Жанр: Научная фантастика
Осечка
Кир Булычев
Взрослая фантастика #6
Кир Булычев. Осечка-67
Кир Булычев
Осечка-67
повесть-сказка
От автора
Осенью 1967 года нашу страну охватило остервенение от близкого пятидесятилетия
Великой Октябрьской социалистической революции. Необразованному наблюдателю
могло показаться, что пятидесятилетие - высочайшая вершина в нашей истории,
после которой неизбежно произойдет обвал, потому что долго продержаться на таком
пафосе невозможно. Однако опытные наблюдатели, вконец развращенные секретными
докладами Хрущева, к всеобщему восторгу относились скептически, не скрывая
враждебной усмешки.
Будучи опытным наблюдателем, я видел идиотизм действа, но всю осень не мог
ухватить ниточку, за которую, потянув, можно бы вывернуть праздник партии
наизнанку. На дни кумачовых безумств мне удалось сбежать по приглашению друзей в
Болгарию, но и там, разумеется, торжества меня не оставляли. Так как Болгарии не
повезло и ее народ в семнадцатом году не смог взять штурмом Зимнего дворца,
решено было восполнить недостачу воспоминаний современными действиями. Поэтому
во время торжественного шествия демонстрантов перед мавзолеем Димитрова 7 ноября
1967 года была предпринята попытка инсценировки штурма цитадели Временного
правительства. По площади нестройными рядами бежали вооруженные учебными
винтовками матросики и красногвардейцы. Перед ними в панике отступали юнкера в
форме Болгарской народной армии.
А вот если бы... если бы...
Но решения, цельного образа еще не было.
Возникло оно через несколько дней, когда я, возвратившись домой, просматривал
скучные, барабанные праздничные газеты и в одной из них натолкнулся на сообщение
о том, что в шотландском городе, названия которого не запомнил, студентами и
историками местного университета к удовольствию горожан революция 1917 года была
воспроизведена в лицах. Небольшой местный замок был временно переоборудован в
Зимний дворец, и переодетые соответствующим образом молодые люди взяли его
штурмом.
Конечно же! Так следовало поступить и у нас! Как жаль, что великие мысли
приходят слишком поздно.
А тем временем я уже воображал, как все у нас разделятся на красных и белых и
под руководством горкома, который и проявит такую инициативу, начнут брать
ленинградский телеграф и почтамт, стрелять из пушки крейсера "Аврора" и заседать
в Смольном. А тем временем у Зимнего соберутся его защитники... и защитницы? А кто
будет изображать защитниц? Пожалуй, будучи секретарем горкома партии я бы
доверил эту роль комсомолкам, молодым сотрудницам и экскурсоводам Эрмитажа.
Какое получится зрелище!
И, сказав так, я сразу усомнился в зрелище.
Ведь повторный образцово-показательный штурм Зимнего будет проходить в стране
победившего идиотизма. И что из этого выйдет?
Чтобы выяснить это, я сел за стол и в начале 1968 года за неделю написал свой
вариант революционных событий и неожиданных последствий этих событий.
Написал и с сожалением понял, что, за исключением узкого круга верных друзей,
никому эту повесть-сказку показывать нельзя. Могут правильно понять.
Друзья прочли. И на этом литературная жизнь повести завершилась.
Повесть залегла в нижнем ящике письменного стола и, постепенно обзаводясь такими
же ссыльными подругами, продремала там два года. Потом случилось так, что я ждал
обыска совсем по иному делу, вспомнил о собственном самиздате, извлек рукопись
из стола и выбросил. То, что сегодня даже коммунистам кажется совершенно
невинной фрондой, тогда могло быть сочтено идеологическим и даже уголовным
преступлением. Ведь даже Брежнев с Андроповым были еще относительно молоды.
Несколько последующих лет я пребывал в убеждении, что этой повести, как и других
ей подобных, не существует. И вдруг в одном дружественном доме обнаружился ее
экземпляр. Случилось это уже недавно, когда "стало можно". И я, преисполненный
запоздавшей отвагой, решил повесть опубликовать. Хотя, конечно, ее следовало бы
опубликовать весной 1968 года и стать Гаврошем.
