Жанр: Научная фантастика
Сборник сборников
...ские деятели! - молвил я
и отскочил от окна с такой прытью, что ребята от толчка повалились на траву.
Я мигом натянул джемпер, живо надел башмаки, сунул в задний карман питательные
капсулы - сегодня нам будет не до еды, глотай пилюли, как в животе заворчит - и
на вакуумном лифте ухнул со второго этажа вниз, на первый.
На газоне ребята, вся пятерка, кусали губы и подпрыгивали от нетерпения, строили
сердитые рожи.
- Кто последним добежит до монорельсовой, - крикнул я, проносясь мимо них со
скоростью 5 тысяч миль в час, - тот будет жукоглазым марсианином!
Сидя в кабине монорельсовой, со свистом уносившей нас на Космодром за двадцать
миль от города - каких-нибудь несколько минут езды - я чувствовал, как у меня
словно жуки копошатся под ложечкой. Пятнадцатилетнему мальчишке подавай одни
только большие запуски. Чуть не каждую неделю по расписанию приходили и уходили
малые межконтинентальные грузовые ракеты, но этот запуск... Совсем другое дело -
сила, мощь... Луна и дальше...
- Голова кружится, - сказал Прайори и стукнул меня по руке.
Я дал ему сдачи.
- У меня тоже. Ну, скажи, есть в неделе день лучше субботы?
Мы обменялись широкими понимающими улыбками. Мысленно мы проходили все ступени
предстартовой готовности. Другие пираты были правильные парни. Сид Россен, Мак
Леслин, Ирл Марни - они тоже, как все ребята, прыгали, бегали и тоже любили
ракеты, но почему-то мне думалось, что вряд ли они будут делать то, что в один
прекрасный день сделаем мы с Ральфом. Мы с Ральфом мечтали о звездах, они для
нас были желаннее, чем горсть бело-голубых брильянтов чистейшей воды.
Мы горланили вместе с горланами, смеялись вместе со смехачами, а в душе у нас
обоих было тихо; и вот уже бочковатая кабина, шурша, остановилась, мы выскочили
и, крича и смеясь, побежали, но побежали спокойно и даже как-то замедленно:
Ральф впереди меня, и все показывали рукой в одну сторону, на заветную ограду, и
разбирали места вдоль проволоки, поторапливая отставших, но не оглядываясь на
них; и наконец все в сборе, и могучая ракета вышла из-под пластикового купола,
похожего на огромный межзвездный цирковой шатер, и пошла по блестящим рельсам к
точке пуска, провожаемая огромным портальным краном, смахивающим на
доисторического крылатого ящера, который вскормил это огненное чудовище, холил и
лелеял его, и теперь вот-вот состоится его рождение в раскаленном внезапным
сполохом небе.
Я перестал дышать. Даже вдоха не сделал, пока ракета не вышла на бетонный
пятачок в сопровождении тягачей-жуков и больших кургузых фургонов с людьми, а
кругом, возясь с механизмами, механики-богомолы в асбестовых костюмах что-то
стрекотали, гудели, каркали друг другу в незримые для нас и неслышные нам
радиофоны, да мы-то в уме, в сердце, в душе все слышали.
- Господи, - вымолвил я наконец.
- Всемогущий, всемилостивый, - подхватил Ральф Прайори, стоя рядом со мной.
Остальные ребята тоже сказали что-то в этом роде.
Да и как тут не восхищаться! Все, о чем людям мечталось веками, разобрали,
просеяли и выковали одну - самую заветную, самую чудесную и самую крылатую
мечту. Что ни обвод - отвердевшее пламя, безупречная форма... Застывший огонь,
готовый к таянию лед ждали там, посреди бетонной прерии; еще немного, и с ревом
проснется, и рванется вверх, и боднет эта бездумная, великолепная, могучая
голова Млечный Путь, так что звезды посыплются вниз метеорным огнепадом. А
попадется на пути Угольный Мешок - ей-Богу, как даст под вздох, сразу в сторону
отскочит!
