Жанр: Научная фантастика
Братья наши меньшие
...сы, грязные, со свалявшейся шерстью и оборванными ушами.
Я остановился и медленно, следя за поведением собак, поднял с земли палку. Псы
медленно приближались ко мне. Вперед рвались мелкие шавки, которые лаяли пискливо, но
яростно. Они выпрыгивали из-под лап больших товарок, тявкали и кубарем катились назад.
- Какие же вы братья наши меньшие? - пробормотал я, пятясь. - Нет, после такого вы
не братья, хотя и меньшие, конечно, но никак не братья. А ну пошли вон!
Собаки продолжали напирать. Я вдруг заметил, что у одной из них две головы, и
судорожно сглотнул. Закрыл глаза и открыл. Так и есть! Одна голова была обычная, а сбоку к
туловищу псины крепилась вторая, бульдожья. Бульдожья голова, судя по всему, недавно
сдохла, и ее "носитель", рыжая дворняга, под весом "мертвого груза" клонила шею вбок. Шею
дворняги обматывала проволока с прикрепленной к ней железной биркой; кажется, на ней был
выплавлен номер.
- Мать твою... - пробормотал я.
- Мать здесь больше не живет, - прохрипел кто-то за моей спиной.
Я оглянулся. Сзади стоял крепкий мужик в ватнике, галифе и берцах. Волосы у него были
грязные и редкие, в густой и черной как смоль бороде запутались сухие палочки и гнилые
листья. В руках мужик держал кусок канализационной трубы. На голову он нахлобучил
круглый аквариум с отбитым дном. На плечах мужика лежали дохлые рыбки, мечехвосты и
скалярии.
Собаки смотрели на странного гостя с опаской - знали, наверное, - но не
останавливались, шли навстречу.
Мужчина сказал мне, не отводя взгляда от собак:
- Иди за мной.
- Что еще за хрень у тебя на голове? - тихо пробормотал я.
- Иди... мать твою... за... мной.
- Ладно...
Мы отступали мимо свалок газовых плит и сгнившей мебели, мимо торчащей из земли
арматуры и сгоревших пеньков, а собаки шли за нами, сохраняя дистанцию. А потом настал
момент, когда они кинулись на нас все одновременно, мужчина оттолкнул меня в сторону и
по-богатырски размахнулся трубой; собаки визжали, наседали и откатывались назад, скуля, с
разбитыми в кровь мордами. Иные целились челюстями мужику в шею, но он выставлял вперед
аквариумную свою голову, и собаки с визгом отскакивали. Одна все-таки сумела вцепиться в
плотные брюки мужчины, но я хватил ее палкой по голове, и она замерла, - наверное,
потеряла сознание, но зубов не расцепила.
Потом мужик крикнул.
- Сюда! - и открыл дверцу холодильника, который находился в основании очередной
кучи мусора. Задумываться было некогда, и я нырнул в холодильник, а мужик полез за мной,
захлопнув за собой дверцу. Снаружи рычали, бились в дверцу головами и царапали пластик
собаки.
Потом они как по команде завыли.
У холодильника не было задней стенки, вместо нее я увидел темный низкий тоннель, по
которому и пополз, стараясь не поднимать голову. Мужик подталкивал меня сзади, и я полз
быстрее. Вскоре мы очутились в некоем подобии пещеры, где стенами и сводом служили
нагромождения мусора. Сквозь щели в мусоре пробивался тусклый свет. В углу я увидел
стопки книг и лежанку, сооруженную из старого холщового мешка, а также пневматическое
ружье с погнутым стволом.
- Вот так-то вот, - сказал мужик и закашлялся. Стянул через голову "шлем",
высморкался в холщовую лежанку, пробормотал: - Раньше отстреливался, сейчас приходится
с трубой бегать.
- Жилые дома в двух кварталах начинаются, - пробормотал я. - Можно новое
купить... лицензия сейчас не требуется, разве что на самые бронебойные виды воздушек...
Он не ответил. И впрямь, откуда деньги у мужика? И вообще, зачем он тут живет?
Бомжевать можно и среди цивилизации. Да и не походит на бомжа, книжки читает...
- Ты зачем аквариум на голове носишь? - спросил я.
