Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ные углы, десятки раз все пересчитывал. Везде
был хаос, торжество беспорядка и энтропии. Осколком стекла он порезал
себе палец и долго с тупым изумлением смотрел на выступившую кровь. А
потом забыл о порезе. Порой он сам себе казался Плюшкиным и удивлялся,
что может так думать. При этом его сознание как бы раздваивалось. Одна
его часть занималась делом, вела подсчеты, испытывала боль, тогда как
другая с холодным недоумением следила за всеми действиями первой. Но,
в общем, ему было неплохо. Не закрадывалось даже тени страха, теперь
он не переживал ничего такого, что вроде бы должен был переживать
человек на его месте. Это его чуточку пугало. Но не помешало
обрадоваться, когда удалось найти и собрать все фигурки шахмат.
Наконец работа была закончена. Пищи оказалось на много месяцев. Из
девяти аккумуляторных батарей уцелело четыре. Этот запас надолго
обеспечивал его теплом. Если, конечно, не тратить энергию ни на что
другое. А ее придется тратить. Система регенерации воздуха, без
которой он не прожил бы и минуты, вопреки вероятности тянула. Слабо,
как пульс после шока, но с той поры, как он ее отладил, в отсеках
смогло установиться то равновесие среды, какое возникает в аквариуме.
Аквариум! Этот образ вдруг поразил его. Глянув в иллюминатор на
звезды, он ни с того ни с сего расхохотался. И смех не смогла унять
даже боль в груди.
Аквариум, аквариум! Единственный, неповторимый аквариум среди
звезд. Это очень смешно... Аквариум, в котором вяло перемещается рыба
Петров. Личная, персональная рыба господа бога. Вместо лампочки ее
освещает крохотное солнце. Она тычется в стенки, шевелит плавниками и
о чем-то таком мыслит. Забавная такая рыба...
Он вскочил в ярости. Аквариум? Рыба? Сейчас он им всем покажет.
Разнесет иллюминатор и...
Кому покажет?! Законам природы? Что он не рыба?
Руки тряслись. Он ошеломленно огляделся, будто хотел бежать, и
сник. Все бесполезно. Все бесполезно, а потому из двух бесполезностей
надо выбирать лучшую.
Так он решил жить. И не просто жить, а записывать все, что с ним
происходит. Записи могли пригодиться тому, кто придет сюда через
много-много лет. Чем - этого он не знал и знать не мог, просто верил,
что пригодятся, должны пригодиться. Жизнь, таким образом, обретала
какой-то смысл, а другого и не требовалось. Все люди смертны, в конце
концов.
С тех пор прошло больше двух месяцев, а ему казалось, что
вечность. Он спал, ел, описывал каждый свой шаг, смотрел на звезды,
прибирал, чинил поломки, перемещался по своей пещере, что-то бормоча
под нос, играл сам с собой в шахматы. Иногда ему чудились голоса и
фигуры, однако он знал, что так бывает в одиночестве, и не пугался.
Больше всего ему досаждал благостный старческий голос, который,
туманно намекая на свою причастность к законам природы, нудно убеждал,
что все люди - рыбки в аквариуме, только не замечают этого, а ему,
Петрову, явлена такая милость - заметить. Он и эти разговоры
записывал.
Вопреки всему он не думал сдаваться. Он всегда был упрям. Он даже
попытался слепить передатчик, зная заранее, что обречен на неуспех.
Передатчик, конечно, не получился, а примитивный приемник он все же
смастерил. Недели две приемник молчал и потрескивал, а потом донес
голос, который сообщил, что некий футболист красиво забил гол. И это
все, что удалось услышать.
Он отводил душу в записях. Это было делом самым главным и
необходимым. Записи протягивали ниточку в будущее, к другим людям,
которых он никогда не увидит, но которые прочтут и поймут, может быть,
больше того, что он мог выразить словами.
Так длилась жизнь.
