Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ху
Макдан выключил внутреннее освещение, чтобы не было отражения в толстых
стеклах. Огромный глаз маяка мягко вращался, жужжа, на смазанной оси. И
неустанно каждые пятнадцать секунд гудел Ревун.
- Правда, совсем как зверь.- Макдан кивнул своим мыслям.- Большой
одинокий зверь воет в ночи. Сидит на рубеже десятка миллиардов лет и ревет
в Пучину: "Я здесь. я здесь, я здесь..." И Пучина отвечает-да-да, отвечает!
Ты здесь уже три месяца, Джонни, пора тебя подготовить. Понимаешь,- он
всмотрелся в мрак и туман,- в это время года к маяку приходит гость.
- Стаи рыб, о которых ты говорил?
- Нет, не рыбы, нечто другое. Я потому тебе не рассказывал, что боялся -
сочтешь меня помешанным. Но дальше ждать нельзя: если я верно пометил
календарь в прошлом году, то сегодня ночью оно появится. Никаких
подробностей - увидишь сам. Вот, сиди тут. Хочешь, уложи утром барахлишко,
садись на катер, отправляйся на Большую землю, забирай свою машину возле
пристани на мысу, кати в какой-нибудь городок и жги свет по ночам - я ни о
чем тебя не спрошу и корить не буду. Это повторялось уже три года, и
впервые я не один - будет кому подтвердить. А теперь жди и смотри.
Прошло полчаса, мы изредка роняли шепотом несколько слов. Потом устали
ждать, и Макдан начал делиться со мной своими соображениями. У него была
целая теория насчет Ревуна.
- Однажды, много лет назад, на холодный сумрачный берег пришел человек,
остановился, внимая гулу океана, и сказал: "Нам нужен голос, который кричал
бы над морем и предупреждал суда; я сделаю такой голос. Я сделаю голос,
подобный всем векам и туманам, которые когда-либо были; он будет как пустая
постель с тобой рядом ночь напролет, как безлюдный дом, когда отворяешь
дверь, как голые осенние деревья. Голос, подобный птицам, что улетают,
крича, на юг, подобный ноябрьскому ветру и прибою у мрачных, угрюмых
берегов. Я сделаю голос такой одинокий, что его нельзя не услышать, и
всякий, кто его услышит, будет рыдать в душе, и очаги покажутся еще жарче,
и люди в далеких городах скажут: "Хорошо, что мы дома". Я сотворю голос и
механизм, и нарекут его Ревуном, и всякий, кто его услышит, постигнет тоску
вечности и краткость жизни".
Ревун заревел.
- Я придумал эту историю,- тихо сказал Макдан,- чтобы объяснить, почему
оно каждый год плывет к маяку. Мне кажется, оно идет на зов маяка...
- Но... - заговорил я.
- Шшш! - перебил меня Макдан.- Смотри!
Он кивнул туда, где простерлось море.
Что-то плыло к маяку.
Ночь, как я уже говорил, выдалась холодная, в высокой башне было холодно,
свет вспыхивал и гас, и Ревун все кричал, кричал сквозь клубящийся туман.
Видно было плохо и только на небольшое расстояние, но так или иначе вот
море, море, скользящее по ночной земле, плоское, тихое, цвета серого ила,
вот мы, двое, одни в высокой башне, а там, вдали, сперва морщинки, затем
волна, бугор, большой пузырь, немного пены.
И вдруг над холодной гладью - голова, большая темная голова с огромными
глазами и шея. А затем нет, не тело, а опять шея, и еще и еще! На сорок
футов поднялась над водой голова на красивой тонкой темной шее. И лишь
после этого из пучины вынырнуло тело, словно островок из черного коралла,
мидий и раков. Дернулся гибкий хвост. Длина туловища от головы до кончика
хвоста была, как мне кажется, футов девяносто - сто.
Не знаю, что я сказал, но я сказал что-то.
- Спокойно, парень, спокойно,- прошептал Макдан.
- Это невозможно! - воскликнул я.
- Ошибаешься, Джонни, это мы невозможны. Оно все такое же, каким было
десять миллионов лет назад. Оно не изменялось. Это мы и весь здешний край
изменились, стали невозможными. Мы!
