Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ая волна и ушла, а она тут осталась, -
сказал первый мальчик.
На песке лежала женщина.
Ее волосы, длинные-длинные, протянулись по песку, точно
струны огромной арфы. Вода перебирала их пряди, поднимала и
опускала, и каждый раз они ложились по- иному, чертили иной
узор на песке. Длиною они были футов пять, даже шесть, они
разметались на твердом сыром песке, и были они
зеленые-зеленые. Лицо ее...
Том и Чико наклонились и смотрели во все глаза. Лицо
будто изваяно из белого песка, брызги волн мерцают на нем
каплями летнего дождя на лепестках чайной розы. Лицо - как
луна средь бела дня, бледная, неправдоподобная в синеве
небес. Мраморно-белое, с чуть заметными синеватыми
прожилками на висках. Сомкнутые веки чуть голубеют, как
будто сквозь этот тончайший покров недвижно глядят зрачки и
видят людей, что склонились над нею и смотрят, смотрят...
Нежные пухлые губы, бледно-алые, как морская роза, плотно
сомкнуты. Белую стройную шею, белую маленькую грудь,
набегая, скрывает и вновь обнажает волна - набежит и
отхлынет, набежит и отхлынет... Розовеют кончики грудей,
белеет тело - белое-белое, ослепительное, точно легла на
песок зеленовато-белая молния. Волна покачивает женщину, и
кожа ее отсвечивает, словно жемчужина.
А ниже эта поразительная белизна переходит в бледную,
нежную голубизну, а потом бледно-голубое переходит в
бледно-зеленое, а потом в изумрудно-зеленое, в густую зелень
мхов и лип, а еще ниже сверкают, искрятся темно-зеленый
стеклярус и темно-зеленые цехины, и все это струится,
переливается зыбкой игрой света и тени и заканчивается
разметавшимся на песке кружевным веером из пены и алмазов.
Меж двумя половинами этого создания нет границы,
женщина-жемчужина, светящаяся белизной, вся из чистейшей
воды и ясного неба, неуловимо переходит в существо,
рожденное скользить в пучинах и мчаться в буйных
стремительных водах, что снова и снова взбегают на берег и
каждый раз пытаются, отпрянув, увлечь ее за собой в родную
глубь. Эта женщина принадлежит морю, она сама - море. Они
- одно, их не разделяет и не соединяет никакой рубец или
морщинка, ни единый стежок или шов; и кажется - а быть
может, не только кажется, - что кровь, которая струится в
жилах этого создания, опять и опять переливается в холодные
воды океана и смешивается с ними.
- Я хотел звать на помощь, - первый мальчик говорит чуть
слышно. - А Прыгун сказал, она мертвая, ей все равно не
поможешь. Неужто померла?
- А она и не была живая, - вдруг сказал Чико, и все
посмотрели на него. - Ну да, - продолжал он. - Просто ее
сделали для кино. Натянули резину на проволочный каркас, да
и все. Это кукла, марионетка.
- Ой, нет! Она настоящая!
- Наверно, и фабричная марка где-нибудь есть, - сказал
Чико. - Сейчас поглядим.
- Не надо! - охнул первый мальчик.
- Фу, черт...
Чико хотел перевернуть тело, но, едва коснувшись его,
замер. Опустился на колени, и лицо у него стало какое-то
странное.
- Ты что? - спросил Том.
Чико поднес свою руку к глазам и недоуменно уставился на
нее.
- Стало быть, я ошибся... - ему словно не хватало
голоса. Том взял руку женщины повыше кисти.
- Пульс бьется.
- Это ты свое сердце слышишь.
- Ну, не знаю... а может... может быть...
На песке лежала женщина, и выше пояса вся она была как
пронизанный луною жемчуг и пена прилива, а ниже пояса
блестели, и вздрагивали под дыханием ветра и волн, и
наплывали друг на друга черные с прозеленью старинные
монеты.
- Это какой-то фокус! - неожиданно выкрикнул Чико.
- Нет-нет! - так же неожиданно Том засмеялся. - Никакой
не фокус! Вот здорово- то! С малых лет мне не было так
хорошо!
Они медленно обошли вокруг женщины. Волна коснулась
белой руки, и пальцы едва заметно дрогнули, будто поманили.
Будто она звала и просила: пусть придет еще волна, и еще, и
еще... пусть поднимет пальцы, ладонь, руку до локтя, до
плеча, а там и голову, и все тело, пусть унесет ее всю
назад, в морскую глубь.
