Жанр: Научная фантастика
Осечка
... восемнадцать прибежал взмыленный озабоченный Розенталь и, подталкивая в
толстые буржуазные зады, увел министров на заседание Государственной Думы
последнего созыва. Яманидзе шел сзади и повторял:
- Граждане свободной России! Счастье не за горами! Мои верные казаки ждут
приказа!
4
На складе была очередь, и Зося проторчала там до четырех часов. Она волновалась,
что не успеет в детский сад за дочкой.
Молоденький лейтенант милиции перед ней получал жандармскую форму. Он немного
смущался и даже сказал Зосе:
- Помните у Лермонтова:
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ
- Да, - ответила Зося. - Это когда он уезжал на Кавказ.
- Жандармы были ненавистной народу организацией, - сказал лейтенант. - А я на
заочном юридическом учусь. На четвертом курсе. Вы кого будете изображать на
торжествах?
- Ой, и не говорите, - ответила Зося. - Мы женский ударный батальон. Охрана
Зимнего.
- Маяковский про вас писал, - сказал лейтенант. - Только не помню точно слов.
Что-то обидное.
- Как уговорю моих девчат, даже не представляю, - сказала Зося. - Говорят, у нас
на рукавах будут череп и кости. Такой позор!
- Ничего в этом позорного нет, - вмешался в разговор старичок в пенсне. - Я
отлично помню, что в среде этого батальона были очень порядочные женщины,
попавшиеся на удочку царской агитации. Например, моя тетя Глафира Семеновна,
впоследствии видный работник на ниве сельского просвещения, незаконно
репрессированная в тридцать пятом году.
- А вы кто будете? - строго спросил лейтенант.
- Черная сотня, - сказал старичок не без гордости. - С хоругвями и образами.
- А чего же здесь вам получать?
- Как чего? А поддевки, картузы, сапоги? У нас очень обширный инвентарь.
Говорят, все импортное.
- М-да... - Лейтенант смотрел на старичка с неприязнью. Зосе показалось, что он
хочет сказать: а не был ли ты, голубчик, в этой черной сотне до семнадцатого
года?
Но старичок как будто угадал мысли лейтенанта, улыбнулся лукаво и сказал:
- Вы, молодые люди, только не поддайтесь ложному впечатлению, что я сочувствую
правым силам. В черную сотню выбраны люди многих национальностей. В том числе
армяне, евреи, грузины и даже один товарищ корейского происхождения. Это наш
интернациональный долг показать врагов во всем их гнусном обличье.
Лейтенант ушел следить за погрузкой мундиров, старичок задремал на деревянной
скамье.
- Вашу накладную, пожалуйста, - сказала женщина в окошке.
Зося передала ей документы.
- Вам, девушка, придется самой на склад пойти. Шинелей не хватит. Кое-кто куртки
из кожемита получит. Если возражаете - завскладом вторая дверь налево.
- Я не возражаю, - сказала Зося, которая очень спешила. - Пусть будут куртки.
- Дура! - проснулся черносотенец. - Они натуральную кожу себе расхватали. Ты на
них в райком подай.
Когда кладовщица откричала свое на старичка, Зося, получив куртки, черные шинели
и еще специальный пакет с нашивками, которые надо будет завтра пришивать своими
силами, села в кабину рядом с шофером.
Грузовик долго ехал по Московскому проспекту, потом свернул на Лиговку. Улицы
были оживлены. С брандмауеров снимали вывески сберегательных касс и рекламы
Аэрофлота. Перед воротами какого-то номерного предприятия на мокром асфальте
лежал длинный лозунг "Встретим славное пятидесятилетие новыми трудовыми
успехами". По лозунгу, который уже никому не пригодится, бродили суровые
такелажники, готовя к подъему щит с рекламой гильз "Катык". На углу в маленьком
киоске продавали красные банты и трехцветные кокарды. Из школы шли
старшеклассники, гордясь гимназическими гербами на фуражках.
У Московского вокзала была обычная толчея, и представитель "Интуриста" отчаянно
спорил с носильщиками. Большая группа интуристов стояла перед гостиницей
"Октябрьская" и глазела, как снимают с крыши двухметровые буквы названия
гостиницы.