Медленно, величественно плыло оно в ледяной воде, там, вдали. Рваный
туман летел над водой, стирая на миг его очертания. Глаз чудовища ловил,
удерживал и отражал наш могучий луч, красный - белый, красный - белый.
Казалось, высоко поднятый круглый диск передавал послание древним шифром.
Чудовище было таким же безмолвным, как туман, сквозь который оно плыло.
- Это какой-то динозавр! - Я присел и схватился за перила.
- Да, из их породы.
- Но ведь они вымерли!
- Нет, просто ушли в пучину. Глубоко-глубоко, в глубь глубин, в Бездну. А
что, Джонни, правда, выразительное слово, сколько в нем заключено: Бездна.
В нем весь холод, весь мрак и вся глубь на свете.
- Что же мы будем делать?
- Делать? У нас работа, уходить нельзя. К тому же здесь безопаснее, чем в
лодке. Пока еще доберешься до берега, а этот зверь длиной с миноносец и
плывет почти так же быстро,
- Но почему, почему он приходит именно сюда?
В следующий миг я получил ответ.
Ревун заревел.
И чудовище ответило.
В этом крике были миллионы лет воды и тумана. В нем было столько боли и
одиночества, что я содрогнулся. Чудовище кричало башне. Ревун ревел.
Чудовище закричало опять. Ревун ревел. Чудовище распахнуло огромную
зубастую пасть, и из нее вырвался звук, в точности повторяющий голос
Ревуна. Одинокий,. могучий, далекий-далекий. Голос безысходности,
непроглядной тьмы, холодной ночи, отверженности. Вот какой это был звук.
- Ну,- зашептал Макдан,- теперь понял, почему оно приходит сюда?
Я кивнул.
- Целый год, Джонни, целый год несчастное чудовище лежит в пучине, за
тысячи миль от берега, на глубине двадцати миль, и ждет. Ему, быть может,
миллион лет, этому одинокому зверю. Только представь себе: ждать миллион
лет. Ты смог бы?
Может, оно последнее из всего рода. Мне так почему-то кажется. И вот пять
лет назад сюда пришли люди и построили этот маяк. Поставили своего Ревуна,
и он ревет, ревет над Пучиной, куда, представь себе, ты ушел, чтобы спать и
грезить о мире, где были тысячи тебе подобных; теперь же ты одинок, совсем
одинок в мире, который н.е для тебя, в котором нужно прятаться. А голос
Ревуна то зовет, то смолкнет, то зовет, то смолкнет, и ты просыпаешься на
илистом дне Пучины, и глаза открываются, будто линзы огромного
фотоаппарата, и ты поднимаешься медленномедленно, потому что на твоих
плечах груз океана, огромная тяжесть. Но зов Ревуна, слабый и такой
знакомый, летит за тысячу миль, пронизывает толщу воды, и топка в твоем
брюхе развивает пары, и ты плывешь вверх, плывешь медленномедленно.
Пожираешь косяки трески и мерлана, полчища медуз и идешь выше, выше всю
осень, месяц за месяцем, сентябрь, когда начинаются туманы, октябрь, когда
туманы еще гуще, и Ревун все зовет, и в конце ноября, после того как ты изо
дня в день приноравливался к давлению, поднимаясь в час на несколько футов,
ты у поверхности, и ты жив. Поневоле всплываешь медленно: если подняться
сразу, тебя разорвет. Поэтому уходит три месяца на то, чтобы всплыть, и еще
столько же дней пути в холодной воде отделяет тебя от маяка. И вот,
наконец, ты здесь - вон там, в ночи, Джонни,- самое огромное чудовище,
какое знала Земля. А вот и маяк, что зовет тебя, такая же длинная шея
торчит из воды и как будто такое же тело, но глав,ное-точно такой же голос,
как у тебя. Понимаешь, Джонни, теперь понимаешь?
Ревун взревел.
Чудовище отозвалось.
Я видел все, я понимал все: миллионы лет одинокого ожидания - когда же,
когда вернется тот, кто никак не хочет вернуться? Миллионы лет одиночества
на дне моря, безумное число веков в Пучине, небо очистилось от летающих
ящеров, на материке высохли болота, лемуры и саблезубые тигры отжили свой
век и завязли в асфальтовых лужах, и на пригорках белыми муравьями
засуетились люди.