- Том... - начал Чико и запнулся, потом договорил: - Ты
бы сходил, поймал грузовик.
Том не двинулся с места.
- Слыхал, что я говорю?
- Да, но...
- Чего там "но"? Мы эту штуку продадим куда-нибудь, уж
не знаю... в университет, или в аквариум на Тюленьем
берегу, или... черт возьми, да почему бы нам самим ее не
показывать? Слушай... - он потряс Тома за плечо. - Езжай
на пристань. Купи триста фунтов битого льда. Ведь если что
выловишь из воды, всегда надо хранить во льду, верно?
- Не знаю, не думал про это.
- Так вот, подумай. Да пошевеливайся!
- Не знаю, Чико.
- Чего тут не знать? Она настоящая, верно? - Чико
обернулся к мальчикам. - Вы ж сами говорите, что она
настоящая, верно? Так какого беса мы все ждем?
- Чико, - сказал Том, - ты уж лучше ступай за льдом сам.
- Надо ж кому-то остаться и приглядеть, чтоб ее отсюда не
смыло!
- Чико, - сказал Том. - Уж не знаю, как тебе объяснить.
Неохота мне добывать этот твой лед.
- Ладно, сам поеду. А вы, ребята, подгребите побольше
песка, чтоб волны до нее не доставали. Я вам за это дам по
пять монет на брата. Ну, поживей!
Смуглые лица мальчиков стали красновато-бронзовыми от
лучей солнца, которое краешком уже коснулось горизонта. И
глаза их, устремленные на Чико, тоже были цвета бронзы.
- Чтоб мне провалиться! - сказал Чико. - Эта находка
получше серой амбры. - Он взбежал на ближнюю дюну, крикнул
оттуда:
- А ну, давайте работайте! - и исчез из виду.
А Том и оба мальчика остались у Северной скалы рядом с
женщиной, одиноко лежащей на берегу, и солнце на западе уже
на четверть скрылось за горизонтом. Песок и женщина стали
как розовое золото.
- Махонькая черточка - и все, - прошептал второй мальчик.
Ногтем он тихонько провел у себя по шее. И кивнул на
женщину. Том опять наклонился и увидел под твердым
маленьким подбородком справа и слева чуть заметные тонкие
линии - здесь были раньше, может быть давно, жабры; сейчас
они плотно закрылись, и их едва можно было различить.
Он всмотрелся в ее лицо, длинные пряди волос лежали на
песке, словно лира.
- Красивая, - сказал он.
Мальчики, сами того не замечая, согласно кивнули.
Позади них с дюны шумно взлетела чайка. Мальчики ахнули,
порывисто обернулись.
Тома пробирала дрожь. Он видел, что и мальчиков трясет.
Где-то рявкнул автомобильный гудок. Все испуганно мигнули.
Поглядели вверх, в сторону дороги.
Волна плеснула на тело, окружила его прозрачной водяной
рамкой.
Том кивнул мальчикам, чтоб отошли в сторону.
Волна приподняла тело, сдвинула его на дюйм вверх по
берегу, потом на два дюйма - вниз, к воде.
- Набежала новая волна, сдвинула тело на два дюйма вверх,
потом уходя, на шесть дюймов - вниз, к воде.
- Но ведь... - сказал первый мальчик.
Том покачал головой.
Третья волна снесла тело на два фута ближе к краю воды.
Следующая сдвинула его еще на фут ниже, на мокрую гальку, а
три нахлынувшие следом - еще на шесть футов.
Первый мальчик вскрикнул и кинулся к женщине. Том
перехватил его на бегу, придержал за плечо. Лицо у
мальчишки стало растерянное, испуганное и несчастное.
На минуту море притихло, успокоилось. Том смотрел на
женщину и думал - да, настоящая, та самая, моя... но...
она мертва. А может, и не мертва, но если останется здесь -
умрет.
- Нельзя ее упустить, - сказал первый мальчик. - Никак,
ну никак нельзя!
Второй мальчик шагнул и стал между женщиной и морем.
- А если оставим ее у себя, что будем с ней делать? -
спросил он, требовательно глядя на Тома.
Первый напряженно думал.
- Мы... мы... - запнулся, покачал головой. - Ах ты,
черт!
Второй шагнул в сторону, освобождая женщине путь к морю.