Ничего я не стал в повести менять - она теперь как бы археологический памятник,
ценность которого, как ценность пыльного черепка, нынешнему молодому читателю
непонятна. Был у меня соблазн повеселиться, прописав этот сюжет заново, но
соблазн я преодолел.
Итак, вот он, взгляд из 1968 года.
С запозданием на четверть века начинается еще один штурм Зимнего дворца. Видно,
революция у нас все же перманентная...
"В ряду наиболее знаменательных событий юбилейного года - пятидесятилетия
Великого Октября - важное место занимает решение ЦК Компартии и Советского
правительства о проведении во время торжеств в Ленинграде штурма Зимнего дворца.
К участию в этом крупнейшем юбилейном мероприятии привлечены многочисленные
представители общественности, а также целые коллективы ленинградских заводов,
фабрик и учреждений. Воспроизведение в реальном масштабе славных событий октября
1917 года привлекло пристальное внимание зарубежной прессы и мировой
общественности и должно вновь со всей убедительностью показать преимущества
социалистического строя.
Несколько недель, предшествовавших мероприятию, славный город Революции живет в
ожидании Штурма. Текстильные фабрики готовят комплекты одежды для участников
событий, художники восстанавливают облик Петрограда октябрьских дней, работники
кино и телевидения монтируют в ключевых пунктах восстания аппаратуру.
Восстание, возвещенное легендарным залпом "Авроры", должно быть проведено в
течение 7-го ноября 1967 года и завершится по плану открытием съезда Советов в
Смольном..."
Правда. 16.10.1967
Антипенко развернул львиный фас в сторону Зоси из отдела фарфора и спросил, кто
поедет получать шинели. Зося спросила, какого цвета шинели. Этого Антипенко не
знал.
Под окном стоял автобус с финскими туристами. На сиденьях дремали уморившиеся
бабушки.
- Наверное, черные выделят, - сказал долговязый Боря Колобок. - С черепом и
костями.
- Не говори глупостей, - обиделась Зося. - Тебе хорошо, у тебя юнкера, а на
нашем участке еще баррикаду не достроили.
- Я звонил им, - сказал Антипенко. - У них прорыв. Студентов мобилизуют.
Обшитая черной клеенкой дверь чуть приоткрылась, и Раиса Семеновна заполнила
проем полной грудью.
- Шинели готовы. Пора ехать на склад.
- Ну, с богом, - сказал Зосе Антипенко. - Распоряжайся. - И крикнул вдогонку: -
Чтобы не подрезать и не ушивать. За шинели я головой отвечаю. Историческая
правда прежде всего.
Зося кивнула, не оборачиваясь. Боря Колобок спросил Антипенку:
- А оружие когда получать будем?
- С оружием трудности. Мне на складе уже выписали. И виза была, но тут звонит
Соколов из обкома, он оружием сейчас ведает, и говорит: эту партию на Ближний
Восток отправили. Неувязка вышла. А пушки завтра из Артиллерийского музея
подвезут. Три штуки. Только что снаряд на столе лежал. Не видел, куда я его
задевал?
Пока Антипенко растерянно шарил по столу веснушчатыми руками, Боря налег на стол
верхней половиной своего ломкого длинного тела и громко прошептал:
- Милиция на площади будет?
- Это еще зачем?
- А вдруг в самом деле?
- Чего?
- Вдруг они ворвутся в самом деле? У нас же ценностей мировой культуры на
миллиарды новых рублей.
- Ты, Колобок, это кончай. В каждой колонне идут члены бюро райкомов. Так что
без паники. Понял?
- Понял, - сказал Колобок неубежденно.
- А милиция в других районах пригодится. Народ будет праздновать, а он требует
контроля.
- Может быть. Ну, я пошел.
- Только совсем не уходи. Может, понадобишься. Сам понимаешь, положение
напряженное. В любую минуту могут поступить новые распоряжения из инстанций.
- Ладно.
Колобок поправил модные очки и, широко расставляя худые ноги, направился к
своему отделу.
В гобеленной галерее Колобок встретил красивого Извицкого. Извицкий вел
экскурсию. Колобок протолкнулся к нему сквозь строй пенсионерок.