Она и меня поразила прямо под вздох, так стукнула, что я ощутил острый приступ
ревности, и зависти, и тоски, как от чего-то незавершенного. И когда наконец
через поле пошел окруженный тишиной самоходный вагончик с космонавтами, я был
вместе с ними, облаченными в диковинные белые доспехи, в шаровидные гермошлемы и
в этакую величественную небрежность - ни дать ни взять магнитофутбольная команда
представляется публике перед тренировочной встречей на каком-нибудь местном
магнитополе. Но они-то вылетали на Луну - теперь туда каждый месяц уходила
ракета - и у ограды давно уже не собирались толпы зевак, одни мы, мальчишки,
болели за благополучный старт и вылет.
- Черт возьми, - произнес я. - Чего бы я ни отдал, только бы полететь с ними.
Представляешь себе...
- Я так отдал бы свой годовой проездной билет, - сказал Мак.
- Да... Ничего бы не пожалел.
Нужно ли говорить, какое это было великое событие для нас, ребятишек, словно
взвешенных посередине между своей утренней игрой и ожидающим нас вскоре таким
мощным и внушительным пополуденным фейерверком.
И вот все приготовления завершены. Заправка ракеты горючим кончилась, и люди
побежали от нее в разные стороны, будто муравьи, улепетывающие от металлического
идола. И Мечта ожила, и взревела, и метнулась в небо. И вот уже скрылась вместе
с утробным воем, и остался от нее только жаркий звон в воздухе, который через
землю передался нашим ногам, и вверх по ногам дошел до самого сердца. А там, где
она стояла, теперь была черная оплавленная яма да клуб ракетного дыма, будто
прибитое к земле кучевое облако.
- Ушла! - крикнул Прайори.
И мы все снова часто задышали, пригвожденные к месту, словно нас оглушили из
какого-нибудь чудовищного парапистолета.
- Хочу поскорее вырасти, - ляпнул я. - Хочу поскорее вырасти, чтобы полететь на
такой ракете.
Я прикусил губу. Куда мне, зеленому юнцу; к тому же на космические работы по
заявлению не принимают. Жди, пока тебя не отберут. Отберут.
Наконец кто-то, кажется Сидни, сказал:
- Ладно, теперь айда на телешоу.
Все согласились - все, кроме Прайори и меня. Мы сказали "нет", и ребята ушли,
заливаясь хохотом и разговаривая, только мы с Прайори остались смотреть на то
место, где недавно стоял космический корабль.
Он отбил нам вкус ко всему остальному, этот старт.
Из-за него я в понедельник провалил семантику.
И мне было совершенно наплевать.
В такие минуты я говорил спасибо тому, кто придумал концентраты. Когда у вас
вместо желудка ком нервов, меньше всего тянет сесть за стол и расправиться с
обедом из трех блюд. Без аппетита несколько таблеток концентрата отлично
заменяли и первое, и второе, и третье.
Все дни напролет и до поздней ночи меня неотступно, упорно преследовала одна и
та же мысль. Дошло до того, что я каждую ночь должен был прибегать к снотворному
массажу в сочетании с тихими мелодиями Чайковского, чтобы хоть ненадолго
сомкнуть веки.
- Помилуйте, молодой человек, - сказал в тот понедельник мой учитель, - если это
будет продолжаться, придется на следующем заседании психологического комитета
снизить вам общую оценку.
- Простите, - ответил я.
Он пристально посмотрел на меня:
- У вас какой-то затор в голове? Очевидно, что-то совсем простое, и притом
осознанное.
Я поежился.
- Верно, сэр, осознанное, но никак не простое. А очень даже сложное. Но, в
общем-то, можно сказать одним словом - ракеты...
Он улыбнулся:
- Р - значит ракета, так что ли?
- Вот именно, сэр, что-то вроде этого.
- Но мы не можем допустить, молодой человек, чтобы это отражалось на вашей
успеваемости.
- По-вашему, сэр, меня надо подвергнуть гипнотическому внушению?
- Нет-нет. - Учитель перебрал листки, вверху которых большими буквами была
написана моя фамилия.
У меня все сжалось под ложечкой. Он опять посмотрел на меня:
- Вы ведь у нас, Кристофер, первый номер в классе, фаворит, так сказать.
Он закрыл глаза, раздумывая.
- Тут надо основательно поразмыслить, - закончил он. Похлопал меня по плечу и
добавил: - Ладно, продолжайте заниматься. И не надо горевать.
Он отошел от меня.