Нахлынула огромная волна. А потом она схлынула, и остался
один только песок, и на нем - ничего. Белизна, черные
алмазы, струны большой арфы - все исчезло.
Они стояли у самой воды - взрослый и двое мальчишек - и
смотрели вдаль... а потом позади, на дюнах, взревел
грузовик. Солнце зашло.
Послышались тяжелые торопливые шаги по песку и громкий
сердитый крик.
В грузовичке на широких колесах они долго ехали по
темнеющему берегу и молчали. Мальчики сидели в кузове на
мешках с битым льдом. Потом Чико стал ругаться, он ругался
вполголоса, без устали, поминутно сплевывая за окошко.
- Триста фунтов льда. Триста фунтов!! Куда я теперь его
дену? И промок насквозь, хоть выжми. Я-то сразу нырнул,
плавал, искал ее, а ты и с места не двинулся. Болван,
разиня! Вечно все испортит! Вечно одно и то же! Пальцем
не шевельнет, стоит столбом, хоть бы сделал что-нибудь, так
нет же, только глазами хлопает!
- Ну, а ты что делал, скажи на милость? - устало сказал
Том, не поворачивая головы. - Ты-то тоже верен себе, вечно
та же история. На себя поглядел бы.
Они высадили мальчиков возле их лачуги на берегу.
Младший сказал так тихо, что еле можно было расслышать
сквозь шум ветра:
- Надо же, никто и не поверит...
Они поехали берегом дальше, остановили машину. Чико
минуты три сидел, не шевелясь, потом кулаки его, стиснутые
на коленях, разжались, и он фыркнул:
- Черт подери. Пожалуй, так оно к лучшему. - Он глубоко
вздохнул. - Я сейчас подумал. Забавная штука. Годиков
эдак через тридцать среди ночи вдруг зазвонит у нас телефон.
Вот эти самые парнишки, только они уже выросли, выпивают
где-нибудь там в баре, и вот один звонит нам по
междугородному. Среди ночи звонит, понадобилось им задать
один вопрос. Это, мол, все правда, верно ведь? Это, мол,
на самом деле было, верно? Случилось с нами со всеми такое
когда-то там, в девятьсот пятьдесят восьмом? А мы с тобой
сидим на краю постели, ночь ведь, и отвечаем: верно,
ребятки, все чистая правда, было с нами такое дело в
пятьдесят восьмом году. И они скажут - вот спасибо! А мы
им: не стоит благодарности, всегда к вашим услугам. И мы
все распрощаемся. А еще годика через три, глядишь, парнишки
опять позвонят.
Вдвоем они сидели в темноте на ступенях крыльца.
- Том.
- Что?
Чико договорил не сразу:
- Том... на той неделе ты не уедешь.
Том задумался, сжимая в пальцах давно погасшую сигарету.
И понял, никуда он теперь отсюда не уйдет. Нет, и завтра, и
послезавтра, и каждый день, каждый день он будет спускаться
к воде, и кидаться в темные провалы под высокие, изогнутые
гребни волн, и плавать среди зеленых кружев и слепящих белых
огней. Завтра, послезавтра, всегда.
- Верно, Чико. Я остаюсь.
И вот на берег, что протянулся на тысячу миль к северу и
на тысячу миль к югу, надвигается нескончаемая извилистая
вереница серебряных зеркал. Ни единого дома не отражают
они, ни единого дерева, ни дороги, ни машины, ни хотя бы
человека. В них отражается лишь безмолвная, невозмутимая
луна, и тотчас они разбиваются, разлетаются мириадами
осколков и покрывают весь берег зыбкой тускнеющей пеленой.
Ненадолго море темнеет, готовясь выдвинуть новую вереницу
зеркал на диво этим двоим, а они все сидят на песке и
смотрят, смотрят не мигая и ждут.
Рэй Бредбери
Тот, кто ждет
Перевод Б. Ерхова
Я живу в колодце. Я похож на дымок, живущий в колодце.
Или на испарения каменного горла. Я не передвигаюсь. Не
предпринимаю ничего. Я только жду. Наверху я вижу холодные
звезды - ночные и утренние, вижу солнце. И иногда пою
старые песни этого мира, песни его молодости. Как сказать
вам, кто я, если я не знаю этого сам? Никак. Я просто жду.