Скалы за иллюминатором, такие близкие и недоступные, манили его
все сильней и сильней. Разумеется, он мог проделать отверстие и выйти,
но неизбежный при этом расход воздуха сократил бы срок его жизни.
Выйти он решил, когда будет уже все равно, не раньше. Тогда он
доставит себе последнее удовольствие - побродить среди скал.
А пока он долгие часы проводил в кресле. Звезды двигались все так
же монотонно, во внешнем мире ничего не происходило, но со временем он
заметил, что место захода и восхода звезд постепенно сдвигается. Он
заранее знал, что крошечные изменения в том, что он видит снаружи,
должны быть. И все же это его почему-то поразило. Абсолютный порядок
дал трещину! Мысли у него давно текли не так, как прежде, и проблема
показалась ему новой и заманчивой. Что же получается? Законы природы
неизменны, постоянны и всевластны. А раз так, все должно обладать
постоянством на манер часового механизма. Все должно двигаться по
кругу, и ничего нового произойти не может. В принципе. Ведь новое -
это отрицание прежних правил, а они незыблемы. Но в мире постоянно
возникает то, чего прежде не было. Звезд не было - они появились.
Зародилась жизнь. Потом разум. Как же все это совместить? Или круг
столь необъятен, что глаз человека охватывает лишь ничтожную часть
циферблата, а потому за новое принимает повторение старого? А может
быть, иначе? Может быть, над всем стоит самый главный закон - закон
развития?
Вопрос почему-то казался ему чрезвычайно важным. Самым важным. Он
думал над ним непрерывно, даже во сне, но только все больше
запутывался.
Солнце тоже слегка изменило свою траекторию и стало укрупняться.
На мгновение затеплилась надежда, что орбита астероида сблизит его с
Землей, Марсом или другими обитаемыми телами. Впрочем, надежда тут же
погасла. Даже если это случится, то через много-много месяцев, когда
ему будет все равно.
Все же он снова попробовал рассчитать орбиту астероида.
Неповрежденных приборов астронавигации почти не осталось, считать
приходилось без машины, так что результат получился весьма
приблизительным. Тем не менее было ясно, что никакого сближения с
обитаемыми мирами ждать нечего.
Вскоре, однако, он стал свидетелем еще одного изменения. Как
обычно, он сидел и наблюдал за движением светил, когда с удивлением
заметил, что две звезды, прежде чем нырнуть за горизонт, замерцали.
Он не поверил глазам и стал ждать. Новый оборот подтвердил
наблюдение; и тогда он наконец понял, что означает это мерцание.
Просто чуть теплее стал свет, и солнце теперь успевало за считанные
минуты нагреть скалы. Там, очевидно, кое-где был лед, такой же черный,
как все остальное. А может быть, все скалы были ледяными?
От нечего делать он стал рассуждать, создаст ли испарение какое-то
подобие атмосферы или не создаст. Получилось, что не создаст.
Это его неизвестно почему расстроило. Обидело. Попросту его лишили
зрелища! Еще лучше было бы превратиться в комету. Пусть самую
плохонькую. Мелькнуть напоследок в телескоп, привлечь внимание
двух-трех астрономов; его стали бы наблюдать, заносить в каталоги,
классифицировать. То есть не его, конечно, но все равно забавно. Сидит
себе такой астроном, смотрит в свою оптическую трубу, исчисляет
заурядную комету и не подозревает даже, что никакая это не комета, а
звездный аквариум, откуда ему машет человек Петров. Вот бы астроном
выпучил глаза, шепни ему кто, как обстоит дело в действительности.
Но кометы не будет. Заурядной, незаурядной - никакой. С законами
не поспоришь. Комета Петрова не состоится, и думать об этом нечего.
Вздохнув и отругав себя за глупые мысли, он встал, было поплелся
прочь от иллюминатора, как вдруг остолбенел. Если астероид сам не
может превратиться в комету, то почему его нельзя сделать кометой?!