- Отпугивает собак, - отвечал он. - Опять же вдруг голод застанет меня в пути,
помотаю головой из стороны в сторону, дохлую рыбку зубами схвачу и проглочу. Жаль, вода
через щели вытекает, мог ведь и жажду таким образом победить.
- Ы... - пробормотал я и заткнулся.
Мужик сел по-турецки и стал освобождать штанину от челюстей собаки. Собака, кстати,
оказалась та самая, двухголовая.
- Здесь мутанты водятся, да? - тихо спросил я.
- Какие, на хрен, мутанты? - скривился мужик. - Здесь кинологическая лаборатория
недалеко была, опыты там проводили. Молодым псам пришивали головы старых собак, и
старые молодели. Ученые искали способ достичь бессмертия для людей.
- Не может быть... - пробормотал я.
- Может, может. - Он наконец расцепил собачьи челюсти, вытащил из заначки топорик
и замахнулся. Я зажмурил глаза и долго не открывал их. Собака булькнула, а когда я открыл
глаза, обе ее головы лежали в стороне, оскаленными мордами вверх, а мужик вытирал руки о
грязную простыню. Тело пса он подвесил за специальный крючок под потолком и оставил
стекать кровь в специальную ямку.
Потом мужик посмотрел на меня и сказал, оскалившись:
- Я в той лаборатории работал. Потом нас закрыли, и я остался здесь. Все равно наука
была и будет моей жизнью. Семьи у меня нет. Родственников тоже. Кому я нужен? А здесь....
здесь интересно. Очень простая экосистема. Собаки жрут кошек. Кошки жрут крыс. Крысы
жрут дерьмо. Я как человек, вершина то есть пищевой цепочки, жру их всех.
- Но ведь город очень близко, - промямлил я, с опаской поглядывая на топорик. - Вы
могли уйти! Они все... могут уйти.
- Пожрут друг друга и уйдут, - деловито ответил ученый, доставая из очередной
заначки большую жестяную флягу. - Те, которые выживут, конечно. Хочешь? - Он отвинтил
пробку и протянул мне сосуд, из которого пахло отвратной сивухой.
- Нет, спасибо.
- Зря. Ладно, потопали.
- Ы?
- Скоро ночь. Хочешь остаться здесь? Нет? Тогда давай-давай, двигайся.
Он натянул на голову аквариум, закинул туда выпавших рыбок и прополз мимо меня,
открыл дверцу газовой плиты и полез внутрь. Я, царапая бока о ржавые края, пополз за ним.
У плиты не было задней стенки. В кромешной темноте я не видел спины моего спутника и
ориентировался по резкому запаху: от него воняло псиной.
Посветлело. Совсем скоро мы выползли из кучи мусора и оказались на крохотном
пятачке, который со всех сторон, кроме одной, был окружен свалкой. Впереди высился
бетонный забор. Где-то за забором скрипели качели и кричала детвора.
Мужик порылся в мусоре и вытащил старую, но крепкую лестницу, прислонил ее к
забору.
- Поднимайся.
Я топтался на месте и мялся, не зная, что сказать. Выдавил через силу:
- Спасибо...
Он отвел взгляд и буркнул со злостью:
- Дуй отсюда. Ночь скоро.
Я протянул ему руку и сказал:
- Нет, правда, огромное вам спасибо. Меня зовут Кирилл. Я... я благодарен вам.
- Вот что я скажу тебе, Кирилл, - сказал он тихо. - Когда кто-то покинет эти
проклятые места, когда кто-то окажется один, моли Бога, чтобы то был я. Чтобы я таки остался
на вершине пищевой цепочки. Понял?
- Вариант хуже, но все еще терпимый, если останется единственным самый низ пищевой
цепочки, - сострил я.
- Чего? - Кажется, он удивился.
- Дерьмо. - Я улыбнулся.
Он в ответ захлопал своими рыбьими глазищами и пустил слюну, а потом взял трубу на
изготовку и двинулся на меня:
- А ну пошел отсюда! Я ему о серьезном, а он...
- Ладно, не кипятись... - Я схватился за перекладину и стал карабкаться наверх. Через
пару секунд был уже на вершине. Мужик орал внизу, бессмысленно размахивал трубой и
грозился отрубить мне голову. Я не слушал его. Оседлав верх забора, оглянулся: мужик плакал.