На Невский грузовик не пустили. Пришлось пробираться вокруг. Зося, хоть и
спешила, попросила шофера проехать мимо Смольного. Шофер согласился. Ему самому
хотелось взглянуть на штаб Октября за два дня до восстания.
Памятник Ленину решили не демонтировать, а только покрыли брезентом, чтобы не
нарушать исторической правды. Перед въездом стоял броневик с надписью "Смерть
царизму!" и названием "Илья Муромец" на борту. Около броневика суетились
телевизионщики. В броневике будет одна из передвижных телестанций.
Зося вдруг подумала, что лейтенант неправильно получал форму. Какие там жандармы
в октябре семнадцатого? Но тут же она отогнала от себя эту мысль. В обкоме лучше
знают.
Антипенко ждал Зосю внизу.
- Ты куда затерялась? - напустился он на нее. - Как будто не могла кого послать!
Быстренько сдай шинели и сразу в распоряжение товарища Розенталя.
- Не могу, мне в детский сад за Галкой ехать. Моего Колю в Викжель мобилизовали.
Срывать связь между Москвой и Питером.
- Вот что, тогда быстренько познакомься с Розенталем. Он за Временное
правительство отвечает. Большим доверием облачен.
- Ладно. Только недолго. А вы сами выгрузку обеспечьте.
- А это что?
- Это возьмите. Это черепа и кости. Наши нашивки.
Зося поднялась на третий этаж, где ее ждали товарищ Розенталь и два министра
Временного правительства.
- Здравствуйте, - сказал Розенталь. - Мы хотели обосноваться в нашей комнате. В
той самой, в которой нам скажут: "Кто тут временные, слазьте".
- Там сейчас переоборудование идет, - сказала Зося. - Вам, наверно, товарищ
Антипенко говорил.
- Он нам много чего говорил, - сказал актер Сульженицкий. - Но сами посудите,
каково нам одним, без поддержки общественности, декорацию осваивать.
И в этот момент в комнату вошел Керенский. Он уже протрезвел, и парик сидел на
нем очень удачно. Так, что полностью скрывал черные завитки на висках.
- Нодар Яманидзе, - представился он Зосе и долгим взглядом погрузился ей в
глаза.
Зося попыталась оторваться от огненного взора Нодара и потерпела поражение.
Командир женского батальона поняла, что премьер Временного правительства ждал
встречи с ней, может быть, уже несколько лет. Как слепая, Зося сделала несколько
шагов навстречу премьеру, и только резкий голос Розенталя остановил ее:
- Так проводите нас, будьте так любезны, в зал заседаний.
Зося резко повернулась, чтобы не видеть больше черных огненных глаз Керенского.
Но, даже не глядя, она чувствовала на спине этот взгляд и понимала, что дело
революции потерпело первое поражение. Командир женского ударного батальона,
общественница, комсомолка, жена и мать Зося Петрова из отдела фарфора поняла,
что она и ее подчиненные отдадут все силы, чтобы защитить премьера и его
правительство от справедливого гнева восставших масс.
И когда Боря Колобок, ожидавший в коридоре Зосю, увидел ее глаза, сияющие
внутренним женским, преданным и постоянным светом, он понял, что Эрмитаж, может
быть, удастся отстоять.
Боря Колобок после визита в райком осознал, что на помощь партии и милиции
рассчитывать не приходится. И сознание этого, наложившее дополнительную
ответственность на Колобка, придало ему новые силы.
- В отличие от Великой Октябрьской социалистической революции наши торжества
пройдут в несколько более короткие сроки, - сказал секретарь обкома по
пропаганде и агитации. - Мы не имеем права отключать на два дня крупнейшие
промышленные объекты нашего города. Кстати, товарищи из Москвы могут
подтвердить, что там, в нашей столице, взятие Кремля рассчитано на три часа.
- Три с половиной, - поправил представитель ЦК.
- Три с половиной. Это диктуется соображениями уличного движения и интересами
телезрителей. Мы, конечно, не можем в три часа разгромить силы контрреволюции.
Это было бы несолидно.