Я - туман, лунный свет, я - память. Я - печален, и я -
стар. Иногда я падаю вниз, в колодец, подобно дождю.
Поверхность воды растрескивается тенетами паука в тех
местах, где мои капли ударяются о нее. Я жду в холодной
тишине и знаю, что наступит день, когда я перестану ждать.
Сейчас утро. Я слышу оглушительный гром. Ловлю
доносящийся издалека запах гари. Слышу скрежет металла.
Жду. Прислушиваюсь.
Голоса. Издали.
- Хорошо!
Голос. Чужой голос. На языке, которого я не знаю. Ни
одного знакомого слова. Вслушиваюсь.
- Вышлем людей на разведку!
Хруст кристаллического песка.
- Марс! Вот он какой. Марс!
- Флаг?
- Пожалуйста, сэр!
- Отлично, отлично!
Солнце высоко в голубом небе, его золотые лучи наполняют
колодец, и я парю в них цветочной пыльцой - невидимый,
клубящийся в теплом сиянии.
Голоса.
- От имени Правительства Земли объявляю эту территорию
нашими Марсианскими владениями, предназначенными для
равного, раздела между странами-участницами.
О чем они говорят? Я оборачиваюсь на песке, подобно
колесу, невидимый и безмятежный, золотой и неутомимый.
- Что это? Вон там!
- Колодец!
- Не может быть!
- Пошли! Это в самом деле колодец.
Чувствую приближение тепла. Три объекта нагибаются над
жерлом колодца, и моя прохлада поднимается им навстречу.
- Здорово!
- Настоящая чистая вода?
- Посмотрим.
- Кто-нибудь, принесите лабораторную бутылку для анализов
и веревку!
- Сию минуту!
Звук бега. Возвращение.
- Вот, держите!
Я жду.
- Опускай вниз! Потихоньку!
Стекло поблескивает, медленно опускаясь вниз на веревке.
Поверхность воды мягко морщится, когда стекло прикасается
к ней, заполняется внутри. Поднимаюсь с теплым воздухом к
жерлу колодца.
- Вот! Хочешь попробовать воду, Риджент?
- Давай!
- Какой красивый колодец! Чего стоит одна конструкция!
Когда, интересно, его построили?
- Бог его знает. В том городе, где мы сели вчера, Смит
сказал, что жизни на Марсе нет уже десять тысяч лет.
- Невероятно!
- Ну что, Риджент? Как вода?
- Чистая, как стеклышко. Налить стакан?
Звук льющейся на солнце воды. Я танцую в воздухе, как
пыль, как тонкие веточки под легким дуновением ветра.
- Что с тобой, Джонс?
- Не знаю. Ужасно заболела голова. Как-то вдруг.
- Ты выпил воды?
- Нет, не успел. Не из-за этого. Я как раз нагибался
над колодцем, и голова у меня точно раскололась. Сейчас уже
лучше.
Теперь я знаю, кто я.
Мое имя - Стивен Леонард Джонс, мне двадцать пять лет, и
я только что прибыл сюда на ракете с планеты под названием
Земля. Я стою сейчас на планете Марс вместе с моими добрыми
друзьями Риджентом и Шоу у старого колодца.
Я гляжу на мои золотые пальцы, загорелые и крепкие. Я
вижу мои длинные ноги, мою серебристую форму и моих друзей.
- Джонс, что с тобой? - спрашивают они.
- Все в порядке, - говорю я, глядя на них. - Со мной все
в порядке.
Пища вкусная. За десять тысяч лет я забыл, что такое
вкус пищи. Она приятно ложится на язык, а вино, которым я
запиваю ее, согревает. Я вслушиваюсь в звучание голосов.
Составляю слова, которые не понимаю и все-таки странным
образом понимаю. Пробую воздух.
- Что с тобой происходит, Джонс?
Наклоняю голову - мою голову - в сторону и кладу на стол
руки, в которых держу серебряные инструменты для еды. Я все
ощущаю, осязаю.
- Что ты хочешь этим сказать? - отвечаю я новым
приобретением - голосом.
- Ты как-то нелепо дышишь - хрипишь, - говорит другой из
них.
Нахожу точный ответ, произношу:
- Наверное, заболеваю. Простуда.
- Не забудь провериться у доктора!