Размахивая трубой, он случайно расколошматил аквариум и теперь рыдал, ползая в грязи,
собирая осколки и рыбок, разговаривая с ними, называя их по именам. С расцарапанного его
лица на сырую землю стекала кровь.
- Я труп... - шептал мужик. - Я труп.
- Не парься! - крикнул я. - Аквариум - не главное, главное то, что у тебя внутри, в
сердце. Ты смелый мужик, и когда сдохнешь, случится это не из-за того, что аквариум
разбился, а оттого, что ты чокнутый, как Мартовский Заяц, и хочешь победить всех собак,
кошек и крыс в округе.
Я спрыгнул с забора с другой стороны и оказался в тихом, но уютном спальном районе, в
одном квартале от моего дома. По сторонам девятиэтажные дома царапали низкое небо, а
прямо перед собой я увидел песочницу. Детская площадка.
Двор был безлюдным, только долговязая девчонка каталась на качелях и с любопытством
глядела на меня. Когда я проходил мимо, она спросила:
- А что там, за забором?
- Свалка, - ответил я и остановился. Было что-то трагическое в этом моменте. Я
стыдился зато, что обидел мужика. Он испоганил себе жизнь, но ведь это его выбор, верно? Не
мне судить!
Я посмотрел девочке в глаза, а она посмотрела в мои, и я подумал вдруг, что между нами
возникла какая-то связь, телепатическая, быть может. Я подумал, что сейчас девочка чувствует
то же, что и я, что сейчас она откроет ротик и спросит тихо: "Там, за забором, правда так
страшно?"
Девочка открыла ротик и попросила:
- Раскачайте меня, пожалуйста.
На площадке между десятым и одиннадцатым этажами стоял мужчина в черном
двубортном костюме, распахнутом настежь сером плаще и начищенных остроносых ботинках,
из-под которых выглядывали разноцветные носки; начищал ботинки он, наверное, в спешке,
потому что у подошвы остались прилипшие комочки гуталина. На глаза мужчины была
надвинута широкополая черная шляпа. Мужчина стоял, прислонившись к подоконнику по
правую руку от самодельной пепельницы. Он курил, выпуская дым из-под шляпы прямо в пол.
Я остановился рядом с ним, потому что в груди закололо, а перед глазами заплясали
образы. Глюк?
Мужчина в сером плаще должен был погибнуть через час. Погрешность - полчаса. Или
даже сорок минут.
Двумя пальцами, в которых мужчина держал сигарету, он поправил шляпу, сдвинув ее
набок, и сказал неожиданно писклявым голосом:
- Гражданин, пошевеливайтесь.
Я кивнул, качнувшись в его сторону всем телом, как ванька-встанька, рукой схватился за
перила, чтоб удержаться, и пошел наверх. У меня горели щеки. Чуть не свалился на пол перед
этим болваном, а он все видел!
Дверь в квартиру Громова была приоткрыта и поскрипывала несмазанными петлями на
сквозняке; изнутри раздавались странные звуки. Там кто-то бухтел под нос, бранился шепотом
и передвигал мебель. А еще из квартиры несло крепким дешевым табаком.
- Да стой же ты... - пробормотал кто-то. Голос был незнакомый, и я замер на месте.
Мужик в плаще прожигал взглядом мой затылок. Он ждал, что я сделаю дальше.
А следовало сделать вот что: воткнуть ключ в замочную скважину, провернуть против
часовой стрелки два раза и войти в свою квартиру. Спокойно. Не дергаясь. Захлопнуть дверь и
забыть.
Но я стоял на месте.
А потом свернул в квартиру Громова. Чтобы помочь.
- Ты куда?! - крикнул мужик в сером плаще мне вслед.
Громов валялся на полу посреди зала в позе эмбриона; его майка и спортивные штаны
были порваны в нескольких местах, ковролин и диванная обивка испачканы в крови; там же, на
полу, валялся разбитый музыкальный центр и осколки плафона. На журнальном столике стояла
забитая окурками пепельница, от которой поднимался сизый дымок.
Громова держали за ноги "двойники" моего случайного знакомца: двое мужчин в серых
плащах и шляпах; третий засунул шляпу под мышку и бил Громова ногой в живот и по ребрам.