Одобрительный гул зала поддержал слова секретаря. Грушев намотал на указательный
палец ленточку бескозырки и сказал сидевшему рядом Бурундукову с "Электросилы":
- На нас Запад смотрит.
- Да и китайцы не прочь палку в колеса вставить. Секретарь, будто подслушав
слова Бурундукова, продолжал так:
- Вы все, товарищи, понимаете сложность международной обстановки. Пекинские
догматики спят и видят, как бы опорочит славное пятидесятилетие. Строго между
нами, я могу сообщить, что вчера на Невском видели корреспондента агентства
Синьхуа, который переписывал от руки вывешенные нами вывески и призывы
семнадцатого года. (Шум в зале.) Мы так полагаем, товарищи: каждый из нас несет
личную ответственность за каждую запятую, за каждый штрих, за каждое слово.
Представляете, какой шум поднимет не дружественная нам пресса, если они поймают
нас на исторической ошибке. Теперь перейдем к насущным нашим проблемам...
- Повезло тебе, Гриша, - сказал Бурундуков. - Мне вообще не придется
поучаствовать в событиях. Остаюсь в заводоуправлении на связи.
- Товарищи! - выступил после короткого перерыва член ЦК из Москвы. - Товарищи,
мы все отлично понимаем двойную и даже тройную ответственность, которую
накладывает на каждого из нас решение ленинского Центрального комитета о
воспроизведении в день пятидесятилетия Октября событий семнадцатого года. Во
всей их сложности и порой противоречивости... Весь мир должен воочию увидеть, что
мы готовы хоть ежегодно штурмовать и брать Зимние дворцы ради демонстрации
торжества марксизма-ленинизма! Пусть все видят, что наши мозолистые пальцы еще
способны держать винтовку! Кульминационным моментом торжеств будет, как вы
знаете, штурм цитадели реакции - Зимнего дворца. Этот штурм послужит сигналом
для революционных событий в Москве, столице нашей родины. - Член ЦК сделал паузу
и не спеша налил воды из графина, стоявшего на небольшой трибуне. Вода лилась в
стакан тонкой струйкой, и плеск ее в стакане отчетливо передавался через
микрофон по всему залу. - Предыдущий оратор останавливал ваше внимание на
международных аспектах завтрашних событий. Это, без сомнения, важно. Но главная
наша цель - собственный советский народ. Поэтому мы, вспомнив высказывание
одного из марксистов-ленинцев: "Кадры решают все", должны поставить на особо
ответственные участки верных партии и сознательных, желательно непьющих
товарищей. Товарищи, восстание - это искусство. Так учил нас Ленин! Отнесемся же
к показательному восстанию как к искусству!
Бурные аплодисменты потрясли небольшой зал обкома.
Вождь бундовцев Коган обернулся к Грушеву и крикнул, не переставая аплодировать:
- Мы им покажем!
Казацкий чуб Когана растрепался и закрыл правый глаз.
- Все на штурм Зимнего! - крикнул кто-то в зале. Снова загремели аплодисменты.
- Зайди ко мне, инструкции получишь, - догнал Грушева в коридоре инструктор
обкома.
Они зашли в кабинет.
- "Аврору" уже сегодня ночью начнут перетягивать к Кронштадту, - сказал
инструктор. - Пока с нее сняли все надстройки и отправили вниз по реке на
баржах. Твоя задача... я знаю, что ты в курсе, но повторить не мешает. Твоя задача
- быть тем старшиной, который откажется поверить капитану, что фарватер мелкий.
Выйдешь на шлюпке в Неву и промеришь лотом фарватер. Потом возьмешь в свои руки
командование кораблем и приведешь его на позицию для обстрела Зимнего. Ясно?
- Да уж две недели как ясно.
- А вот то, что я тебе скажу, еще неясно. Строго между нами. Почему, ты думаешь,
надстройки с крейсера сняли? Не знаешь. Объясню. Сегодня ночью подвезут другую
пушку. Которая может стрелять боевыми. И дадут вам два настоящих снаряда. Дадите
залп по Зимнему. Теперь ясно?
- Что-то нет.