Я попробовал сосредоточиться на занятиях, но не мог. До конца уроков учитель все
посматривал на меня, листал мой табель и задумчиво покусывал губы. Часов около
двух он набрал какой-то номер на своем аудиофоне и минут пять с кем-то
разговаривал.
Я не мог расслышать, что он говорил.
Но когда он положил трубку на место, то очень-очень странно поглядел на меня.
Зависть, и восторг, и сожаление - все смешалось вместе в этом взгляде. Немножко
грусти и много радости. Да, выразительные были глаза.
Я сидел и не знал, смеяться мне или плакать.
В тот день мы с Ральфом Прайори улизнули пораньше из школы домой. Я рассказал
Ральфу, что приключилось, и он насупился: такая у него привычка.
Я встревожился. И мы принялись вместе подстегивать эту тревогу.
- Ты что, Крис, думаешь, тебя куда-нибудь отправят?
Кабина монорельсовой зашипела. Это была наша остановка. Мы вышли. И медленно
зашагали к дому.
- Не знаю, - ответил я.
- Это было бы свинство, - сказал Ральф.
- Может быть, мне нужно пойти к психиатру, чтобы он прочистил мне мозги, Ральф?
Так ведь тоже нельзя - чтобы учеба кувырком летела.
У моего дома мы остановились и долго глядели на небо. Тут Ральф сказал одну
странную вещь:
- Днем нету звезд, а мы их все равно видим, правда ведь, Крис?
- Правда, - сказал я. - Видим.
- Мы будем держаться заодно, идет, Крис? Не могут они, черт бы их взял, убирать
тебя сейчас из школы. Мы друзья. Это было бы несправедливо.
Я ничего не ответил, потому что горло мое плотно закупорил ком.
- Что у тебя с глазами? - спросил Прайори.
- А, ничего, слишком долго на солнце глядел. Пошли в дом, Ральф.
Мы ухали под струями воды в душевой, но как-то без особого воодушевления, даже
когда пустили ледяную воду.
Пока мы стояли в сушилке, обдуваемые горячим воздухом, я усиленно размышлял.
Литература, рассуждал я, полным-полна людей, которые сражаются с суровыми,
непримиримыми противниками. Мозг, мышцы - все обращают на борьбу против всяких
препон, пока не победят или сами не проиграют. Но ведь у меня-то никаких
признаков внешнего конфликта. То, что меня грызет острыми зубами, грызет
изнутри, и, кроме меня, только врач-психолог разглядит все мои царапины.
Конечно, мне от этого ничуть не легче.
- Ральф, - сказал я, когда мы начали одеваться, - я влип в войну.
- Ты один? - спросил он.
- Я не могу тебя впутывать, - объяснил я. - Потому что это совсем личное дело.
Сколько раз мама говорила: "Крис, не ешь так много, у тебя глаза больше
желудка"?
- Миллион раз.
- Два миллиона. А теперь перефразируем это, Ральф. Скажем иначе: "Не фантазируй
так много, Крис, твое воображение чересчур велико для твоего тела". Так вот,
война идет между воображением и телом, которое не может за ним поспевать.
Прайори сдержанно кивнул:
- Я тебя понял, Кристофер. Понял то, что ты говоришь про личную войну. В этом
смысле во мне тоже идет война.
- Знаю, - сказал я. - У других ребят, так мне кажется, это пройдет. Но у нас с
тобой, Ральф, по-моему, это никогда не пройдет. По-моему, мы будем ждать все
время.
Мы устроились под солнцем на крыше дома, разложили тетрадки и принялись за
домашние задания. У Прайори ничего не выходило. У меня тоже. Прайори сказал
вслух то, чего я не мог собраться с духом выговорить.
- Крис, Комитет космонавтики отбирает людей. Желающие не подают заявлений. Они
ждут.
- Знаю.
- Ждут с того дня, когда у них впервые замрет сердце при виде Лунной ракеты,
ждут годами, из месяца в месяц все надеются, что в одно прекрасное утро
спустится с неба голубой вертолет, сядет на газоне у них в саду, из кабины
вылезет аккуратный, подтянутый пилот, стремительно поднимется на крыльцо и
нажмет кнопку звонка. Этого вертолета ждут, пока не исполнится двадцать один
год. А в двадцать первый день рождения выпивают бокал-другой вина и с громким
смехом небрежно бросают: дескать, ну и черт с ним, не очень-то и нужно.