Я киваю головой и обнаруживаю, что кивать головой
приятно. Спустя десять тысяч лет приятно многое. Приятно
вдыхать воздух, чувствовать, как согревает тело и проникает
все глубже и глубже солнечное тепло, приятно ощущать
позвоночный столб и хитроумное сплетение костей, упрятанных
в толщу согретой плоти, приятно различать звуки, доносящиеся
гораздо яснее и ближе, чем в каменной глубине колодца. Я
сижу зачарованный.
- Джонс, очнись! Кончай с этим! Надо идти!
- Хорошо, - говорю я, загипнотизированный тем, как легко,
словно влага на языке, образуются слова, как медленно и
грациозно они срываются и плывут.
Я иду, и мне приятно идти. Я - высок, и земля далеко под
моими ногами. Я словно на вершине высокого утеса и рад
этому.
Риджент стоит у каменного колодца и глядит в него.
Другие, тихо переговариваясь, ушли на свой серебристый
корабль.
Я чувствую мою руку вплоть до кончиков пальцев, чувствую,
как улыбаются мои губы.
- Колодец глубокий, - говорю я.
- Да, глубокий.
- Он называется Колодец Души.
Риджент поднимает голову, глядит на меня.
- Откуда ты знаешь?
- Ты считаешь, он не похож на Колодец Души?
- Я о таком колодце никогда не слыхал.
- Это место, где живут те, кто ждут, - те, кто когда-то
были живыми, а теперь только ждут и ждут, - отвечаю я,
дотрагиваясь до его руки.
Полуденный зной. Песок горит как огонь, корабль пылает
серебристым пламенем, жара мне приятна. Я слышу шум
собственных шагов по жесткому песку, звуки ветра, гуляющего
по палимым солнцем долинам. Улавливаю запах: обшивка
ракеты кипит под солнцем. Стою прямо под выходным люком.
- Где Риджент? - спрашивает кто-то.
Отвечаю:
- Я видел его у колодца.
Один человек бежит к колодцу. Я начинаю дрожать. Я
дрожу прекрасной трепетной дрожью, исходящей откуда-то из
глубины, дрожь становится все сильнее. И в первый раз я
слышу его - голос, доносящийся, как из колодца, из глубины,
- тонкий и испуганный голос: Отпусти меня, отпусти! Я
чувствую: что-то пытается высвободиться, хлопает дверьми в
лабиринте ходов, бросается темными коридорами вниз и вверх,
кричит и отзывается на собственный крик.
- Риджент упал в колодец!
Люди бегут, все пятеро! Я бегу вместе с ними, мне
становится плохо, дрожь переходит в яростное биение.
- Он сорвался в него! Джонс, ты был с ним! Ты видел,
что произошло? Джонс! Ну, говори же, Джонс!
- Джонс, что с тобой?
Я падаю на колени, дрожь совсем меня доконала.
- Ему плохо! Сюда! Помогите приподнять!
- Это все солнце.
- Нет, это не солнце, - бормочу я.
Меня укладывают на песке, судороги прокатываются по моему
телу волнами, как землетрясения, голос из глубины кричит:
Это Джон с, это я, это не он, не он, не верьте ему,
выпустите меня, вы пустите! Я вижу согнувшиеся надо мной
фигуры, мои веки трепещут, открываются и закрываются. Люди
щупают запястье моей руки.
- Сердце останавливается.
Закрываю глаза. Крики замирают. Дрожь прекращается.
И я взмываю вверх, как в холодном колодце, я снова
свободен.
- Он умер, - говорит кто-то.
- Джонс умер.
- От чего?
- Кажется, от шока.
- От какого еще шока? - спрашиваю я. Теперь мое имя -
Сешенз, мои губы движутся твердо и решительно, я - капитан
этого корабля, начальник всех этих людей. Я стою среди них
и гляжу на остывающее на песке тело. Потом вдруг хватаюсь
руками за голову.
- Что случилось, капитан?
- Ничего! - говорю я. - Заболела голова. Сейчас приду
в норму. Ну вот, - шепчу я, - все снова нормально.
- Вы бы сошли с солнцепека, сэр!
- Да, - соглашаюсь я, глядя на лежащего Джонса. - Нам не
следовало сюда прилетать. Марс отторгает нас.
Мы относим тело в ракету, и тут же какой-то новый голос
из глубины снова взывает, чтобы его отпустили.
- На помощь! На помощь! - доносится из влажных
внутренностей моего тела. - На помощь! - отдается эхом и
прокатывается по кроваво-красным сосудам.