- Газеты читать надо. Слушай сюда. Есть среди наших интеллигентов тенденция
изображать залп Авроры, как будто его на самом деле не было. Будто там был один
сигнальный выстрел и притом холостой. Мы посоветовались с товарищами и решили
дать им по зубам. Так, чтобы в 67-м был настоящий залп!
- Но ведь там же, в Эрмитаже, картины и так далее...
- За это не беспокойся. Электронщики все подсчитали. Снаряды попадут в зал
западного искусства. В этих самых... импрессионистов. Особой потери не будет.
Теперь ясно? Ну иди, исполняй. И чтоб ни-ни.
Грушев подумал, что Колобок кое в чем был прав.
- Учти, это личное секретное распоряжение товарища Брежнева!
В пять часов вечера все заводы Ленинграда протяжно, нестройно и тревожно
загудели. Гудел Кировский завод, уже не Кировский, а Путиловский, гудел завод
"Электросила", гудели номерные предприятия, украшенные разнообразными вывесками,
гудел хлебокомбинат, гудели военные суда в Кронштадте, гудели поезда на
Московском, Витебском, Варшавском и Финляндском вокзалах, гудели речные
трамвайчики, гудели такси, и установленные повсюду радиодинамики покрывали этот
гуд позывными "Широка страна моя родная".
И по мере того, как стихали гудки, северная Пальмира чудесным образом
преображалась. Постовые покидали посты, взбирались в синие милицейские фургоны и
вылезали вновь в виде полицейских и городовых в низких папахах. Из-за угла
Литейного вышла плохо организованная толпа мужчин в поддевках и начищенных
маргарином сапогах в гармошку. Мужчины несли иконы и хоругви и пели по бумажкам
"Боже, царя храни". Исчезли с улиц такси, и вместо них по Невскому, непривычно
затихшему и опустевшему, покатили лихачи. Оттесняя зевак к тротуарам, проскакали
казаки. На пиках трепетали сине-бело-красные флажки. Французские флажки,
предложенные экспертом из музея Ленина. Древний "форд" с неизвестными в военной
форме без знаков отличия выскочил на мост и, запыхтев синим дымом, застрял у
клодтовского коня. На ломовой телеге, переодетые селянами, ехали кинооператоры.
Глаза объективов зловеще выглядывали из-под распахнутых зипунов.
Темнело. Та часть населения Ленинграда, что не принимала непосредственного
участия в мероприятии, толклась на тротуарах и нервно прислушивалась к голосам
репродукторов. Размах действа и его реальность внушали трепет обывателям и даже
непонятное желание спрятать подальше, в сундук, за двойное дно, членские билеты
ДОСААФ и профсоюзные книжки. Вразброд, отвыкшие после долгого перерыва, ударили
колокола Казанского собора, и руки прохожих потянулись ко лбам - перекреститься
или просто отереть пот.
Автобусы "Интуриста", замаскированные под конки, стояли на господствующих
местах, и оттуда очередями вспыхивали блицы.
Черносотенцы в условленном месте схватили киргиза, замаскированного под
еврейского раввина, и откровенно издевались над ним, не причиняя, как и было
указано, еврею телесных повреждений.
Зажглись многочисленные огни в бывших железнодорожных кассах, а ныне
Государственной Думе. В окнах мелькали фигуры депутатов, принадлежащих различным
фракциям. Депутаты взмахивали руками, и репродукторы, включенные на несколько
минут в зале Думы, передавали гул и выкрики контрреволюционеров.
Слышались удары тяжелых орудий. Части генерала Краснова рвались к Питеру, но
остановились, бессильные, по знаку сержанта ГАИ перед Пулковскими высотами.
Беспокойство ощущалось и в Зимнем дворце. В пять уехали последние автопогрузчики
и самосвалы, отделив Эрмитаж от площади кое-как скрепленной баррикадой,
сооруженной из пустой тары, контейнеров, металлолома, выбракованных бревен и
длинных прутьев арматуры, превративших баррикаду в подобие длинного дикобраза.
На баррикадах выстроились пулеметы и три пушки без замков, привезенные из
Артиллерийского музея. Но в промежутках между стеной дворца и баррикадой было
пока пусто.