- Долго тебе еще? - спросил он, наклонившись к уху экскурсовода.
- Сейчас кончу. А что?
- Беги сразу в отдел. Важное дело.
Симеонова Колобок разыскал в буфете. Симеонов пил кефир. Колобок сказал
Симеонову о встрече в отделе и заодно попросил предупредить античников.
Через десять минут в комнате отдела Дальнего Востока собрались десять
сотрудников Эрмитажа. Колобок сел на исцарапанный поколениями кандидатов и
докторов письменный стол, отодвинул в сторону ножны от самурайского меча и
сказал:
- Товарищи, я собрал вас, вы сами догадываетесь, почему. Сейчас я был у
Антипенки, и старый хрен дал понять, что милиции на площади не будет.
Колобок блеснул очками, и взгляд его приобрел суворовскую пронзительность.
Остальные молчали.
- Не поняли? Объясню. Через два дня - штурм Зимнего. Известно всем? Штурмовать
выделены Кировский завод, сводная колонна обкома комсомола, группа персональных
пенсионеров и другие организации. Если не будет милиции, штурмующие могут
увлечься. И ворваться в эти стены...
Мертвая тишина воцарилась в комнате отдела Дальнего Востока.
- Баррикады наши сделаны на живую нитку. Только для кинооператоров. Пушки - без
замков, из Артиллерийского музея. Наши винтовки ушли на Ближний Восток. Чем мы
задержим...
- Постой, Борька, - сказал тут Симеонов. - Ты что же, хочешь сказать, что
штурмующих в Зимний пускать нельзя?
- Пускать придется, но не дальше вестибюля. Я все понимаю - пятьдесят лет назад
штурм был настоящий и тогда Зимний пал. Но кто-нибудь подсчитывал действительный
ущерб в семнадцатом году? Никто. Но тогда юнкера хоть как-никак, а дворец
защищали. Сейчас мы защитить его не сможем. И кто гарантирует нам стопроцентную
сохранность памятников культуры и искусства? Ты, Симеонов?
- Нет, зачем так сразу. Штурмующие должны понимать. Там представители партийных
органов пойдут, как по льду Кронштадта.
- А о массовых психозах ты слышал?
- Это где массовые психозы? - грозно сверкнул черными очами Извицкий. - Ты с
каких позиций выступаешь? Люди на святое дело собрались!
Кто-то хихикнул. Колобок шлепнул ладонью по столу:
- Я выступаю с наших позиций! С позиций сохранности народного достояния!
- Ребята, вы, по-моему, соревнуетесь в лицемерии, - заметил Симеонов.
Колобок почти не смутился:
- Я выступаю с позиций сотрудника и, если хочешь, патриота Эрмитажа. Мы обязаны
не допустить повторения ошибок семнадцатого года. Мы обязаны это сделать как
члены партии, комсомола и просто профсоюза.
- Еще побьют чего доброго, - неудачно пошутил кто-то из древних греков.
- И будут правы, - добавил Симеонов. - Если людям разрешают раз в полсотни лет
взять штурмом Зимний дворец, то они имеют полное право немного пошалить.
- И все-таки в райком надо бы сходить, - тоскливо произнес Извицкий.
Колобок даже удивился. Он не ожидал поддержки с той стороны.
- Сходить можно, - сказал кто-то от двери.
- И заодно вооружиться, - вставил Колобок, который ковал железо, пока горячо. -
Мы должны быть готовы ко всяким случайностям.
Колобок соскочил со стола и широко развел руками:
- Это же все наше, народное. Мы - дети рабочих и служащих и сегодня, может, для
некоторых впервые в жизни наступило серьезное испытание. Я не хочу возражать
против решения ЦК повторить в день пятидесятилетия штурм Зимнего. Это, ребята,
мудрое решение. Но без милиции может произойти взрыв. Я сам слышал такие
разговорчики на улице...
- Какие?
- Неважно какие. Считай, на уровне анекдота. Случайности - это тоже
необходимость.
- Кто в райком пойдет? Сам?