На этот раз дрожь охватывает меня гораздо раньше. И мне
труднее сдерживать ее.
- Капитан, вы бы лучше сошли с солнца! У вас нездоровый
вид, сэр!
- Хорошо! - говорю я и выкрикиваю: - На помощь!
- Что вы сказали, сэр?
- Я ничего не говорил.
- Вы сказали: "На помощь", сэр!
- В самом деле, Мэтьюз? Я в самом деле это сказал?
Меня укладывают в тень, отбрасываемую кораблем: внутри,
в глубоких катакомбах скелета, в темно-красных приливах
крови кто-то кричит, мои руки дергаются, иссушенный рот
раскалывается надвое, ноздри расширяются, глаза выкатываются
из орбит. На помощь! Помогите! Помогите! Выпустите меня!
Нет, нет, не надо!
- Не надо! - повторяю я.
- О чем вы, сэр?
- Не обращай внимания! - говорю я. - Я должен
освободиться, - и я зажимаю рот рукой.
- Сэр, что с вами происходит? - настойчиво кричит
Мэтьюз. Я кричу им:
- Все на корабль! Все, все! Возвращайтесь на Землю!
Немедленно!
В руке у меня пистолет. Я поднимаю его.
- Не стреляйте!
Взрыв! Мельтешение теней. Крик оборван. Свистящий звук
падения.
Через десять тысяч лет. Как хорошо умереть. Как хороша
внезапная прохлада, расслабленность. Я как рука, влитая в
перчатку, восхитительно прохладную перчатку в раскаленном
песке. Как прекрасен всеобъемлющий черный покой забвения!
Однако медлить нельзя.
Треск, щелчок!
- Боже мой, он застрелился! - кричу я, открывая глаза.
Капитан сидит, прислонившись к борту, его череп расколот
пулей, глаза расширены, язык высунут меж двумя рядами белых
зубов. Из головы хлещет кровь. Я наклоняюсь и дотрагиваюсь
до него.
- Глупец, - говорю я. - Зачем он это сделал?
Люди в ужасе. Они стоят над двумя трупами и вертят
головами, озираясь на марсианские пески и отдаленный
колодец, в глубоких водах которого колышется тело Риджента.
С пересохших губ срываются хрипы и всхлипы - они как дети,
не принимающие страшного сна.
Люди поворачиваются ко мне.
После паузы один говорит:
- Теперь, Мэтьюз, капитан - ты.
- Знаю, - неторопливо отвечаю я.
- Нас осталось всего шестеро.
- Боже, все случилось так быстро!
- Я не хочу этого! Нужно немедленно убираться!
Люди раскричались. Я подхожу к каждому и дотрагиваюсь -
на этот раз моя уверенность глубока, она просто поет от
восторга.
- Слушайте! - говорю я и дотрагиваюсь до их локтей, рук,
ладоней.
Мы все смолкаем.
Мы - вместе, мы - одно.
- Нет, нет, нет, нет, нет, нет! - кричат внутренние
голоса из глубины, из узилищ их тел.
Мы смотрим друг на друга. Мы - это Сэмюэль Мэтьюз,
Реймонд Мозес, Уильям Сполдинг, Чарльз Эванс, Форрест Коул и
Джои Саммерз; мы молча разглядываем друг друга: у нас
побледнели лица, руки трясутся.
Потом все как один поворачиваемся в сторону колодца.
- Пора, - говорим мы.
- Нет, нет! - пронзительно протестуют голоса, уже
упрятанные, складированные, подготовленные к вечному
хранению.
Ноги несут нас по песку, со стороны могло бы казаться,
будто это гигантская двенадцатипалая ладонь передвигается по
горячему морскому дну, перебирая пальцами.
Нагибаясь над колодцем, мы заглядываем в него. И видим
шесть лиц: они смотрят на нас из холодных глубин.
Нагибаясь все ниже и теряя равновесие, мы падаем один за
другим в жерло, в прохладную темноту, в холодные воды
колодца.
Солнце заходит. Медленно по кругу перемещаются звезды.
Далеко среди них мигает лучик света. Это приближается еще
один космический корабль, оставляя позади себя красный след.
Я живу в колодце. Я похож на дымок, живущий в колодце.
Или на испарения каменного горла. Наверху я вижу холодные
звезды - ночные и утренние, вижу солнце. И иногда пою
старые песни этого мира, песни его молодости. Как сказать
вам, кто я, если я не знаю этого сам? Никак. Я просто жду.