Рев Ревуна.
- В прошлом году,- говорил Макдан,- эта тварь всю ночь проплавала в море,
круг за кругом, круг за кругом. Близко не подходила - недоумевала, должно
быть. Может, боялась. И сердилась: шутка ли, столько проплыть! А наутро
туман вдруг развеялся, вышло яркое солнце, и небо было синее, как на
картине. И чудовище ушло прочь от тепла и молчания, уплыло и не вернулось.
Мне кажется, оно весь этот год все думало, ломало себе голову...
Чудовище было всего лишь в ста ярдах от нас, оно кричало, и Ревун кричал.
Когда луч касался глаз зверя, получалось огонь - лед, огонь - лед.
- Вот она, жизнь,- сказал Макдан.- Вечно все то же: один ждет другого, а
его нет и нет. Всегда кто-нибудь любит сильнее, чем любят его. И наступает
час, когда тебе хочется уничтожить то, что ты любишь, чтобы оно тебя больше
не мучило.
Чудовище понеслось на маяк.
Ревун ревел.
- Посмотрим, что сейчас будет,- сказал Макдан, И он выключил Ревун.
Наступила тишина, такая глубокая, что мы слышали в стеклянной клетке, как
бьются наши сердца, слышали медленное скользкое вращение фонаря.
Чудовище остановилось, оцепенело. Его глазищи-прожекторы мигали. Пасть
раскрылась и издала ворчание, будто вулкан. Оно повернуло голову в одну,
другую сторону, словно искало звук, канувший в туман. Оно взглянуло на
маяк. Снова заворчало. Вдруг зрачки его запылали. Оно вздыбилось, колотя
воду, и ринулось на башню с выражением ярости и муки в огромных глазах.
- Макдан! - вскричал я.- Включи Ревун!
Макдан взялся за рубильник. В тот самый миг, когда он его включил,
чудовище снова поднялось на дыбы. Мелькнули могучие лапищи и блестящая
паутина рыбьей кожи между пальцевидными отростками, царапающими башню.
Громадный глаз в правой части искаженной страданием морды сверкал передо
мной, словно котел, в который можно упасть, захлебнувшись криком. Башня
содрогнулась. Ревун ревел; чудовище ревело.
Оно обхватило башню и скрипнуло зубами по стеклу; на нас посыпались
осколки.
Макдан поймал мою руку.
- Вниз! Живей!
Башня качнулась и подалась. Ревун и чудовище ревели. Мы кубарем
покатились вниз по лестнице.
- Живей!
Мы успели - нырнули в подвальчик под лестницей в тот самый миг, когда
башня над нами стала разваливаться.
Тысячи ударов от падающих камней, Ревун захлебнулся.
Чудовище рухнуло на башню. Башня рассыпалась. Мы стояли молча, Макдан и
я, слушая, как взрывается наш мир.
Все. Лишь мрак и плеск валов о груду битого камня.
И еще...
- Слушай,- тихо произнес Макдан.- Слушай.
Прошла секунда, и я услышал. Сперва гул вбираемого воздуха, затем жалоба,
растерянность, одиночество огромного зверя, который, наполняя воздух
тошнотворным запахом своего тела, бессильно лежал над нами, отделенный от
нас только слоем кирпича. Чудовище кричало, задыхаясь. Башня исчезла.
Свет исчез. Голос, звавший его через миллионы лет, исчез.
И чудовище, разинув пасть, ревело, ревело могучим голосом Ревуна. И суда,
что в ту ночь шли мимо, хотя не видели света, не видели ничего, зато
слышали голос и думали: "Ага, вот он, одинокий голос Ревуна в Лоунсам-бэй!
Все в порядке. Мы прошли мыс".
Так продолжалось до утра.
Жаркое желтое солнце уже склонялось к западу, когда спасательная команда
разгребла груду камней над подвалом.
- Она рухнула, и все тут,- мрачно сказал Макдан.- Ее потрепало волнами,
она и рассыпалась.
Он ущипнул меня за руку.
Никаких следов. Тихое море, синее небо. Только резкий запах водорослей от
зеленой жижи на развалинах башни и береговых скалах. Жужжали мухи.
Плескался пустынный океан.