- Сам схожу. А ты, Извицкий, побеседуй с девчатами.
- С какими?
- С нашими. Которых в женский батальон смерти мобилизовали. Там у них Зося -
комбат. Она сейчас за шинелями поехала на театральный склад.
На том и разошлись. Только Симеонов в дверях остановил Колобка и сказал
серьезно:
- Ты в райкоме не очень. А то еще выговор схлопочешь за паникерство.
- Дурак я, что ли? Я про милицию намекну - сами должны понять. Если что, им же
отвечать придется.
Уже несколько недель райкомом владело обалделое предпраздничное настроение,
настолько затянувшееся и нереальное, что оно стало нормой и возвращение к
обычной жизни казалось почти невероятным. Оно почему-то выражалось почти
одинаково у всех сотрудников райкома. "Вот все кончится, - говорили они в узком
кругу, - уйду в отпуск. Поселюсь на двадцать четыре дня в Сочи и буду играть в
преферанс".
Но пока было не до преферанса.
Колобок сначала не разглядел милиционера у лестницы. Милиционер полностью
скрывался за горой жестяных и фанерных вывесок и реклам, которым, казалось бы,
не должно быть места в райкоме.
- Вы к кому? - раздался голос из-за оранжевого щита "Коньякъ Шустова".
- К Грушеву, - ответил Колобок и достал партбилет.
- Что-то я его сегодня не видал, - сказал старшина, отодвигая к стене вывеску
"Трактиръ". - Вот привезли сейчас, а развешивать некому. Эта, - он показал на
"трактиръ", - над нашей дверью повиснет. Я уж возражал.
- Несолидно, - согласился Колобок. - Неужели другой не нашли?
- Главный архитектор удружил, - сказал старшина. - По плану старому проверял.
Оказалось, соответствует исторической правде.
По лестнице спускались два инструктора промышленного отдела, сгибаясь под
тяжестью позолоченного двуглавого орла. Инструкторы развернули его, как рояль, и
неумело принялись просовывать в дверь. Старшина забыл о Колобке и с криком: "
Левей заноси, так его!" бросился на помощь инструкторам.
Колобок поднялся на второй этаж и инстинктивно прижался к стене. Навстречу
медленно шел крупный мужчина с эполетами, украшенными черными орлами. При виде
отпрянувшего Колобка мужчина вздохнул, оттянул в разные стороны рыжие
бакенбарды, и Колобок узнал третьего секретаря.
- Осваиваю, - сказал секретарь. - Не узнал?
- Нет. У вас это убедительно получается. Это чья форма?
- Меня еще не прикрепили. Но прохожу по флотской части. Наверное, морской
кадетский корпус дадут. Ты к Грушеву? Может не принять. Занят.
- Я попробую.
Дверь в кабинет первого секретаря была распахнута, и из-за нее, клубясь по
приемной, вырывался табачный дым. Колобок вошел в кабинет и с минуту
приглядывался, стараясь разобрать в голубом мареве, где же товарищ Грушев.
Наконец он разглядел зелень секретарской скатерти и поплыл к столу. В тумане над
столом покачивалась крепкая фигура секретаря. Секретарь был в тельняшке и
бескозырке, на которой золотыми буквами было написано "Аврора". Повезло, подумал
Колобок. В самом центре событий будет находиться. Два пожилых джентльмена с
острыми, неумело наклеенными бородками и в одинаковых черных жилетах ритмично
взмахивали руками, пытаясь заставить матроса подписать трудно различимые в дыму
бумаги.
Матрос между тем говорил по двум телефонам и, время от времени прикрывая ладонью
трубку, давал какие-то указания красноармейцу в буденовке с синей звездой.
Надо бы сказать им - недоразумение получается, подумал Колобок. В семнадцатом
еще не было буденовок. И самого Буденного не было. Запад будет смеяться.
Последние слова нечаянно вырвались наружу и прозвучали в комнате в тот редкий
момент, когда в ней наступила кратковременная тишина.
- Что? - спросил матрос Грушев, приподнимаясь над столом и уперев в зеленое
сукно телефонные трубки. - Кто там о Западе?
Тут Грушев распознал Колобка из Эрмитажа.