Мы посидели молча, взвешивая всю тяжесть его слов. Сидели и молчали. Но вот он
снова заговорил:
- Я не хочу так разочаровываться, Крис. Мне пятнадцать лет, как и тебе. Но если
мне исполнится двадцать один, а в дверь нашего интерната, где я живу, так и не
позвонит космонавт, я...
- Знаю, - сказал я, - знаю. Я разговаривал с такими, которые прождали впустую.
Если так случится с нами, Ральф, тогда... тогда мы выпьем вместе, а потом пойдем и
наймемся в грузчики на транспортную ракету Европейской линии.
Ральф сжался и побледнел.
- В грузчики...
Кто-то быстро и мягко прошел по крыльцу, и мы увидели мою маму. Я улыбнулся:
- Здорово, леди!
- Здравствуй. Здравствуй, Ральф.
- Здравствуйте, Джен.
Глядя на нее, никто не дал бы ей больше двадцати пяти - двадцати шести лет, хотя
она произвела на свет и вырастила меня и уже далеко не первый год служила в
Государственном статистическом управлении. Тонкая, изящная, улыбчивая: я
представлял себе, как сильно должен был любить ее отец, когда он был жив. Да, у
меня хоть мама есть. Бедняга Ральф воспитывался в интернате...
Джен подошла к нам и положила ладонь на лоб Ральфа.
- Что-то ты плохо выглядишь, - сказала она. - Что-нибудь неладно?
Ральф изобразил улыбку:
- Нет-нет, все в порядке.
Джен не нуждалась в подсказке.
- Оставайся ночевать у нас, Прайори, - предложила она. - Нам тебя недостает.
Верно ведь, Крис?
- Что за вопрос!
- Мне бы надо вернуться в интернат, - возразил Ральф, правда, не очень
убежденно. - Но раз вы просите, да вот и Крису надо помочь с семантикой, так я
уж ему помогу.
- Очень великодушно, - сказал я.
- Но сперва у меня есть кое-какие дела. Я быстро туда-обратно на монорельсовой,
через час вернусь.
Когда Ральф ушел, мама многозначительно посмотрела на меня, потом ласковым
движением пальцев пригладила мне волосы.
- Что-то назревает, Крис.
Мое сердце притихло, ему захотелось помолчать немного. Оно ждало. Я открыл рот,
но Джен продолжала:
- Да, где-то что-то назревает. Мне сегодня два раза звонили на работу. Сперва
звонил твой учитель. Потом... нет, не могу сказать. Не хочу ничего говорить, пока
это не произойдет...
Мое сердце заговорило опять, медленно и жарко.
- В таком случае не говори, Джен. Эти звонки...
Она молча посмотрела на меня. Сжала мою руку мягкими теплыми ладонями.
- Ты еще такой юный, Крис. Совсем-совсем юный.
Я сидел молча.
Ее глаза посветлели.
- Ты никогда не видел своего отца, Крис. Ужасно жалко. Ты ведь знаешь, кем он
был?
- Конечно, знаю, - сказал я. - Он работал в химической лаборатории и почти не
выходил из подземелья.
- Да, он работал глубоко под землей, Крис, - подтвердила мама. И почему-то
добавила: - И никогда не видел звезд.
Мое сердце вскрикнуло в груди. Вскрикнуло громко, пронзительно.
- Мама... мама...
Впервые за много лет я вслух назвал ее мамой.
Когда я проснулся на другое утро, комната была залита солнцем, но кушетка, на
которой обычно спал Прайори, гостя у нас, была пуста. Я прислушался. Никто не
плескался в душевой, и сушилка не гудела. Ральфа не было в доме.
На двери я нашел приколотую записку.
Увидимся днем в школе. Твоя мать попросила меня кое-что сделать для нее. Ей
звонили сегодня утром, и она сказала, что ей нужна моя помощь. Привет.
Прайори.
Прайори выполняет поручения Джен. Странно. Джен звонили рано утром. Я вернулся к
кушетке и сел.
Я все еще сидел, когда снаружи донеслись крики:
- Эгей, Крис! Заспался!
Я выглянул из окна. Несколько ребят из нашей ватаги стояли на газоне.