На следующий год поставили новый маяк, но я к тому времени устроился на
работу в городке, женился и у меня был уютный, теплый домик, окна которого
золотятся в осенние вечера, когда дверь заперта, а из трубы струится дымок.
А Макдан стал смотрителем нового маяка, сооруженного по его указаниям из
железобетона.
- На всякий случай,- объяснял он.
Новый маяк был готов в ноябре. Однажды поздно вечером я приехал один на
берег, остановил машину и смотрел на серые волны, слушал голос нового
Ревуна: раз... два... три... четыре раза в минуту, далеко в море,
один-одинешенек.
Чудовище?
Оно больше не возвращалось.
- Ушло,- сказал Макдан.- Ушло в Пучину. Узнало, что в этом мире нельзя
слишком крепко любить. Ушло вглубь, в Бездну, чтобы ждать еще миллион лет.
Бедняга! Все ждать, и ждать, и ждать... Ждать.
Я сидел в машине и слушал. Я не видел ни башни, ни луча над Лоунсам-бэй.
Только слушал Ревуна, Ревуна, Ревуна. Казалось, это ревет чудовище.
Мне хотелось сказать что-нибудь, но что?
Бредбери
Лихорадка
Перевод Б. Ерхова
Его уложили между свежими чистыми простынями, а рядом на
столе под неяркой розовой лампой всегда стоял наготове
стакан с отжатым апельсиновым соком. Стоило Чарльзу
позвать, и голова папы или мамы тут же просовывалась в дверь
и они проверяли, как у него дела. В комнате была прекрасная
акустика: отсюда он хорошо слышал, как прокашливает каждое
утро свое фарфоровое горло унитаз, как стучит по крыше
дождь, как бегают по своим тайным ходам за стенкой хитрые
мыши и как внизу на первом этаже поет в клетке канарейка.
Если ты внимателен, болеть не скучно.
Ему, Чарльзу, было тринадцать. Стояла середина сентября,
и природа уже занялась осенним пожаром. Ужас охватил его на
третий день болезни.
Стала меняться его рука. Его правая рука. Он глядел на
нее, а она лежала совершенно отдельно, покрываясь капельками
пота и полыхая от жара. Вот она задрожала и чуть
передвинулась. И тут же застыла, меняя цвет.
После обеда снова пришел доктор и простучал его тонкую
грудь, ударяя в нее пальцами, как в маленький барабан. "Как
вы себя чувствуете?" - спросил доктор, улыбаясь. "Знаю,
знаю, можешь не говорить: простуда чувствует себя отлично,
а я - хуже некуда! Ха-ха-ха!" - засмеялся он своей дежурной
шутке.
Но Чарльз не смеялся: для него это ужасное затертое
присловие оборачивалось реальностью. Шутка неотступно
преследовала его: мысли постоянно то и дело возвращались к
ней и каждый раз в бледном ужасе отшатывались. Доктор
понятия не имел, как жестоко шутил! "Доктор, - прошептал
Чарльз, побледнев и не поднимая головы, - что-то происходит
с моей рукой. Она мне как будто не принадлежит. Сегодня
утром она изменилась, стала какой-то другой, чужой. Я хочу
свою руку обратно - чтобы она снова стала моей, старой.
Доктор, сделайте что-нибудь!"
Широко улыбнувшись, доктор похлопал его по руке.
- У тебя прекрасная рука, сынок! Тебе в лихорадке что-то
привиделось.
- Она изменилась, доктор, я говорю, изменилась! -
крикнул Чарльз, жалостливо поднимая свою бледную непослушную
руку. - Она изменилась!
В ответ доктор подмигнул:
- Мы избавим тебя от таких сновидений вот этой розовой
пилюлей, - и он положил на язык Чарльзу таблетку. -
Проглоти!
- И рука переменится, снова станет моей?
- Конечно, станет.
В доме царила тишина, когда доктор покидал его на своем
автомобиле под спокойным голубым сентябрьским небом. Где-то
внизу, в мире кухонной утвари, тикали часы. Чарльз лежал и
смотрел на свою руку.
Она не менялась. Она оставалась чужой.
За стенкой дул ветер. На холодное стекло окна падали
листья.
В четыре пополудни стала меняться другая его рука.
Постепенно она превращалась в один пылающий лихорадочный
сгусток нервов.
