистанционного управления и нажал на кнопку. Столик перед диваном
распахнул свои недра. Майзель достал оттуда вазу с фруктами, два конических бокала, бутылку
какого-то ликера и вернул столик в исходное положение. - Простите, что сразу не
предложил... Разволновался. Все-таки не каждый день доводится встречаться с акулами пера и
волками ротационных машин.
- Шакалами.
- Что?!
- Шакалами ротационных машин.
- Пани Елена, вы просто чудо, - проникновенно сказал Майзель, наливая себе и ей по
"на два пальца" густого темного напитка. - Вы сбиваете мои мысли на лету. Просто слово
"шакалы" не показалось мне в данном случае уместным. Я, с позволения сказать, повержен и
раздавлен. Если вы перехватываете цитаты прямо у меня с языка, то я просто не знаю, как
помочь вам узнать меня еще ближе.
- Мы, вероятно, читали одни и те же книги, пан Данек.
- У-гм. Весьма вероятно. Перелистывать успеваете?
- Один - один, пан Данек, - Елена улыбнулась, но глаза ее сердито сверкнули.
- Спасибо, дорогая. Но с радостью подыграю вам в следующей партии, - он поднял
бокал и обворожительно улыбнулся. - Ваше здоровье, пани Елена!
- Очень трогательно, - она сделала крошечный глоток и поставила бокал на столик. -
Вы не ответили на мой вопрос по поводу сокровищ.
- Мне не нужны никакие сокровища, - покачал головой Майзель. - Я что, похож на
идиота, который носится по аукционам и скупает всякую мазню? Я думаю, что людей, которые
покупают картинки маслом за миллионы хрустящих долларов, нужно лишить возможности
творить этот разврат, ограничив их дееспособность. Я, кстати, постоянно именно этим и
занимаюсь... Так что у меня полно дел без всяких глупостей. Я лучше больницу в Намболе
построю и буду двадцать лет платить зарплату персоналу...
- Капиталы на службе народа, - фыркнула Елена. - Какая идиллия! То, что вы не
идиот, очевидно. Но не нужно пытаться сделать идиотку из меня, договорились?
- То есть вы мне не верите? - Майзель озадаченно уставился на нее. - Я что, так
позорно неубедителен?
- Конечно, неубедительны. Я еще ничего толком не слышала, чтобы решить,
убедительны вы или нет. - Елена вздохнула и сделала еще один крошечный глоток. -
Возможно, человеку вашего масштаба и чужды попытки разместить капитал в произведениях
искусства, я вполне это допускаю. В конце концов, ни Сталин, ни Гитлер не были стяжателями,
в отличие от своих подельников...
- Ого. Какой ассоциативный ряд... Думаете, я рассержусь?
- Не думаю. Скорее, вам это должно польстить, если я все правильно понимаю... А
иначе... Для чего же вся эта мощь? Все эти спецслужбы - не разберешь, где кончаются
королевские разведка и армия и начинаются ваши? Вся эта военная машина, с космосом в
придачу? Фискальный контроль, который не снился даже Сталину? Чтобы строить больницы в
Катманду? Или чтобы защитить нас, бедненьких, от исламских фанатиков? Это даже не
смешно, пан Данек.
- Я знаю, что вы не хотите, чтобы мы вас защищали. У вас явный суицидальный
синдром... Хорошо. Допустим. Изложите вашу гипотезу. Надеюсь, она достаточно
правдоподобна.
- О, с легкостью. Вам просто нужна неограниченная власть. Собственно, вы уже почти
достигли ее... Вы срослись с государством в единое целое. Вы думаете, мне неизвестно, что вы
можете позвонить среди ночи, например, министру обороны...
- Обязательно. И королю могу позвонить. Ну, не ночью, они же люди, а не драконы, им
нужно все-таки спать, хоть немно
...Закладка в соц.сетях