- Сейчас спущусь!
- Нет, Крис.
Голос мамы. Тихий и с каким-то необычным оттенком. Я повернулся. Она стояла в
дверях позади меня, лицо бледное, осунувшееся, словно ее что-то мучило.
- Нет, Крис, - мягко повторила она. - Скажи им, пусть идут без тебя, ты не
пойдешь в школу... сегодня.
Ребята внизу, наверно, продолжали шуметь, но я их не слышал. В эту минуту для
меня существовали только я и мама, такая тонкая, бледная, напряженная... Далекодалеко
зажужжали, зарокотали вибраторы метеослужбы.
Я медленно обернулся и посмотрел вниз на ребят. Они глядели вверх все трое -
губы раздвинуты в небрежной полуулыбке, шершавые пальцы держат тетради по
семантике.
- Эгей! - крикнул один из них. Это был Сидни.
- Извини, Сидни. Извините, ребята. Топайте без меня. Я сегодня не смогу пойти в
школу. Попозже увидимся, идет?
- Ладно, Крис!
- Что, заболел?
- Нет. Просто... Словом, шагайте без меня. Потом встретимся.
Я стоял будто оглушенный. Наконец отвернулся от обращенных вверх вопрошающих лиц
и глянул на дверь. Мамы не было. Она уже спустилась на первый этаж. Я услышал,
как ребята, заметно притихнув, направились к монорельсовой.
Я не стал пользоваться вакуум-лифтом, а медленно пошел вниз по лестнице.
- Джен, - сказал я, - где Ральф?
Джен сделала вид, будто поглощена расчесыванием своих длинных русых волос
виброгребенкой.
- Я его услала. Мне нужно было, чтобы он ушел.
- Почему я не пошел в школу, Джен?
- Пожалуйста, Крис, не спрашивай.
Прежде чем я успел сказать что-нибудь еще, я услышал в воздухе какой-то звук. Он
пронизал достаточно плотные стены нашего дома и вошел в мою плоть, стремительный
и тонкий, как стрела из искрящейся музыки.
Я глотнул. Все мои страхи, колебания, сомнения мгновенно исчезли.
Как только я услышал этот звук, я подумал о Ральфе Прайори. Эх, Ральф, если бы
ты мог сейчас быть здесь. Я не верил сам себе. Слушал этот звук, слушал не
только ушами, а всем телом, всей душой, и не верил. Ближе, ближе... Ох, как я
боялся, что он начнет удаляться. Но он не удалился. Понизив тон, он стал
снижаться возле дома, разбрасывая свет и тени огромными вращающимися лепестками,
и я знал, что это вертолет небесного цвета. Гудение прекратилось, и в
наступившей тишине мама подалась вперед, выпустила из рук виброгребенку и
глубоко вздохнула.
В наступившей тишине я услышал шаги на крыльце. Шаги, которых я так долго ждал.
Шаги, которых боялся никогда не услышать.
Кто-то нажал звонок.
Я знал кто.
И упорно думал об одном: "Ральф, ну почему тебе непременно надо было уйти
теперь, когда это происходит? Почему, черт возьми?"
Глядя на пилота, можно было подумать, что он родился в своей форме. Она сидела
на нем как влитая, как вторая кожа - серебристая кожа: тут голубая полоска, там
голубой кружок. Строгая и безупречная, как и надлежит быть форме, и в то же
время - олицетворение космической мощи.
Его звали Трент. Он говорил уверенно, с непринужденной гладкостью, без обиняков.
Я стоял молча, а мама сидела в углу с видом растерянной девочки. Я стоял и
слушал.
Из всего, что было сказано, мне запомнились лишь какие-то обрывки.
- ...отличные отметки, высокий коэффициент умственного развития. Восприятие А-1,
любознательность ААА. Необходимая увлеченность, чтобы настойчиво и терпеливо
заниматься восемь долгих лет...
- Да, сэр.
- ...разговаривали с вашими преподавателями семантики и психологии...
- Да, сэр.
- ...и не забудьте, мистер Кристофер...
Мистер Кристофер!
- ...и не забудьте, мистер Кристофер, никто не должен знать про то, что вы
отобраны Комитетом космонавтики.
- Никто?