Потрясение было так велико, что он в испуге зажмурился. Что за
наваждение? Какой бес его попутал? Разве это возможно? И в сознании
опять будто сверкнула молния: это возможно!
Ослабев, он сел в кресло.
Что, собственно, такое - комета?
Длинный газовый хвост, который светится в лучах солнца. Испаряется
ледяная головка, и от нее наподобие дыма костра волочится шлейф. Вот,
собственно, и все. Но разве он в состоянии разжечь костер?!
Он вскочил и заметался, как от зубной боли. Допустим, ему удастся
зажечь что-то на поверхности. Для этого придется выйти. Ладно, это
потом, потом... Испарения, окружив астероид туманом, быстро рассеются,
ведь здесь почти нет силы тяжести. Значит, никакого хвоста не будет.
Правда, можно изобрести нечто вроде форсунки и направить струю
газов строго в одном направлении. Притяжение тут ничтожное, и за
астероидом потянется хвост. А дальше что? Нужен длинный, очень длинный
хвост, чтобы астрономы заметили комету.
Невероятные трудности, а зачем? Чтобы позабавиться? Похоже, он
сошел с ума. Хотя... Обнаружив комету на таком расстоянии от Солнца,
астрономы, само собой, удивятся и заинтересуются: это что еще такое и
почему не по правилам? Но им и в голову не придет, что это дым костра.
Невероятным усилием воли он заставил себя больше не думать на эту
тему. Забыть. И сразу почувствовал себя опустошенным. Навалилась такая
тоска, что ему все стало безразлично. Хоть выбрасывайся наружу без
скафандра.
Наконец все в нем взбунтовалось. Думать-то он может?! Мечтать,
фантазировать, надеяться? Или в его положении уж и этого нельзя?
Хвост должен быть длинным. Насколько? На миллионы, десятки
миллионов километров?
Да нет же! Он не собирается являть собой зрелище в небесах. Сейчас
его астероид скорей всего не виден в самые лучшие заатмосферные
телескопы. Не потому, что он мал, а потому, что слишком слабо отражает
свет. Стоит повысить яркость всего раза в два, как он станет тусклой,
но все же приметной звездочкой. Это сделать нетрудно, но это ничего не
даст - просто автоматический регистратор занесет в каталог еще один
астероид. Значит, хвост должен быть намного длиннее поперечника, тогда
астероид будет виден кометой. Но весь-то астероид - это сотня-другая
метров! Следовательно, хвост...
Не может быть, тут что-то не так! Спокойно, спокойно... Сделаем
для страховки хвост в тысячи раз больше поперечника. Это всего-навсего
сотни километров газопылевого шлейфа. Всего-навсего.
Он не поверил себе. Пересчитал. Все так. Да ведь это же размер
самых крупных астероидов, таких, как Церера, Веста, а они прекрасно
различаются в телескоп. Его комета тотчас обратит на себя внимание!
Тотчас!
Что же сделать, что можно сделать, что надо сделать, чтобы всем
стал ясен смысл этой кометы? Дым костра, дым костра... Черный или
белый, сигнальный...
А-а! Хвост надо покрасить.
На корабле сколько угодно нужных веществ. Эмаль стен, пластмасса
ручек, изоляция, да мало ли что. Можно получить любые оттенки дыма!
Остается выбрать какой-нибудь совсем уж немыслимый цвет. Чтобы ученые
схватились за голову...
Стоп. Схватиться-то они, положим, схватятся. Но корабль к комете
не пошлют. Опасно нырять в ее туманные глубины, да и зачем? Случаются
кометы желтые, красноватые, теперь появилась сине-зеленая в крапинку.
Любопытно, но что тут такого? В природе все бывает.
Выходит, надо создать комету, какой не бывает и быть не может. С
хвостом вытянутым, допустим, не от Солнца, а к Солнцу. Радужную.