Не очень сильно, но профессионально, резкими и четкими движениями, как робот.
Кстати о роботах. Коля стоял у балконной двери в своей вечной кепочке и комбинезоне, к
груди он прижимал Лизу. Из-под черных Колиных очков текли крупные слезы, пропитанные
гноем. Мальчишка что-то шептал одними губами.
Меня заметили не сразу. А заметив, замерли, поглядывая друг на друга из-под надвинутых
на глаза шляп. Перемигивались. Сзади тяжело топал по ступенькам их подельник - я
схватился за дверную ручку и захлопнул дверь. Человек в сером со всей силы толкнул дверь
плечом. Дверь задрожала, но выдержала.
- Ты что еще за черт? - визгливо поинтересовался тот, который избивал Громова, и
вытер подметку ботинка о Лешкины волосы.
Жить ему оставалось меньше десяти минут.
В возникшей тишине было слышно, что говорит мальчишка:
- Мы просто одевались, просто хотели пойти погулять. С папой. Все вместе. Одной
семьей. Папа говорит, что я не вырасту хорошим. Что я просто не вырасту. Что я буду хорошим
всегда.
- Заткнись! - прикрикнул на него один из "серых".
Громов грузно заворочался, зарычал что-то глухо, глотая ртом пыль.
- Отпустите его, - вежливо попросил я. - Пожалуйста.
Один из бандитов сунул руку за пазуху. Я сразу понял, что он оттуда достанет, и как
завороженный следил за его действиями. Я словно мартышка, загипнотизированная удавом
Каа, наблюдал, как он достает нечто металлическое, вороненое, несущее смерть...
Потом все случилось очень быстро. К стене полетел мужик, который держал ногу на лице
Громова. По пути он разбил собственным телом стеклянную столешницу Лешкиного
журнального столика и замер, скрюченными пальцами царапая ковролин; темная кровь
растекалась среди осколков. К другой стене полетел мужчина с пистолетом, а его пистолет
оказался в руках у Громова, и дуло смотрело в живот третьему. Третий замер. Пробормотал
просящим голосом, но вяло и без особого энтузиазма:
- Слушай, Громов, не надо. Не для себя прошу, но...у меня дети. Жена там. Хомячок
любимый. В общем, без меня они не выживут. Да и тебя убивать мы не собирались, так,
наказали бы чуток, и все. К тому же сам виноват! Ты ведь виноват, да!! Впрочем... не кипятись.
Я готов забыть. У меня ведь дети и жена, а еще канарейка... блин, то есть хомячок! Хомячок! Я
их вечно путаю, блин!!
- Хорошая отмазка, - кивнул Громов.
Я зажмурил глаза, а когда открыл их, третий уже валялся у стенки с дырой в груди, а с
покосившегося стеклянного шкафа на него медленно и грустно, будто караван верблюдов,
съезжали остатки сервиза. Шляпа каким-то чудом удержалась на голове третьего, сползла чуть
и теперь полностью закрывала его лицо. Над ним возвышался Громов, окровавленный,
огромный, страшный. Сейчас он не напоминал медведя. Сейчас он и был медведь.
В железную дверь молотил кулаками четвертый. Он кричал что-то, но я не мог понять, что
именно. Я вообще ничего не понимал, и страшно мне сначала не было, я просто стоял, как
дурак, и молчал.
- Вот так вот, Кирюха, - глухо проговорил Громов и перестал быть медведем. Плечи
его опустились, и сам он осунулся и состарился.
- Что здесь происходит? - тихо спросил я.
- Парни из "РОБОТА.НЕТ", - ответил он.
- Но... зачем они?
- Потому что я набрехал тебе, Кир. Откуда бы я взял деньги на Кольку, как думаешь? Я
украл пацана. У них.
- Ты украл у "РОБОТА.НЕТ" робота? Но...
- Некогда, - отрезал Громов.
Он отодвинул стоящего истуканом Колю и рывком отворил балконную дверь. На пол
шлепнулась отломанная задвижка.
Громов прошел на балкон и огляделся там, расшвыривая ногами мелкий хлам, засунул
голову в комнату и позвал:
- Иди сюда, Полев. Коля, ты тоже.
На балконе было холодно. Сквозной ветер, гулявший по дворам, забирался под куртку, а
морось била в лицо и проникала за шиворот. Я сразу продрог, а роботу, конечно, было хоть бы
хны.