Она пульсировала и изменялась клетка за клеткой. Билась
единым большим разгоряченным сердцем. Ногти на пальцах
сначала посинели, потом стали красными. Рука менялась
примерно с час и, когда процесс закончился, выглядела самой
обыкновенной. Но она не была обыкновенной. Она больше не
составляла с ним одно целое, не жила вместе с ним. Мальчик
лежал, с ужасом смотрел на нее, а потом в изнеможении
заснул.
В шесть вечера мать принесла ему суп. Он не дотронулся
до супа.
"У меня нет рук", - объявил он, не открывая глаз.
- У тебя нормальные, хорошие руки, - сказала мать.
- Нет, - пожаловался он. - Мои руки пропали. У меня как
будто обрубки. Ох, мама, мама, обними, обними меня, я
боюсь!
Ей пришлось накормить его с ложечки.
- Мама, - сказал он ей, - вызови, пожалуйста, доктора!
Пусть он посмотрит меня еще раз, мне очень плохо.
- Доктор приедет позже, в восемь, - сказала она и вышла
из комнаты.
В семь, когда в темных углах стала сгущаться ночь, а он
сидел на кровати, он вдруг почувствовал, как вс° это
началось опять - сначала с одной его ногой, потом - с
другой. "Мама! Сюда! Быстро!" - крикнул он.
Но стоило маме войти, как вс° прекратилось.
После того как она ушла вниз, он больше не сопротивлялся:
он лежал, а в его ногах, внутри них, что-то ритмично билось,
ноги разогревались, становились горячими докрасна, комната
заполнялась исходившим от них теплом. Жар наползал снизу
вверх, от пальцев до лодыжек и дальше - до колен.
- Можно войти? - с порога комнаты ему улыбался доктор.
- Доктор! - закричал Чарльз. - Скорее! Сбросьте с меня
одеяло!
Доктор снисходительно поднял край одеяла.
- Все в порядке. Ты жив и целехонек. Немного потеешь.
Тебя лихорадит. Я же предупреждал тебя, сорванец, чтобы ты
не вставал с постели, - и он ущипнул мальчика за влажную
розовую щеку. - Таблетка помогла? Рука снова стала твоей?
- Нет, нет, теперь то же самое с другой моей рукой и с
ногами!
- Ну тогда придется дать тебе еще три таблетки - по одной
на каждую конечность, мое золотко, - посмеялся доктор.
- Они помогут? Пожалуйста, пожалуйста, доктор! Что со
мной?
- Легкий случай скарлатины с простудным осложнением.
- Во мне живут бактерии, да? От которых родится еще
много маленьких бактерий?
- Да.
- А вы уверены, что у меня скарлатина? Вы ведь не делали
анализов?
- Наверное, я способен отличить одну болезнь от другой,
когда вижу ее перед собой, - холодно и властно сказал
доктор, измеряя пульс.
Чарльз лежал молча, пока доктор заученными движениями
собирал свой медицинский чемоданчик. Потом в тихой комнате
полилась тихая неуверенная речь, глаза у мальчика зажглись,
он вспоминал:
"Я читал один раз книжку. Про каменные деревья. Их
древесина превратилась в камень. Эти деревья падали и
гнили, в них проникали минеральные вещества, вещества стали
накапливаться и превратились в деревья - только не в
настоящие, а в каменные", - мальчик умолк. В теплой тишине
комнаты было слышно его дыхание.
- Ну и что? - спросил доктор.
- И вот я подумал, - сказал Чарльз, сделав паузу, -
бактерии растут, так ведь? На уроках биологии нам
рассказывали об одноклеточных животных - об амебах и еще
других. Миллионы лет назад они все собирались и собирались
вместе, пока их не стало так много, что они смогли
образовать первое тело. А клетки продолжали собираться, и
их комки становились все больше, пока - раз! - и не
появилась рыба, а потом, может, в конце концов и мы сами,
так что мы - всего только комок клеток, которые решили
держаться вместе, чтобы помогать друг другу. Это ведь так?
- и Чарльз облизал пересохшие губы.
- К чему ты это говоришь? - доктор нагнулся к мальчику.