- А, привет! - сказал он. - Что ты там о Западе гуторил?
Колобок подумал, что Грушеву нелегко приходится вживаться в образ простого
человека, морского волка.
- Здравствуй, товарищ Грушев, - ответил попросту Колобок. - Буденовку зачем на
бойца надели? Это же изобретение Первой Конной, так сказать, в пламени
гражданской войны.
- Дурак, - сказал Грушев. - Шпак сухопутный. У нас что, консультантов нет? Это
же Тематьян - он в театрализованном представлении будет участвовать, после нашей
победы. Не читал разве "Пятьдесят лет в один вечер"? Там у нас и правые
уклонисты будут, и строители Беломорканала. Зачем пришел?
Спросив так, Грушев, не дожидаясь ответа, приложил к ушам телефонные трубки и
локтем отпихнул обоих джентльменов в жилетках.
Зайдя сбоку, Колобок придвинулся к столу и присел на свободный стул.
- Я насчет милиции, - сказал он.
Грушев не расслышал. Колобок решил подождать.
- Петропавловка! - кричал секретарь в трубку. - Петропавловка! Сейчас к тебе
политзаключенных приведут! Да нет, не антисоветчиков! Наших людей, пролетариат!
Из управления охотничьего хозяйства и рыбнадзора. Значит, так, распределишь их
по камерам... Да подожди ты! (во вторую трубку: это не тебе...) Так вот, постельным
бельем не обеспечивай. Товарищи предупреждены. Два дня и на голом поспят. Деды
их страдали... Страдали, говорю! С питанием? Питание будет. Из столовой "Белые
ночи". Они знают... Нет, ты запирай, запирай, чтоб комар носу не подточил. Главное
- историческая правда. Правда, говорю! Охрана в пути! А пока музейных сторожей
мобилизуй. Как так - возражают? Пообещай сверхурочные! С приветом!
Грушев бросил телефонную трубку и крикнул во вторую:
- Это Коган? Коган, слухай сюда!
Зазвонил первый телефон, и Грушев поднял трубку, кинул в нее: "Сейчас!" и
отбросил, как змею. Колобок подобрал осиротевшую трубку.
- Это райком? - спросил дрожащий женский голос.
- Общественный инструктор Колобок слушает.
- Послушайте, товарищ общественный инструктор, - пропел женский голос. - Синяя
полоса сверху или снизу?
- Какая полоса?
- На русском национальном флаге. Я Смирницкая, из детского сада номер тридцать.
Мы делаем кокарды для буржуазии.
- Сейчас. Может, товарищ Грушев вам поможет.
Колобок передал трубку матросу. Черт знает что, подумал он, не знаю, какой
должен быть флаг. Привык как-то, что красный.
- Минуточку, - сказал Грушев трубке и продолжал кричать в другую: - Так ты,
Коган, не крути, ты эти штучки брось! Твой Бунд и одной комнаткой обойдется. Что
я тебе, Таврический дворец отдам? Вы же активного участия не принимали. Что
Маркс? При чем тут Маркс? Знаешь что, кончится мероприятие, я тебя к
партответственности привлеку. Да-да, за демагогию. Маркс нацпринадлежности не
имеет. Он великий учитель рабочего класса, и ты это учти. И вообще, я тебе
сейчас нескольких украинских товарищей подкину, а то ты, я вижу, желаешь в свой
Бунд одних евреев набрать. Не хочешь хохлов? Тогда принимай армян. Они тоже
брюнеты.
- Девушка! - схватил Грушев другую трубку. - Чего у вас? Синий, думаешь? А ты
энциклопедию посмотри. Большую. Нет, говоришь? Так позвони историкам. Что?
Знаешь, Смирницкая, это принципиального значения не имеет. Кто разберется - что
сверху, что снизу? В телевизоре все равно серым будет.
- Ты еще здесь, Колобок? - сказал Грушев, бросая трубку. - Пошли в коридор,
отдышусь.
Они вышли в коридор. Джентльмены в наклеенных бородах бросились было за
секретарем да потеряли его в дыму.
- Сюда, - сказал Грушев. - А то настигнут.