- Что?
- Лезь. - Громов показал на мой балкон. Наши балконы смежные, но... но внизу
плитка, бордюр, колючий кустарник и щебенка, там, где не успели постелить новый асфальт.
Кирпичная перегородка между нашими балконами, которая раньше казалась узкой,
оказывается, широченная, шире любой самой широкой перегородки, через которую мне
доводилось прыгать, и признаться, мне редко доводилось прыгать через перегородки, а точнее
никогда.
Перед глазами словно живая встает картинка: Эдик падает из окна четвертого этажа,
ударятся о бордюр, и его голова разбивается, как куриное яйцо, разлетается во все стороны
кровью, мозгами и сукровицей.
- Лезть туда?
- Я не могу, Громов. Ни за что. Иди ты на фиг, чертов Громов.
- Лезь, черт тебя дери. Их может быть больше. Лезь!
- Нет! Пошел ты! - Я попятился.
Леша схватил меня за плечи, крепко сжал, встряхнул и посмотрел в лицо; первый раз в
жизни я не увидел в его глазах слез или тоски. В них жила ярость. В рохле проснулся богатырь.
Как не вовремя!
- Лезь.
Голова кружилась, меня подташнивало, но я залез на перила и вцепился в холодный прут,
который толстая веревка соединяла с другим таким же прутом на противоположной стороне
балкона; конструкция эта предназначалась для просушки белья. И она раскачивалась. И я,
кажется, раскачивался вместе с ней. Черт!
- Погоди... на вот, возьми.
Мне было холодно, и я замерз. Мне было страшно, и я не знал, что и зачем Лешка сует
мне в руку. Я видел только выложенную белым кирпичом перегородку. Я видел трещину в
кирпиче. Из трещины сыпался и улетал вниз сухой цемент.
Совсем близко мой балкон, совсем близко...
- Бери, черт тебя дери!
Громов протягивал мне пистолет рукоятью вперед. Я протянул руку и чуть не упал.
Судорожно вцепился в перегородку, царапая ногтями кладку. Сердце колотилось о ребра со
страшной силой.
- Торможу. Перепрыгивай на ту сторону и тогда уже бери.
Я сделал шаг. Внутри все замерло, как перед прыжком в бассейн. Хотелось отпустить
руки и нырнуть в пустоту, плюнув на все. Кому нужна такая жизнь?
Я спрыгнул на свой балкон, развернулся и деревянными от пережитого страха пальцами
взял пистолет. Уронил на пол, поднял. Рифленая рукоятка была теплая. От пистолета пахло
чем-то кислым. Порохом?
Леша внимательно смотрел на меня. Кровь сочилась у него из уха. Нос - теперь я
заметил - был сломан, а на скуле наливался фиолетовым огромный синяк.
- Стрелять умеешь? - спросил Лешка.
- В тире пару раз бывал, - выдавил я. - И из воздушки по голубям.
- Хорошо. Теперь, Кирюха, слушай сюда. Ты хороший мужик. На самом деле хороший
парень, хоть и ведешь себя обычно, как последний засранец. Я знаю, что ты стал таким после
того, как ушла жена. Но я в тебя верю. Ты ведь поможешь Кольке?
Губы у меня дрожали. Я никому не хотел помогать. Я хотел переиграть последние свои
поступки, хотел спокойно войти в свою квартиру, пройти, не раздеваясь, на кухню, вытащить
из холодильника бутылку и маленькими глотками пить армянский коньяк, не обращая
внимания на крики и ругань по соседству. Потом я хотел уснуть. Я хотел, чтобы наутро ко мне
постучал милиционер и спросил, держа в руках блокнотик и ручку, не слышал ли я что-то
подозрительное вчера вечером. Я бы зевнул и сказал, что не слышал, потому что был мертвецки
пьян. А пьян я был, потому что вчера меня уволили.
- Поможешь, - решил Леша и исчез.
Завозился за стеной.
Вместо него на меня смотрел теперь Коля Громов. Кепочка сорвалась с головы робота и
полетела вниз; ветер подхватил ее, подбросил к серому небу и отнес за. гаражи в сторону
Башни.