- Я должен сказать это, доктор, должен! - почти
прокричал мальчик. - А что если представить - вы только
представьте, - что если, как в стародавние времена, микробы
соберутся вместе, и решат объединиться в один комок, и будут
размножаться и расти, и...
Белые руки мальчика ползли по его груди к горлу.
- И захватят человека! - крикнул Чарльз.
- Захватят человека?
- Да! Что если они решат стать человеком? Стать мной,
моими руками, ногами? Что если болезнь может убить человека
и все-таки жить в нем?
Чарльз успел вскрикнуть.
Руки были на горле.
Громко закричав, доктор рванулся к нему.
В девять часов вечера отец с матерью проводили доктора до
автомобиля. Отец подал ему медицинский чемоданчик. Дул
прохладный ночной ветер, и разговор продлился несколько
минут:
"Следите за тем, чтобы он не развязался, - сказал доктор.
- Иначе он может покалечить себя".
- Доктор, он выздоровеет? - мать на мгновение прижалась
к его руке.
Врач похлопал ее по плечу.
- Я ваш домашний доктор уже тридцать лет! У него легкая
лихорадка. С галлюцинациями.
- Но эти синяки на горле. Он чуть не задушил себя!
- Следите, чтобы он не развязался, и утром он будет в
полном порядке.
Автомашина тронулась и поехала по темной сентябрьской
дороге.
В комнатке было темно. В три утра Чарльз все еще не
спал. Постель в изголовье и под спиной взмокла от пота. Им
полностью овладел жар. У него уже не было рук и ног, стало
изменяться туловище. Он больше не метался на кровати, а
только с безумной сосредоточенностью смотрел вверх, на
огромное голое пространство потолка. Какое-то время он
бился на постели и кричал, но постепенно устал и охрип, и
мать уже который раз за ночь поднималась в его спальню с
полотенцем и увлажняла ему лоб. Он лежал молча со
связанными руками.
Он чувствовал, как изменяются стенки и сосуды его тела,
как замещаются органы, как, подобно вспыхнувшим волнам
розового спирта, загорелись его легкие. В комнате царил
полумрак: ее освещали сполохи неровного света, словно горел
камин.
У него уже не было тела. От тела ничего не осталось.
Оно лежало под ним, заполненное пронизывающей пульсацией
какого-то жгучего и усыпляющего лекарства. Голова
отделилась от тела, ее словно срезало гильотиной, и теперь
она лежала отдельно, светясь, на полуночной подушке, в то
время как тело, лежащее тут же, все еще живое его тело,
принадлежало кому-то другому. Болезнь пожрала его и,
пожрав, воспроизвела себя в виде его точного горячечного
подобия. Тонкие, почти невидимые волоски на руках, ногти на
руках и на ногах, царапины и даже маленькая родинка на
правом бедре - все было воссоздано с абсолютной точностью.
"Я мертв, - подумал он. - Меня убили, хотя я все-таки
живу. Мое тело мертво, оно стало болезнью, и никто об этом
не узнает. Я буду ходить среди людей, но это буду не я, это
будет что-то другое, что-то насквозь дурное и злое, такое
большое и такое злое, что трудно поверить, вообразить. Это
что-то будет покупать себе ботинки, пить воду и даже, может,
когда-нибудь женится и совершит больше всего зла на свете".
А тепло тем временем ползло вверх по шее и разливалось по
щекам, как горячее вино, губы горели, веки вспыхнули и
занялись огнем, как сухие листья. Из ноздрей в такт дыханию
вырывалось холодное голубое свечение - тихо и беззвучно.
Ну вот и все, подумал он. Сейчас оно захватит мою голову
и мозг, войдет в каждый глаз, в каждый зуб, во все зарубки
памяти, в каждый волосок, в каждую морщинку ушей, и от меня
не останется ровным счетом ничего.
Он чувствовал, как мозг заливает кипящая ртуть, как его
левый глаз, сжавшись, едва не выскочил из глазницы, а потом,
изменившись, нырнул в глазницу, как проворная улитка в свою
раковину. Левый глаз ослеп. Он больше не принадлежал ему.
Он стал вражеской территорией. Исчез язык, его словно
отрезало. Онемела и пропала левая щека. Ничего не слышало
левое ухо. Теперь оно принадлежало кому-то другому,
существу, рождавшемуся в этот момент на свет,
неорганическому, минеральному существу, заменявшему сейчас
собою сгнившее бревно, болезни, вытеснявшей здоровые живые
клетки.