Мигающую. Точка - тире - точка. "Тут я, Петров, туточки..."
Комета в облике павлиньего хвоста. Прекрасно! Подмигивающая.
Он радостно засмеялся. Какой поднимется переполох! Какой
переполох!
Горелку он сконструирует. В корабле столько всякой всячины, а
горелка - такая примитивная вещь, что он будет последним недотепой,
если ее не сварганит. Выйти тоже не проблема. Пусть улетучится часть
воздуха. Резерв кислорода восполнит потерю. Да, но каким образом он
тогда зажжет костер?!
Ах, да не в этом дело... Плотность кометного хвоста не слишком
отличается от разреженности вакуума. Можно найти вещества, которые
горят без кислорода или содержат его в себе, можно поджечь их
электроразрядом, можно сфокусировать на них лучи Солнца. Так или иначе
это препятствие обойти удастся. Но за счет чего он создаст тягу,
достаточно сильную, чтобы газы образовали шлейф? Только за счет
воздуха, который нужен ему для дыхания и который он потеряет, если
выйдет...
Хоть кричи, хоть бейся головой об стену, уравнение неумолимо. Нет
у него резерва на все и вся. Или - или, будь все проклято.
Он не заметил, что кричит. Это бессовестно - так поманить его
надеждой! Несправедливо! Чудовищно!
Но ведь он сам поманил себя надеждой. Так что же он кричит? С кем
или чем спорит? С мировым порядком? С тем, что ему не дано выйти... не
выходя?
Быть может, соорудить тамбур, смастерить насос для откачки...
Долго, ненадежно и все лишь затем, затем, чтобы вынести горелку.
А зачем горелке быть снаружи?!
Олух и идиот, вот он кто такой. Нужно маленькое отверстие в стене.
Крохотное. Сопло. Нужен регулятор, который через равные промежутки
времени выбрасывал бы точно отмеренные порции... воды. Да, да! Щелчок
воздуха, как пружина катапульты, выстрелит капельками, которые тут же
испарятся и рассеются яркими кристалликами льда. Или даже не так -
детский водяной пистолет, тогда и воздух тратить не надо! Вот что ему
нужно, но об этом после, после, он все успеет продумать и
усовершенствовать как надо. Если правильно рассчитать (а законы
природы теперь на его стороне!), то сияющий столб от выстрела к
выстрелу будет расти и расти, потому что есть компрессор и,
следовательно, можно получить приличное давление! А воды у него
хватит, ведь ее запасы в системе были рассчитаны на троих...
И не надо никакого шикарного павлиньего хвоста. Существуют
спектрографы и спектрограммы, которые ловят миллиардные доли примесей,
а в обсерваториях сидят отнюдь не кретины. Просто в воду надо добавить
чего-нибудь необыкновенного, в природе заведомо отсутствующего, тотчас
улавливаемого. Чего? Да хотя бы флюораминовой пасты, которой он пишет.
В хвосте кометы астрономы обнаружат следы чернил!
И это его спасет. Кометой, чей вид некогда наводил на людей страх
и ужас, он распишется в небесах!
______________________________________________________________________
Текст подготовил Еpшов В.Г. Дата редакции: 06/04/99
Корректор Илона Драполюк, 21/04/2004
Дмитрий Биленкин.
"Здесь водятся проволоки..."
-----------------------------------------------------------------------
Сборник "НФ-30".
OCR & spellcheck by HarryFan, 23 August 2000
-----------------------------------------------------------------------
Спокойствие утра охватило Горина, едва он шагнул за порог. Воздух был
чист и недвижим, окна дома блестели, как умытые, ни звука, ни человека
вдали, казалось, мир спит, досматривая безмятежные сны, и слух был готов
принять даже побудку петушиного крика, если бы не зеленая, в полнеба,
заря, в аквамариновую прозрачность которой врезалась веерная чернь
древолистов.