Они прошли в мужской туалет. Грушев распахнул форточку, и в нее сразу влетел
мокрый осенний ветер. За замазанным до половины белой краской окном висело серое
грустное небо.
- Жду инфаркта, - вздохнул Грушев. Поправил бескозырку. - Ох, сорвем
мероприятие, опозоримся. Китай знаешь как на нас смотрит? Внимательно... Только и
ждет осечки, чтобы развернуть кампанию травли. А как с людьми работать? Слышал,
что этот Коган говорит? Маркс, говорит, был еврей, а участвовал в революциях.
Ну, я ему еще покажу.
- У нас тоже нелегко, - сказал Колобок. - Ты же знаешь.
- Да что там. Вы ж юнкера?
- И юнкера, и женский батальон смерти. Девчата наши.
- Ну и сидите. Вот кировцам и "Электросиле" придется под дождем через весь город
идти. А вам что?
- Я к тебе пришел с вопросом. Может, не вовремя, но хочу все-таки спросить.
- Валяй, - сказал Грушев, печально глядя в окно.
- Ты скажи, милиция на площади будет?
- Когда?
- Да во время штурма.
- А почему это тебя волнует?
- Понимаешь, посоветовались мы тут с товарищами. Есть опасность, что могут
пострадать культурные ценности. Возьмут Зимний...
- Ты это не надо. Ты за кого наш питерский пролетариат принимаешь?
- Я не про пролетариат. Нас сейчас никто не слышит. Случайные люди затесаться
могут. Выпьют по дороге. Ну и дадут прикладом по витрине. Я ж о государственном
забочусь.
- М-да, - сказал Грушев. - Есть и такая опасность. Но небольшая.
- Так будет милиция? Может, ее в Эрмитаж поставить?
- Понимаешь, какая история получается. Милицию мы тоже мобилизуем. Форму им
полицейскую выдаем. Городовыми и околоточными станут. ОРУД в жандармы пойдет.
Людей-то не хватает.
- Всех?
- Что всех?
- Всех милиционеров в жандармы? Грушев присел на подоконник.
- Я тебе конфиденциально говорю. Меня самого это беспокоит, - сказал он наконец.
Вынул пластиковый пакет, набитый табаком, кусок газеты и неумело свернул
самокрутку.
- Мы бы, конечно, - продолжал он, - могли в жандармов еще кого одеть, но тут два
соображения было. Во-первых, у штатского опыта нет, а во-вторых, хочется, чтобы
милиционера даже в такой праздничный день отличить можно было. Ведь у народа к
форме уважение имеется. Ясно?
- А КГБ мобилизовать?
- Знаешь, куда они меня послали?
- Тебя, Коммунистическую партию?
- А у них указание - фиксировать, кто себя в городе будет неправильно вести. Для
последующих мер.
- Ну тогда хоть жандармский наряд в Эрмитаж направь. На всякий случай.
- Это сделаем. Пожалуй, еще пожарную машину подкинем. Только вам придется их
оборудование к системе горячего водоснабжения подключить. Если в случае чего
поливать народ придется, так чтобы не простужались. А то неприятностей не
оберешься.
- Пожарников все-таки не стоит, - сказал на это Колобок. - Они такую грязь в
залах разведут, что хуже восставшего народа.
- Добро. Это как хочешь. С директором посоветуйся. Значит, пропускай их за
баррикаду и ни шагу дальше. В случае чего звони прямо в обком. Меня-то не будет.
Я на "Авроре" буду, залп совершать. Доверили.
- Ну я пошел.
- Давай. И без паники. Народ, повторяю, у нас сознательный. Хороший народ!
Керенский стоял перед зеркалом и пытался надвинуть короткий, торчком, парик
таким образом, чтобы скрыть редеющие курчавые волосы на висках. Волосы были
темнее парика и тугими завитками обрамляли халтурное произведение ленфильмовских
парикмахеров. Керенский с грустью подумал о том, что придется быть сдержаннее в
движениях. Он сложил руки на груди. Похоже.
По коридору медленно шли два министра. Керенский не знал их в лицо, но подумал,
что по комплекции они должны быть Милюковым и Гучковым. Он помнил их фамилии по
учебнику истории.