Девушки - секретарши, искусствоведы, уборщицы и экскурсоводы Эрмитажа примеряли
форму. В углу египетского зала Раиса Семеновна установила швейную машинку и
подгоняла, несмотря на строгое указание Антипенки, шинели и куртки по росту
женщинам из ударного батальона смерти. В буфете стояла очередь за кефиром и
черным кофе. Ночевать придется в Эрмитаже, и завтра еще предстоит трудный день.
Антипенко распоряжался установкой раскладушек в главном вестибюле. Раскладушек
не хватало, потому что они в эту ночь требовались не только в гнезде
контрреволюции.
Зося, уже одетая в черную блестящую куртку с черепом на рукаве, - она вынуждена
была признать, что эта форма ей идет, - сидела на подоконнике с премьером
Временного правительства. Они пили черный кофе и негромко разговаривали.
- Мне так приятно, что вы меня понимаете, - сказал Керенский. - Меня редко
понимают женщины.
Керенский, сказав это, опустил глаза, и взгляд его случайно упал на стройное
сухое колено Зоси. Керенский вздохнул. Зося, инстинктивно почувствовав, что в ее
туалете нелады, попыталась натянуть мини-юбку на колено, но ничего из этого не
вышло.
- Я женат уже восемь лет, - вздохнул Керенский и оправил парик. - Моя жена,
Рита, оказалась очень ограниченной женщиной.
- Не надо так, - сказала Зося. - Я уверена, что ваша жена - милая и добрая
женщина. Ей так же несладко с вами, как и вам с нею.
- Вы опять правы, совершенно правы, - вспыхнул Керенский. - Во всем виноват
только я.
По коридору прошел Колобок. Он сгибался под тяжестью ящика. Второй такой же ящик
тащил за ним Симеонов.
- Что у вас такое, ребята? - спросила Зося.
- Ничего особенного.
- Боря наш вождь. В смысле - сегодня он командует юнкерами. Вас арестуют?
- Нет, - ответил Керенский. - В последний момент мне удастся убежать.
Переодевшись медсестрой. И я убегу в Америку.
- Очень интересно, - сказала Зося. - Вы смотрели "Мужчину и женщину"?
- Нет. Что это?
- Картина о настоящей, чистой любви. Французская.
Владимир Ильич Ленин обогнал товарища Ярхо и первым подошел к двери подъезда.
Давно немытое стекло было серым, в подтеках от ноябрьских дождей.
- Кажется, казаков не видно, - сказал Ленин.
- И юнкеров тоже нет.
Ленин поправил повязку, скрывавшую половину лица, и надвинул кепку пониже на
рыжий парик. Наверху хлопнула дверь. Телевизионная камера на площадке второго
этажа стрекотала приглушенно, и в полутьме фигуры операторов казались
привидениями.
- Пойдемте, товарищ Ильич, - сказал Ярхо, имитируя эстонский акцент. - В
Смольном нас ждут.
- Да, уже пора.
Владимир Ильич осторожно распахнул дверь, и этот исторический жест моментально
повторился миллионнократно на экранах всех телевизоров Советского Союза и
телевизоров прогрессивных европейских стран, включенных в систему Интервидения.
Холодная дождливая ночь схватила путников и понесла их к мосту, к Неве, к
опасности и славе. Ярхо шагал впереди. Его широкие шаги были уверенны, но
осторожны. Ленин шагал сзади. Повязка мешала ему смотреть и быстро намокла,
отчего казалось, что к щеке приторочена мокрая тяжелая подушка.
Поздние зрители теснились на тротуарах, и шепот: "Идет!" перекатывался вперед,
забегая за несколько кварталов.
Знакомая по книгам и кинофильмам фигура вождя в длинном узком пальто с бархатным
черным воротником, в рабочей кепке и с подвязанной щекой - вождя, идущего взять
в свои руки руководство восстанием, - ставила все на свои места.
Нарушая все правила мероприятия, путников обогнала телевизионная машина с
вращающимся локатором на крыше. Она была кое-как замаскирована под катафалк, и
цилиндры операторов и режиссера зловеще покачивались над темной улицей.