Иное небо было над головой пожилого философа, даль тридесятых парсеков,
и так все напоминало земное утро! Верилось и не верилось, что такое
возможно, а тропинка меж тем разматывалась и вела, а легкие, не утомляясь,
пили прохладу непотревоженных лугов, и смиренно хотелось благодарить
судьбу за это чудо обретения среди безжизненных звезд второй,
человечества, родины. Да еще такой, где все можно начинать с чистой
страницы, начинать умудренно, единой людской семьей, на горьком опыте
усвоив, - можно надеяться, что усвоив, - как надо ладить с лесами и
травами, дождями и ветрами.
Все виденное Гориным подтверждало эту надежду. Тропинка, по которой он
брел, сужаясь, окончательно исчезла в немятой траве, зеленой в зоревом
свете, от этого почти своей, домашней. Ботинки тотчас оросил град светлых
капель, надежных и здесь предвестников благодатного дня. Горин с
рассеянной улыбкой оглянулся на потемневшую за ним полосу травы, на уютные
позади домики, чьи мягко-округлые формы делали их похожими скорей на
создания природы, чем на творения строительной техники. "Да, - с
удовлетворением подумал он, - это мы умеем, этому мы научились, ради этого
сюда стоило лететь..."
Он брел без цели, зигзагом, не слишком, однако, удаляясь от самого
поселка. Не потому, что вдали что-то могло грозить человеку: опасности не
было нигде. Человечеству сказочно повезло и в этом, хотя если искать так
долго и упорно, если вспомнить о всех затратах, разочарованиях, жертвах
звездного пути, тем более о борьбе и муках предшествующего, то эта
случайность, пожалуй, не совсем случайна.
Горин в свое первое здесь утро хотел просто прогуляться, беспечным
Адамом пройтись по новой земле, но привычная к абстракциям мысль уже
заработала в нем, уводя все дальше от неспешного созерцания. Природа ни
добра, ни зла, но разве яблоня не благодарит яблоками за уход? Разве поле
не вознаграждает умелого сеятеля? Земные недра не одаривают того, кто
зорко ищет? И наоборот, деятельность рвачей, дураков, сиюминутников
бумерангом обрушивается на всех, проклятьем преследуя потомков. Так на
Земле, почему в космосе должно быть иначе? Не должно быть иначе, не может,
значит, и эта планета, раз она выстрадана в борьбе, добыта мудрым трудом и
заботой, не случайный подарок судьбы, человек законный ее хозяин, и
благодарить он должен лишь самого себя.
Из-под ног Горина рванулась тень, узкая и длинная, простерлась за
горизонт, луг в брызнувшем свете засиял огоньками росы, искрясь, послал в
небо сноп радужных переливов, и всякая философия тут же отлетела прочь. Не
осталось ничего, кроме блаженного безмыслия, и Горин на миг ощутил себя
растением, которое впитывает первый проблеск солнца и больше ни в чем не
нуждается. Хорошо-то как! Он медленно повернулся к блещущим лучам, тепло
коснулось лица, как материнская ладонь.
Он замер в этой неге. Зеленое небо протаяло, сделалось высоким,
безбрежным, зовущим непонятно куда, каким оно бывало лишь в детстве и
каким оно снова стало теперь. Оказывается, он не забыл того ощущения
единства, нет, слияния, головокружительного растворения в природе.
Оказывается, оно еще жило в нем, еще могло наполнить счастьем, которое не
было счастьем любви или познания, свершения или творчества, а давалось
просто так, мимолетно и даром, за одно лишь чувство единения с природой.
"Ну, ну, - услышал Горин в себе скептический голос, - так и до пантеизма
недалеко..."
Свет белого, как бы перекаленного солнца изменил траву, теперь она
казалась не зеленой, а... Может ли бронзовый отлив ее листвы одновременно
быть мягким, ковыльно-серебристым? Казалось бы, несочетаемое - здесь
сочеталось.