- Ваша мать и преподаватели, конечно, знают об этом. Но, кроме них, никто не
должен знать. Вы меня хорошо поняли?
- Да, сэр.
Трент сдержанно улыбнулся, упершись в бока своими ручищами.
- Вам хочется спросить - почему, так? Почему нельзя поделиться со своими
друзьями? Я объясню. Это своего рода психологическая защита. Каждый год мы из
миллиардного населения Земли отбираем около десятка тысяч молодых людей. Из них
три тысячи через восемь лет выходят из училища космонавтами, с той или другой
специальностью. Остальным приходится возвращаться домой. Они отсеялись, но
окружающим-то незачем об этом знать. Обычно отсев происходит уже в первом
полугодии. Не очень приятно вернуться домой, встретить друзей и доложить им, что
самая замечательная работа в мире оказалась вам не по зубам. Вот мы и делаем все
так, чтобы возвращение проходило безболезненно. Есть и еще одна причина. Тоже
психологическая. Мальчишкам так важно быть заправилами, в чем-то превосходить
своих товарищей. Строго-настрого запрещая вам рассказывать друзьям, что вы
отобраны, мы лишаем вас половины удовольствия. И таким способом проверяем, что
для вас главное: мелкое честолюбие или сам космос. Если вы думаете только о том,
чтобы выделиться - скатертью дорога. Если космос ваше призвание, если он для вас
все - добро пожаловать.
Он кивнул маме:
- Благодарю вас, миссис Кристофер.
- Сэр, - сказал я. - Один вопрос. У меня есть друг. Ральф Прайори. Он живет в
интернате...
Трент кивнул:
- Я, естественно, не могу вам сказать его данные, но он у нас на учете. Это ваш
лучший друг? И вы, конечно, хотите, чтобы он был с вами. Я проверю его дело.
Воспитывается в интернате, говорите? Это не очень хорошо. Но... мы посмотрим.
- Если можно, прошу вас. Спасибо.
- Явитесь ко мне на Космодром в субботу, в пять часов, мистер Кристофер. До тех
пор - никому ни слова.
Он козырнул. И ушел. И взмыл в небо на своем вертолете, и в ту же секунду мама
очутилась возле меня.
- О, Крис, Крис... - твердила она, и мы прильнули друг к другу, и шептали что-то,
и говорили что-то, и мама говорила, как это важно для нас, особенно для меня,
как замечательно, и какая это честь, вроде как в старину, когда человек
постился, и давал обет молчания, и ни с кем не разговаривал, только молился и
старался стать достойным, и уходил в какой-нибудь монастырь, где-нибудь в глуши,
а потом возвращался к людям, и служил образцом, и учил людей добру. Так и
теперь, говорила она, заключала она, утверждала она, это тоже своего рода
высокий орден, и я стану как бы его частицей, больше не буду принадлежать ей, а
буду принадлежать Вселенной, стану всем тем, чем отец мечтал стать, да не смог,
не дожил...
- Конечно, конечно, - пробормотал я. - Я постараюсь, честное слово, постараюсь...
- Я запнулся. - Джен, а как же... как мы скажем Ральфу? Как нам быть с ним?
- Ты уезжаешь, и все, Крис. Так ему и скажи. Коротко и ясно. Больше ничего ему
не говори. Он поймет.
- Но, Джен, ты...
Она ласково улыбнулась:
- Да, Крис, мне будет одиноко. Но ведь у меня остается моя работа и остается
Ральф.
- Ты хочешь сказать...
- Я заберу его из интерната. Он будет жить здесь, когда ты уедешь. Ведь именно
это ты желал от меня услышать, Крис, верно?
Я кивнул, внутри у меня все будто онемело.
- Да, я как раз это хотел услышать.
- Он будет хорошим сыном, Крис. Почти таким же хорошим, как ты.
- Отличным!
Мы сказали Ральфу Прайори. Сказали, что я, очевидно, уеду учиться в Европу на
год, и мама хочет, чтобы он поселился у нас, был ей сыном, пока я не вернусь
домой. Мы выпалили все это так, будто слова обжигали нам язык. Когда же мы
кончили, Ральф сперва пожал мне руку, потом поцеловал маму в щеку и сказал:
- Я буду рад. Я буду очень рад.