Левой рукой мальчишка прижимал к груди курицу. Чернильное пятно на ее боку
пульсировало часто-часто. Леша Громов сказал из-за стены:
- Когда поймешь, что время настало, - бегите. Я попробую остановить последнего, но
не факт, что получится. У тебя есть родственники, Полев? Близкие друзья? Укройся у них, сюда
не возвращайся. Никогда. Если придется - стреляй. Попадешь им в лапы - не отпустят.
Идеальный вариант - беги в другой город. От этого, вернее всего, скоро не останется камня на
камне.
- Я попробую... - пробормотал я.
- Коля... - Громов замялся. - Я люблю тебя.
- И я люблю тебя, папа, - пробормотал робот.
- Леша... - позвал я.
- Что?
- Как ты думаешь... то, что с тобой происходит, это не из-за того, что я искажал твои
имя и фамилию, прибавляя к ним прилагательные "дурацкий" и "глупый"?
- Не тупи, Полев. Прилагательные не могут исказить имя, разве что отглагольные.
- Ы...
Леша замолчал, а мы с Колей прошли в комнату; здесь было тихо и сумрачно. На стене
тикали пластмассовые часы-ходики, а больше не было слышно ни звука. Потом за стеной
зашуршало. Лязгнула дверь. Раздались два громких хлопка, и я зажмурился. Потом я открыл
глаза и стал смотреть на балкон: ждал, что из-за перегородки появится лицо Леши или человека
в сером плаще - неважно.
Но ничего не происходило.
Потом на перегородку сел голубь. Был он тощий и грязный; к сизым перьям прилипли
остатки прелых листьев, и уличная, пропахшая бензином пыль покрывала его шею. Голубь
внимательно посмотрел на меня и яростно крикнул, совсем не по-голубиному. Наверное, так
кричат ястребы или какие-нибудь другие хищные птицы.
Голубь взлетел. Вверх, все выше и выше, навстречу стылому небу.
В шкафу я нашел старую спортивную сумку с размашистой синей надписью на боку
"Nayke". Спереди же, на кармане, было вышито красными нитками "Adidace". Сумкой я не
пользовался, наверное, с института, но сохранилась она хорошо. Единственно, изнутри
пропахла луком и водкой; несколько сгнивших луковиц до сих пор валялось на дне как память
о последнем походе за город на природу. Если не ошибаюсь, именно тогда Игорек
познакомился со своей будущей женой, Наташкой.
Нет, неправильно, они уже были вместе. Точно. В тот день они впервые переспали.
Занимались любовью за кустами смородины, а я злился на Игоря, на то, что они оставили нас с
Машкой, и угрюмо жевал рыбину, запивая ее теплым пивом. Маше та поездка тоже не
понравилась.
Луковицы я выкинул. Взял фотографию-"березку" и положил на самое дно. Старался не
смотреть на фото и суетился не по делу, чего-то стыдясь. Рамочку прикрыл обшитой бархатом
папкой с документами, туда же сунул конверт с заначкой. Подумав, кинул в сумку пару соевых
консервов и пакетики с суповым концентратом. Книжку. Еще одну. Телефонный справочник.
Диски с любимой музыкой. Дорогой (правда, давно сломанный) немецкий будильник.
Оставшийся от отца бронзовый портсигар с вензелем "Ж. П.", Жора Полев.
Поймал себя на том, что сумка весит уже прилично, и выгрузил будильник, диски и книги.
Перекинул ремешок через плечо. Сумка здорово полегчала. Пора уходить.
Коля Громов стоял посреди комнаты, не выпуская Лизу из рук. Вот еще проблема.
Оставить курицу? Или Колю? Какое из разумных существ важнее?
- О чем вы думаете? - спросил Коля тихо.
Я не ответил.
Он сделал шаг мне навстречу, сунул руку за пазуху и вытащил альбомный лист:
- Послушайте, я не знаю, о чем вы думаете. Но, пожалуйста, возьмите рисунок. Я
нарисовал его и боюсь теперь потерять. У вас он будет в безопасности, правда?
Я взял лист. На нем была изображена птица: перья у нее были кремово-желтые, глаза
рубиновые, а краешки крыльев абрикосовые. Птичий клюв занимал пол-листа, а на тело
осталось гораздо меньше места.