Рэй Бредбери
Машина до Килиманджаро
Перевод Н. Галь
Я приехал на грузовике ранним-ранним утром. Гнал всю
ночь, в мотеле все равно не уснуть, вот я и решил - лучше уж
не останавливаться, и прикатил в горы близ Кетчума и
Солнечной долины как раз к восходу солнца, и рад был, что
веду машину и ни о чем больше думать недосуг.
В городок я въехал, ни разу не поглядев на ту гору.
Боялся, что, если погляжу, это будет ошибка. Главное - не
смотреть на могилу. По крайней мере так мне казалось. А
тут уж надо полагаться на свое чутье.
Я поставил грузовик перед старым кабачком, и пошел
бродить по городку, и поговорил с разными людьми, и подышал
здешним воздухом, свежим и чистым. Нашел одного молодого
охотника, но он был не то, что надо, я поговорил с ним всего
несколько минут и понял - не то. Потом нашел очень старого
старика, но этот был не лучше. А потом я нашел охотника лет
пятидесяти, и он оказался в самый раз. Он мигом понял или,
может, почуял, чего мне надо.
Я угостил его пивом, и мы толковали о всякой всячине,
потом я спросил еще пива и понемногу подвел разговор к тому,
что я тут делаю и почему хотел с ним потолковать. Мы
замолчали, и я ждал, стараясь не выдать нетерпение, чтобы
охотник сам завел речь о прошлом, о тех днях, три года тому
назад, и о том, как бы выбрать время и съездить к Солнечной
долине, и о том, видел ли он человека, который когда-то
сидел здесь, в баре, и пил пиво, и говорил об охоте, и ходил
отсюда на охоту, - и рассказал бы все, что знает про этого
человека.
И наконец, глядя куда-то в стену так, словно то была не
стена, а дорога и горы, охотник собрался с духом и негромко
заговорил.
- Тот старик, - сказал он. - Да, старик на дороге.
Да-да, бедняга.
Я ждал.
- Никак не могу забыть того старика на дороге, - сказал
он и, понурясь, уставился на свое пиво.
Я отхлебнул еще из своей кружки - стало не по себе, я
почувствовал, что и сам очень стар и устал.
Молчание затягивалось, тоща я достал карту здешних мест и
разложил ее на дощатом столе. В баре было тихо. В эту
утреннюю пору мы тут были совсем одни.
- Это здесь вы его видели чаще всего? - спросил я.
Охотник трижды коснулся карты.
- Я часто видал, как он проходил вот тут. И вон там. А
тут срезал наискосок. Бедный старикан. Я все хотел сказать
ему, чтоб не ходил по дороге. Да только не хотелось его
обидеть. Такого человека не станешь учить - это, мол,
дорога, еще попадешь под колеса. Если уж он попадет под
колеса, так тому и быть. Соображаешь, что это уж его дело,
и едешь дальше. Но под конец и старый же он был...
- Да, верно, - сказал я, сложил карту и сунул в карман.
- А вы что, тоже из этих, из газетчиков? - спросил
охотник.
- Из этих, да не совсем.
- Я ж не хотел валить вас с ними в одну кучу, - сказал
он.
- Не стоит извиняться, - сказал я. - Скажем так: я -
один из его читателей.
- Ну, читателей-то у него хватало, самых разных. Я и то
его читал. Вообще-то я круглый год книг в руки не беру. А
его книги читал. Мне, пожалуй, больше всех мичиганские
рассказы нравятся. Про рыбную ловлю. По-моему, про рыбную
ловлю рассказы хороши. Я думаю, про это никто так не писал,
и, может, уж больше так не напишут. Конечно, про бой быков
тоже написано неплохо. Но это от нас далековато. Хотя
некоторым пастухам да скотоводам нравится, они-то весь век
около этой животины. Бык - он бык и есть, уж верно, что
здесь, что там, все едино. Один пастух, мой знакомец, в
испанских рассказах старика только про быков и читал, сорок
раз читал. Так он мог бы хоть сейчас туда поехать и драться
с этими быками, вот честное слово.
- По-моему, - сказал я, - в молодости каждый из нас,
прочитавши эти его испанские рассказы про быков, хоть раз да
почувствовал, что может т
...Закладка в соц.сетях