Странно, Ральф даже не стал допытываться, почему я все-таки уезжаю, куда именно
и когда думаю вернуться. Сказал только:
- А здорово мы вместе играли, верно? - и примолк, словно боялся продолжать
разговор.
Это было в пятницу вечером, Прайори, Джен и я ходили на концерт в Зеленый театр
в центре нашего общественного комплекса, потом, смеясь, возвратились домой и
стали готовиться ко сну.
У меня ничего не было уложено. Прайори вскользь отметил это, но спрашивать
почему не стал. А дело в том, что на ближайшие восемь лет другие брали на себя
заботу о моей личной экипировке. Укладываться незачем.
Позвонил учитель семантики, коротко и ласково пожелал мне, улыбаясь, всего
доброго.
Наконец мы легли, но я целый час не мог уснуть, все думал о том, что это моя
последняя ночь вместе с Джен и Ральфом. Последняя ночь.
И я всего лишь пятнадцатилетний мальчишка...
Я уже начал засыпать, когда Прайори в темноте мягко повернулся на своей кушетке
лицом в мою сторону и торжественно прошептал:
- Крис?
Пауза.
- Крис, ты еще не спишь? - Глухо, будто далекое эхо.
- Не сплю, - ответил я.
- Думаешь?
Пауза.
- Да.
- Ты... ты теперь перестал ждать, да, Крис?
Я понимал, что он подразумевает. И не мог ответить.
- Крис, ты еще не спишь?
- Я жутко устал, Ральф, - сказал я.
Он отвернулся, лег на спину и сказал:
- Я так и думал. Ты уже не ждешь. Ах, черт, как это здорово, Крис. Здорово.
Он протянул руку и легонько стукнул меня по бицепсу.
Потом мы оба уснули.
Наступило субботнее утро. За окном в семичасовом тумане раскатились голоса
ребят. Я услышал, как стукнула форточка старика Уикарда, и жужжание его
парапистолета стало подкрадываться к мальчишкам.
- Сейчас же замолчите! - крикнул он, но совсем беззлобно. Это была обычная
субботняя игра. Было слышно, как ребята смеются в ответ.
Проснулся Прайори и спросил:
- Сказать им, Крис, что ты сегодня не пойдешь с ними?
- Ни в коем случае. - Джен прошла от двери к открытому окну, и светлый ореол ее
волос потеснил туман. - Здорово, ватага! Ральф и Крис сейчас выйдут. Задержать
пуск!
- Джен! - воскликнул я.
Она подошла к нам с Ральфом.
- Проведете вашу субботу, как обычно, вместе с ребятами!
- Я думал побыть с тобой, Джен.
- Разве день отдыха для этого существует?
Она живо накормила нас завтраком, поцеловала в щеку и выставила за дверь, в
объятия ватаги.
- Давай не пойдем сегодня к Космодрому, ребята.
- Ты что, Крис... Почему?
Их лица отразили целую гамму чувств. Впервые в истории я отказывался идти к
Космодрому.
- Ты нарочно, Крис.
- Конечно, дурака валяет.
- Вот и нет, - сказал Прайори. - Он это серьезно. Мне тоже туда не хочется.
Каждую субботу ходим. Надоело. Лучше на следующей неделе сходим.
- Да ну...
Они были недовольны, но без нас идти не захотели. Сказали, что без нас
неинтересно.
- Ну и ладно... Пойдем на следующей неделе.
- Конечно. А сейчас что будем делать, Крис?
Я сказал им.
В этот день мы играли в "бей банку" и другие, давно оставленные нами игры, потом
пошли в небольшой поход вдоль ржавых путей старой, заброшенной железной дороги,
побродили по лесу, сфотографировали каких-то птиц, поплавали нагишом, и я все
время думал об одном: сегодня последний день.
Все, что мы когда-либо прежде затевали по субботам, все это мы вспомнили. Всякие
там штуки и проказы. И, кроме Ральфа, никто не подозревал о моем отъезде, и с
каждой минутой все ближе подступали заветные "пять часов".
В четыре я сказал ребятам "до свидания".
- Уже уходишь, Крис? Ну а вечером что?
- Заходите в восемь, - сказал я. - Пойдем посмотрим новую картину с Салли
Гибберт!
- Так точно.
- Ключ на старт!
И
...Закладка в соц.сетях