- Жар-голубь, - сказал Коля Громов. - Я нарисовал его отцу. Он ведь так любил
голубей.
- Он любил их есть, - сказал я строго, чтобы у мальчишки не осталось иллюзий на этот
счет, - в армянской шашлычной через дорогу или просто дома. В армянской шашлычной он ел
их чаще, потому что там голубя можно выбрать самому, еще живого. И при тебе ему свернут
шею, а потом приготовят шашлык или голубцы, завернутые в виноградные листья. Подадут
крюшон в запотевшем стакане. От крюшона будет пахнуть сивухой, но стоит он дорого -
название все-таки не самое обычное. Они всегда подают крюшон после голубцов. Почему-то.
- Неправда, - возразил, повышая голос, робот. - Вы врете! Отец не такой!
- Дети не должны перечить взрослым.
- Я не ребенок. Я робот.
- Не стесняешься так говорить?
- Люди стесняются цвета своей кожи. Языка, на котором разговаривают. Разреза глаз.
Мне все равно.
- Ага! Не такой ты ребенок, каким стараешься казаться.
- Я робот.
"Надо его выкинуть, - подумал я. - Слишком здраво и свободно мыслит".
Я не успел как следует обдумать эту крайне привлекательную мысль, потому что в
прихожей зазвонил телефон. Звенел он тихо, с натугой, словно обижался за то, что в последнее
время я обращался с ним не очень бережно. Брать трубку не хотелось, да и не надо было, но я
плохо соображал после приключения в громовской квартире, поэтому послушно потопал в
прихожую. Схватил трубку и поднес к уху, а листок с жар-голубем свернул пополам и спрятал
под джинсовый ремешок.
- Алло?
- Кирилл?
- Да... Анастасия Петровна. - Звонила Машина мама. Наверное, хочет еще раз
намекнуть, чтобы я не мешал Машиному грядущему благополучию.
- Кирилка... Боже мой... тут такое случилось... кто бы мог подумать... Витенька
вернулся... избитый, в крови весь, в синяках и шишках...
- Что за Витенька?
- Жених Машин! - со злостью ответила Анастасия Петровна, а потом снова вернулась к
стенаниям: - Похитили Машку! Какие-то злодеи на желтой "волге"! Кир, Киренька, зайчик...
что ты знаешь об этом, ирод? Ты все подстроил? Зачем ты звонил нам после Нового года?
Зачем спрашивал про похищение, гаденыш?..
Я аккуратно положил трубку на место. Еще день назад звонок вызвал бы во мне бурю
чувств. А теперь - пусто. Маша пропала по-настоящему. И что? А ничего.
В дверь позвонили.
На этот раз я испугался. Затравленно посмотрел по сторонам, с глупой надеждой глянул
на кипы макулатуры в прихожей. Будто за ними можно спрятаться.
Мелькнула мысль переждать звонок.
- Уходите, - прошептал я, упершись лбом в стену. - Пожалуйста. Дайте мне сбежать.
Я обещаю, что больше никогда не приду сюда. Все равно тут мне не жить. Так что, пожалуйста,
свалите к чертовой бабушке.
В дверь позвонили громче, несколько раз подряд нажали на кнопку, будто не
сомневались, что подойду. И я подошел. Лишенный надежды, раздавленный, ожидая
немедленного выстрела в сердце, я пошел открывать эту проклятую дверь.
На пороге стояла соседка тетя Дина в обычном своем запорошенном мукой халате. Она
жалась боком к двери в свою квартиру, готовая в любой момент пуститься наутек. Лицо ее
раскраснелось; от тети Дины приятно пахло сдобой. Как обычно, в общем.
- Кирилка... ты слышал?
- Что?
Она стрельнула взглядом в сторону громовской квартиры:
- Кто-то палил из пистолета. Точно из пистолета. Я бывала на полигоне у старшенького,
слышала, как из пистолета палят. У Лешки это было, точно тебе говорю!
Я посмотрел туда. Железная дверь была приоткрыта и поскрипывала. Больше оттуда не
доносилось ни звука.
- Слышал?
- Нет, не слышал.
Тетя Дина посмотрела на меня с подозрением:
- Как это не слышал? На весь подъезд бахало! Два раза бахало, между прочим! И чего
это с тобой?
...Закладка в соц.сетях