Впереди, левее чащи древолистов, обозначилось едва заметное
всхолмление, и Горин повернул туда с той же бесцельностью, какой была
отмечена вся его прогулка, хотя сама эта бесцельность была преднамеренной,
ибо ничто так не сужает восприятие, как заранее поставленная задача.
Приблизившись, он замер с ощущением плевка на лице: перед ним были
искореженные бугры и оплывшие ямы. Все давно поросло травой, но еще
оставляло впечатление шрама. Даже трава здесь была не такой, как везде, -
грубой, однообразной, страшенной, словно сюда стянулась и тут расплодилась
вся дрянь, которая дотоле тишком пряталась по окрестностям. Нарушенный
почвенный слой, иного и быть не могло! Отсюда брали, брали железом, силой,
ладили какие-то времянки, подсобки, без которых, очевидно, невозможен был
сам поселок.
Кулаки Горина разжались. Кто он такой, чтобы судить? Очевидно, людям
надо было немедленно дать кров, за горло брала необходимость, освоители не
щадили себя, а кто не щадит себя, тот не церемонится и с остальным. До
приборки ли тут, у самих руки в ссадинах, успеется и потом, зато главное
сделано!
И ведь хорошо сделано... Быстро сделано.
"Это мне легко быть чистоплюем, - с горьким сокрушением подумал Горин.
- Может, тут, наоборот, памятник ставить надо!"
Все было возможно и порознь, и вместе, памятник часто неотделим от
хулы, вот что удивительно в жизни.
Горин двинулся к рытвинам и буграм, чтобы обстоятельно во всем
разобраться, но не успел он ступить за черту бурьяна, как услышал позади
себя крик.
- Дяденька, не ходите туда! Не надо!
Он в недоумении обернулся. От купы древолистов спешила тоненькая, как
стебелек, девочка; ее светлая, в облачке волос, головка шариком одуванчика
катилась над гущей трав.
- Это почему же мне не ходить туда? - любуясь прелестно разгоряченным
лицом девочки, спросил Горин.
- Там водятся проволоки, - с тихой убежденностью проговорила она.
- Проволока, - слегка оторопев, машинально поправил Горин. - "Проволок"
нет, так не говорят...
- Есть, - взгляд синих, как земное небо, глаз девочки был тверд и
серьезен. - Туда не надо ходить. Просто вы не знаете.
- А остальные знают?
- Мы, дети, знаем.
- Хорошо, хорошо, - согласился Горин, не зная, что и думать. - И как же
они выглядят... эти "проволоки"?
- Змейки такие, - коротко вздохнув, девочка повела в воздухе пальцем. -
Тоненькие и прыгучие...
- А, понятно...
Горин отвернулся, чтобы скрыть улыбку, и посмотрел на пологий, в
проплешинах, бугор. На ногах девочки, как он заметил, не было никакой
обувки, а это значило многое: дикая местность считается окончательно
обжитой тогда, когда ребенок может всюду разгуливать босиком. И змей на
этой планете не было. А вот обрывки проволоки тут вполне могли быть, в
траве могли скрываться их петли, а чем это не силок для резвой детской
ноги? "Здесь водятся проволоки..." Какой точный, если вдуматься, образ!
- Так взрослые, ты говоришь, ничего не знают?
- Не-а, - она досадливо взмахнула рукой. - Я говорила, и Тошка
подтвердил, они не поверили.
- Понятно...
"Вот пакость, - рассердился он. - Первая опасность, с которой дети
сталкиваются на чужой - чужой! - планете, исходит от... Носом бы ткнуть
сюда всех кое-какеров! Мордой бы их в эти самые кучи!"
Однако что происходит?