С министрами шел Розенталь, администратор театра Ленсовета. Он заведовал труппой
совета министров.
- Товарищ Яманидзе, - сказал он Керенскому, - познакомьтесь. Эти товарищи будут
работать с вами.
- Седов, - представился первый.
- Сульженицкий, - представился второй.
- Конкретных ролей товарищи не получили. Ждем списка совета министров, - сказал
Розенталь. - Как пришлют из музея Революции, распределим по внешним данным.
- Где нам пока ждать? - спросил Керенский-Яманидзе.
- Посидите в вестибюле.
- Мы лучше в буфет спустимся, - возразил Седов. - Познакомиться надо. Как-никак
с завтрашнего дня будем руководить страной.
- Только чтобы без излишеств, - предупредил Розенталь. - К восемнадцати нольноль
быть как стеклышки. Проведем освоение декораций.
Министры спустились в буфет. Буфетчица не узнала Керенского. Это Керенскому не
понравилось. Он достал из кармана роль, напечатанную на плохой машинке, и уселся
за столик, ожидая, пока Седов с Сульженицким сообразят насчет питания.
- Граждане свободной России! - бормотал Яманидзе, стараясь придать голосу
интеллигентность. - Сегодня решается судьба свободы и демократии! - Роль
Керенскому нравилась.
В буфет забежал Розенталь и представил министрам царского адмирала.
- Из райкома, - сказал он. - Третий секретарь. Замминистра обороны. Будет с вами
в Эрмитаже. Так что прошу любить и жаловать.
- Это можно, - пропел Сульженицкий. - Мы с вами, господин адмирал, в одном
лагере.
- Меня вообще-то надо называть вашим превосходительством, но для вас я пока Иван
Сидорович, - строго сказал адмирал.
- Иван Сидорович, - спросил Седов, возвратившийся на минутку от стойки, - два
рубля в советской валюте найдется? За победу социалистической революции надо
выпить.
Адмирал откинул полу шинели и вытащил пластиковый бумажник.
- Гоните рубль сдачи, эксплуататор, - сказал он и улыбнулся доброй, усталой
улыбкой.
Седов дал рубль сдачи.
Присели. Адмирал разливал коньяк и рассказывал о том, как командовал ротой на
Втором Белорусском. Черные орлы на его эполетах мерно шевелились и, казалось,
взмахивали пышными крыльями.
- Граждане свободной России! - кричал Керенский, немного захмелев. Парик сбился
набок, и он уже совсем мало походил на премьера Временного правительства. -
Родина в опасности!
Адмирал укоризненно качал головой и негромко повторял:
- В случае чего - билет на стол. Понимаешь, на стол.
- А я тебя сгною. И на погоны не посмотрю! - грозил Керенский. - У меня, мать
твою, верные казаки! У меня в обкоме рука!
Министры смущались и обильно закусывали частиком в томате. У них еще не было
фамилий и портфелей, и это ставило их в ложное положение.
Прибежал Розенталь.
- Ах! - сказал он. - Я это отлично предполагал. А у меня еще вся Государственная
Дума на шее висит. Всех одень, обуй в импортную обувь.
Розенталь быстро опрокинул рюмку коньяка и повторил, убегая:
- Чтобы к восемнадцати ни в одном глазу.
- Ни-ни, - сказал Керенский.
Адмирал тихо поднялся и ушел писать докладную на Керенского. Он писал ее
непосредственно на имя контрольной комиссии и цитировал Керенского на память.
К восемнадцати Керенский крепко подружился со своими министрами. Они обнялись и
дружно пели "Боже, царя храни". Слов они не знали, но все равно получалось
красиво.
- Я тебя Милюковым сделаю, - кричал Керенский в паузах. - Ты моей правой рукой
будешь, Седов. Пост дам. Уважение обеспечу. В историю войдешь.
Керенский размахивал сорванным с головы париком, и буфетчица, узнав его наконец,
тихо улыбалась. Она любила Яманидзе. Он был широкий мужчина и кавалер.
В
...Закладка в соц.сетях