Он попытался закричать, и у него хватило сил вскрикнуть
громко, резко и пронзительно как раз в тот миг, когда под
напором врага обрушился его мозг, пропали правые глаз и ухо,
и он оглох и ослеп, превратившись в нечто ужасное, объятое
огнем, болью, паникой и смертью.
Крик оборвался прежде, чем поспешившая на помощь мать
перешагнула порог его комнаты.
Утро в тот день выдалось хорошее и ясное, со свежим
ветерком, поторопившим доктора на дорожке, ведущей к дому.
Наверху, в окне, он заметил полностью одетого мальчика.
Мальчик не помахал рукой в ответ, когда доктор приветственно
махнул ему, одновременно восклицая: "Я не верю своим
глазам! Уже на ногах? Боже мой!"
Он едва не взбежал вверх по лестнице. Задыхаясь, врач
вошел в спальню.
- Почему не в постели? - грозно спросил он. Он
простучал узкую мальчишескую грудь, измерил пульс и
температуру.
- Невероятно! Абсолютно здоров! Ей-богу, он совсем
выздоровел!
- Я больше никогда не буду болеть, - заявил мальчик
серьезным тоном, стоя у окна и глядя в него. - Никогда в
жизни.
- Надеюсь, что нет. В самом деле, ты прекрасно
выглядишь, Чарльз!
- Доктор?
- Да, Чарльз?
- Я могу пойти в школу уже сегодня?
- Успеешь и завтра. Тебе так хочется в школу?
- Да! Школа мне нравится. И все ребята в школе. Я буду
играть с ними, и бороться, и плеваться на них, и дергать
девочек за косички, и пожимать учителю руку, и вытирать руки
о пальто в раздевалке, а потом, когда вырасту, буду
путешествовать по всему свету, и пожимать руки всем людям, и
еще я женюсь, и заведу много детей, и буду ходить в
библиотеки и листать в них много-много книг, и буду делать
все, все! - говорил мальчик, глядя куда-то в сентябрьское
небо. - Кстати, как вы меня называли?
- Как называл? - удивился доктор. - Чарльз, как же
иначе?
- Что ж, имя не хуже любого другого, - пожал мальчик
плечами.
- Я рад, что тебе хочется в школу, - сказал доктор.
- Жду ее не дождусь, - улыбнулся мальчик. - Спасибо вам
за помощь, доктор! Пожмем друг другу руки!
- С удовольствием!
Они торжественно пожали друг другу руки. Через открытое
окно в комнату ворвался свежий ветер. Рукопожатие длилось
почти минуту, мальчик вежливо улыбался старику и благодарил
его.
Потом, громко хохоча и бегом обогнав доктора на лестнице,
мальчик проводил его до автомобиля. Мать с отцом тоже
спустились пожелать ему на прощание счастливого пути.
- Здоров, словно и не болел! - сказал доктор. -
Невероятно!
- И набрался сил, - сказал отец. - Он сам развязался
ночью. Правда, Чарльз?
- О чем ты говоришь? - спросил мальчик.
- О том, что ты развязался самостоятельно. Как только
тебе это удалось?
- А... это, - протянул мальчик. - Но это было
давным-давно.
- Конечно, давным-давно!
Взрослые засмеялись, и, пока они смеялись, мальчик молча
провел ногой по дорожке, едва коснувшись, погладив голой
ступней несколько суетившихся на ней муравьев. Незаметно от
занятых беседой родителей и старика, блестящими от
возбуждения глазами он наблюдал, как муравьи нерешительно
остановились, задрожали и застыли на месте. Он знал, что
они стали холодными.
- До свиданья!
Махнув на прощание рукой, доктор уехал.
Мальчик пошел впереди родителей. На ходу он посматривал
в направлении города и в такт шагам напевал "Школьные дни".
- Как хорошо, что он выздоровел, - сказал отец.
- Слышишь, что он поет? Ему так хочется обратно в школу!
Ни слова не говоря, мальчик повернулся к ним. И крепко
обнял каждого из родителей. Поцеловал их обоих несколько
раз.
Так и не пр
...Закладка в соц.сетях