Он смотрел на девочку, девочку-стебелек, босоногую фантазерку с
исцарапанными, как в ее возрасте положено, коленками, и в нем нарастала
тревога. Как это понимать? Мир всюду становится таким благоустроенным, что
крохотный огрех освоения уже видится чудовищным пятном, но это бы ладно! -
дети пугаются каких-то проволочных петель, боятся уже невесть чего. Кем же
они тогда вырастут?! А ведь все шло, как надо: главное - забота о
человеке, тем более о детях, добро, безопасность, свобода, тут достигнут,
казалось, немыслимый прежде прогресс... Вот чем, выходит, все
оборачивается!
- Пойдемте, - девочка потянула Горина за рукав. - Вообще-то проволоки
только там, но кто их знает...
- А вот мы сейчас и узнаем! - весело, как только мог, сказал Горин. -
Заглянем в их, так сказать, логово!
Он подмигнул, вовлекая малышку в ее собственную игру, но в ответ лицо
девочки дрогнуло обидой.
- Ты чего?
- Ничего... Думаете, я выдумываю?
"Стоп, стоп, - сказал себе Горин. - Тут что-то не так..."
- Постой! Девай разберемся. Там водятся проволоки, верно?
- Да.
- А откуда ты это узнала? Ты ходила туда?
- Ходила. А как же? Вместе с Тошкой, он еще маленький, мы тут в находки
играли. Это когда проволок еще не было, только обычные. Ну эти, эмбрио и
всякие... А потом они ожили.
- Ожили?!
Интонация выдала Горина. Рука девочки упала, губы скривились.
- Вот... - толчком выдохнула она. - Вы тоже... хотя и философ... Ну и
пусть, ну и пусть! Соврала! Да! Назло!
Она в гневном вызове вскинула подбородок, но в глазах, ее упрямо
немигающих глазах уже блестели горькие, быстрые и бессильные слезы. Горин
так растерялся, что не нашел слов. Рука оказалась проворней, она коснулась
пушистых волос девочки, убрала прядь с плачущих глаз, быстрой неумелой
лаской тронула лицо.
Всхлипнув, девочка ткнулась лбом в плечо Горина.
- Ну, все, все, рубашку промочишь... Видишь - я верю. Только при чем
тут философия?
- Ни при чем, - она отстранилась и, словно котенок лапой, ладошкой
прошлась по лицу. - Ни при чем. Просто говорят, что философы - не как
все...
- Каждый человек не как все, и ты тоже, в этом вся прелесть.
Рассказывай дальше... пушистик.
В ее волосах запуталось чужое солнце, но пахли они домашним теплом, он
это чувствовал на ощупь.
- Глупые волосы, - тряхнула она головой. - Всюду лезут...
- Что ты? Они красивые.
- Ну и пусть! Значит, так... Прошлым летом, когда мы здесь играли,
проволоки были обычные...
- Подожди, давай уточним. Откуда они там? Почему? Какие?
- А всякие. Тут до нас скуфер работал, и починочная станция была.
- Так, так...
- Этой весной, как пригрело, гляжу, шмыгают в траве. Те, не из железа
которые, потолще...
- Ну, ну?
- Тошка их стал ловить. А одна ка-ак прыгнет, ка-ак даст! Прямо в глаз
стукнула.
- В глаз?!
- Ага... Только на глазу линза была. У Тошки зрение недальнозоркое, их
для исправления поставили, она и слетела, а глазу совсем ничего...
Должно быть, выражение лица Горина напугало девочку.
- Нет, правда! - воскликнула она поспешно. - Честное слово, все
обошлось ревом, нам потому и не поверили...
- Совсем?!
- Ну... - пальцами ног она смущенно ковырнула землю. - Папа ходил,
смотрел. Только проволоки скрытные, а взрослые все поверху смотрят, а меня
папа не взял... Ну, Тошку отругали, что линзу потерял, и меня, что в таком
месте играли, еще врач приходил, мама с ним насчет моих фантазий
советовалась, лекарство давали... Ну и все.
Последние слова дались ей нехотя, она отвела взгляд, смотрела мимо
Горина даже с каким-то равнодушием на лице, словно
...Закладка в соц.сетях