Длинное рыло камеры, высунувшееся с тылу катафалка, в последний раз дало на
экраны крупным планом лицо Ленина. Зная, что его снимают, Владимир Ильич
старался унять дрожь в плечах. Дождь пронизывал его до костей, и казалось, что
ледяные капли стекали по печени. Заныл зуб. Еще позавчера жена настойчиво
рекомендовала сходить к зубному, но в поликлинике ВТО запись была только на три
дня вперед.
Ярхо отряхнулся и закурил, прикрывая огонек от ветра широкими ладонями.
- Спрячьте пачку, - сказал Ленин. - Кто пятьдесят лет назад курил "Беломор"?
- Нас не снимают, - сказал Ярхо. Он говорил уже без эстонского акцента. - Они
поехали к вокзалу. Там сейчас начнутся бои.
- Прибавим шагу, - сказал Ленин. - А то разведут мосты.
- Нет. Сегодня ночью их держат путиловцы. Красная гвардия.
- Во сколько нам надо быть в Смольном?
- Пока есть время. Неплохо бы зайти куда-нибудь согреться.
- Вы с ума сошли. Этого же не было.
- А кто знает... В ту ночь мы за ними не наблюдали. Ярхо выбросил окурок, и он
внятно зашипел в черной луже.
Издалека зацокали копыта.
- А ну-ка, отойдите, Владимир Ильич, в эту подворотню. Похоже на казачий
разъезд. Боюсь, не засекли ли они, эти троцкисты, вашу явочную квартиру.
- Ближе к тексту, - строго сказал Владимир Ильич, ныряя в темную подворотню. -
Какие еще троцкисты? Лева должен сидеть в Смольном и руководить, пока меня там
нет.
- Не может быть!
- Да и в самом деле не может быть. Решили обойтись без этой политической
проститутки! Там Подвойский и Свердлов. Верные люди. Из ревизионной комиссии.
Казачий разъезд быстро проскакал мимо подворотни, и брызги, поднятые копытами
коней, влетели, как от проезжающего автомобиля, в подворотню.
- Пойдем дальше?
- Пойдем. И осторожнее. Шутки шутками, а если мы попадемся на глаза казачьему
патрулю, может получиться скандал.
На углу горел костер. Вокруг стояли красногвардейцы. Винтовки были сложены в
пирамидку.
- Свои, - сказал Ярхо. - Еще через два квартала мост. А там до Смольного рукой
подать.
- Скорей бы, - сказал Ленин.
Один из красногвардейцев повернулся на звук шагов.
- Кто идет? - спросил он.
- В Смольный, - ответил Ярхо. - Пароль - победа. Телевизионщики не проезжали?
- Нечего вам в Смольном делать, - сказал красногвардеец.
- Ты так не разговаривай, - стараясь быть вежливым, сделал замечание Ярхо. - Не
знаешь, с кем говоришь.
- Знать не хочу, - сказал красногвардеец.
- А надо бы догадаться. Вас предупредить должны были.
- Знаешь что, - вдруг разозлился красногвардеец. - Вместо того, чтобы нотации
читать, предъявил бы документы.
Остальные красногвардейцы тоже повернулись к задержанным и внимательно
прислушивались к разговору.
- Какие еще документы? - грозно спросил Ярхо. - Не может быть у нас документов.
Мы же пароль сказали. И давайте в сторонку, не задерживайте. А то потом локти
кусать будете, как в обкоме вызовут вас на ковер.
- Вась, а он тебя пугает, - сказал один из красногвардейцев.
Красногвардейцы довольно громко, не опасаясь казачьих патрулей, засмеялись.
Может быть, вся эта история и закончилась бы благополучно, не вмешайся в нее
Владимир Ильич.
- Товагищи, - вдруг сказал он. - Я указываю вам на недостаток геволюционной
бдительности. В тот момент, когда вгаг может победить, ваши гужья стоят
незагяженны.
- А это что за маскарадная маска? - поинтересовался красногвардеец. - Зуб болит?
Врезали?
- Товагищи! - уже громче сказал Ленин. - Я вам именем геволюции пгиказываю...
Он не договорил. Красногвардеец подошел к нему вплотную и сказал:
- Как будто они.
- Мы, мы, - поддержал его Ярхо, решивший, что его наконец узнали.
- И точно, - сказал второй красногвардеец. - Один высокий громила, он замок
снимал. Второй, маленький, круглый, и пришил тетю Зою.
- И документов нет, - поддержал его второй.
- Вы же путиловцы! - успел крикнуть Ярхо, когда ему начали крутить руки.
- Мы не путиловцы, а ОБХСС, - ответил красногвардеец и показал под светом
повязку с надписью "дружинник" и без ятя на конце. - Нас вместо милиции здесь
оставили. Не всем же в зрелища играть. Кому-то и работать надо. А то ваш брат
под шумок тут такого натворит... Ну ладно, пойдем в отделение, там разберемся.
Тем временем другой красногвардеец всмотрелся в лицо Ленина и, ничего не
разглядев, сказал товарищу:
- Включи-ка фонарик. Чтой-то лицо его мне очень знакомо.
- Я - Ленин, - сказал Владимир Ильич. Ему уже нечего было терять. Время шло, и в
любой момент могло начаться восстание. "Вчера было рано, завтра будет поздно", -
повторял он про себя.
Красногвардеец вонзил ему в лицо луч карманного фонарика. Ленин зажмурился.
Одним движением красногвардеец сорвал с Ильича мокрый парик, повязку и, как
назло, нижний парик с лысиной и бородку.
Человек, стоявший перед красногвардейцем, уже ничем не напоминал вождя
революции.
- Обознался, - сказал красногвардеец. - А то чем-то показался похожим.
- Я - Ленин, - повторил вождь революции.
- А ты проходи, проходи. За Ленина ты еще дополнительно получишь. Таким именем
не шутят, - сказал красногвардеец, подгоняя задержанных.
Часам к трем ночи Керенского вызвали на совещание кабинета министров. Он сказал
Зосе, что постарается поскорее вернуться, и Зося пока, чтобы не заснуть завтра,
в самый разгар событий, прикорнула на диванчике у гардероба. Там ее и нашел Боря
Колобок, собиравший к себе командиров отрядов.
Ночь была злой и темной. С крыши Генерального штаба вырывались слепящие лучи
прожекторов, ощупывали фасад Зимнего, пустые баррикады и елозили по площади,
освещая овалами дождливую рябь луж. Несколько милиционеров, переодетых
городовыми, но с красными повязками на рукавах, закрывали ворота в арке
Генштаба. Ворота будут распахнуты в момент штурма.
Из окна комнаты Колобка было видно, как первые отряды рабочих и красногвардейцев
подходят со стороны Исаакиевского и прячутся от дождя под промокшими, еще не
совсем облетевшими деревьями.
- Докладывайте обстановку, - сказал собравшимся Колобок. Он был строг и подтянут
и сильно отличался от давно знакомого и привычного Колобка.
- Мои юнкера уже собрались внизу, - сказал Симеонов. - Почти все. Человек пять
отсутствуют, в основном по уважительным причинам. Загребин с завтрашнего дня
уходит в отпуск, у него путевка есть - я его отпустил. У одного мать заболела. У
Бугаева обострился радикулит.
- Как с оружием?
- Все в порядке. Двадцать винтовок, один пулемет. Четырнадцать охотничьих ружей.
И выставка пистолетов из галереи нижнего этажа.
- Дудник, как у тебя?
- Свинец достали. Льем пули. К утру килограммов сто сделаем. Подгонять только
трудно. Часть оружия - семнадцатого-шестнадцатого веков.
- Мальчики, - сказала Зося, - вы с ума сошли. А если Антипенко узнает?
- Ничего не узнает, - сказал Извицкий. - Я позаботился. Мы с ним восемьсот грамм
коньяку приняли за победу революции. Кстати, я пошел бы поспал. Все равно пушки
мои без замков.
- Иди, - сказал Колобок. - Спасибо за службу. Как твои девчата, Зося?
- Всего по списку у меня восемьдесят человек. Сейчас в наличии сорок три. Сами
...Закладка в соц.сетях
