Жанр: Научная фантастика
Легенды Зачернодырья 1. Путь, исполненный отваги
...а удивленно посмотрела на начальницу, но ничего не сказала. Молча достала из
шкафа требуемую книгу и отнесла ее Ростиславу. Тот, насупившись, стоял коленками на стуле
у окна и смотрел, как рабочие во дворе пьют пиво. Он вспомнил давно забытый привкус
"Любительского" и ощутил, как его рот наполняется тягучей слюной. Решив, что его молодому
растущему организму пиво вредно, он вздохнул, отвернулся и сел на стуле.
- Что такое? - поинтересовалась Машенька, заметив удрученное состояния отрока.
Тот в свою очередь оценивающе взглянул на воспитательницу. Когда-то, лет сорок назад,
он бы нашел о чем поговорить с такой симпатичной девчушкой... Сейчас, правда, тоже. Только
уж больно форма отличалась от содержания. Проклятая философия! Он мысленно чертыхнулся
и голосом усталого биндюжника произнес:
- Попить бы!
- Компотику или соку? - осведомилась воспитательница. Платили им достаточно
хорошо, чтобы отпрыски голубых кровей могли немного бы и побарствовать.
- Хорошо бы пива! - подражая голосу популярного артиста из "Бриллиантовой руки",
произнес Ростислав.
Маша тоже смотрела этот фильм. Поэтому она непринужденно рассмеялась и,
промурлыкав "Нет, только вина!", отправилась в столовую за соком. На коленях у паренька
осталась лежать книга Джанни Родари. Господи, помоги! Уж лучше Канта читать, чем этого
итальянского сказочника.
Вернулась воспитательница с высоким стаканом граммов на четыреста, полным
яблочного сока.
- Ну, как себя чувствуем? Домой не хочется? Деткам страшно оставаться в первый раз
без папы или мамы.
Ростислав вспомнил мрачный лубянский подвал и угрюмо кивнул. Взял у девушки
тяжелый бокал и неторопливо отпил половину.
- А где, Ростик, ваша мама? - поинтересовалась Маша, напрочь забыв суровый кодекс
работника закрытого учреждения. Прежде чем она успела ужаснуться своему поведению,
малыш так же неторопливо допил сок, протянул ей стакан и лениво произнес:
- В Израиль укатила. Вместе с сестричкой. Мы с папой вдвоем холостякуем.
- Чего... - выдавила из себя Маша, - скажи-ка мне на милость, почему ты
разговариваешь иначе, чем другие дети? Нет, не иначе, а вообще! Ты хоть с детьми играл
раньше? Или тебе больше трех лет?
- Конечно! - важно сказал Ростислав. - Мне три года и три месяца. А папочка, знаете
ли, со мной не сюсюкает, как, например, мама, ну хотя бы с вон той девочкой. А так как он еще
и скоро станет доктором наук, то... Спросите ее... спросите ее... ну, хотя бы спросите ее, что за
штуковина стоит под окном. Она скажет - "бибика". А я скажу, что это "горбатый
Запорожец".
- Чего... - повторила воспитательница и осушила то, что оставалось в бокале после
паренька, - что такое, не пойму... С головой что-то.
- Может, медсестру позвать? - участливо осведомился юный сорванец.
- Я тебе дам, медсестру! - шутливо замахнулась на него бокалом девушка. - Хватит
мне голову морочить! А то дам кубики играть!
Ростислав посмотрел ей вслед с равнодушием сытого медведя и вновь повернулся к окну.
Там рабочие снова пили пиво. Некоторые в срочном порядке посещали самый дальний закуток
дворика, чтобы затем с расслабленным лицом приняться снова за любимое занятие.
"Совсем распоясался народ, - подумал Ростик, - попробовали бы они в тридцатые так
работать..." Почувствовав характерную резь в низу живота, он спрыгнул с табуретки и
отправился в туалет. Сняв штанишки и пустив тугую струю, он расслабился.
- Ой, какая у тебя большая пися! - пропищал рядом чей-то голосок. Повернув голову,
парень увидал давешнюю девчушку, на которую указывал пальцем в качестве примера.
- Рано тебе еще о писях думать! - сказал он, важно надул щеки и, натянув штанишки,
отправился назад в группу.
Глава 5. Гея. 1698.
Великое посольство
Погода в январе - разговор особый, набивший оскомину и простым англичанам, и гостям
столицы Великобритании, и даже тем, кто никогда не был в Лондоне. Спроси любого негритоса
из Санта-Доминго: "Черный, что ты знаешь о Лондоне?" - и он вам искренне ответит: "Много
сыро там, хозяин!" Взвалит на плечи корзину хлопка и уйдет, посмеиваясь. В теплом климате
куда лучше! Конфликты Гольфстрима-батюшки, температура которого зимой у Оловянных
островов достигает 14 градусов, с зимними муссонами Европы, образуют такую зону
конвергенции, что будь здоров! Светлое время суток, когда старина Биг-Бэн виден аж с
Уорчерской дроболитной башни, составляет от силы пять часов. Но бывают такие дни, что
возница в двуколке не может толком рассмотреть задницы своего коня. Тут уже все зависит от
чутья лошадки; на молодых рысаках выехать в такую погоду решится разве что самоубийца, а
старого конягу не выпустит на улицу ломота в бабках.
Утро в январском Лондоне начинается часов в десять. Небо слегка сереет, у предметов
намечаются тени, от которых начинают шугаться редкие прохожие. Старый фонарщик рыщет
по Центральной части города (будущему Сити) в поисках малозаметных масляных фонарей,
чтобы отключить их на эти несколько часов, так сказать, на профилактику. Удары соборных
колоколов слышны в тумане тупо: как будто у пьяницы с похмелья стучит в башке. Тут же
рядом раздается рев испуганного осла. Он доставил в Лондон своего хозяина - мелкого
ремесленника из Сомерсета, прибывшего первый раз в столицу, и поэтому испуганного не
менее, чем его четвероногий друг. В подобное утро хорошо посетить ночную вазу, одернуть на
себе пижаму и вернуться в теплую постель, решительно зарекшись вставать раньше обеда.
Имение писателя Джона Эвлина просыпалось рано, в отличие от других добропорядочных
английских родовых гнезд, семейств и просто жилищ. Слуги, приобретшие за двухнедельный
срок целый набор различных болезней (от нервного тика до паранойи), спешили убраться куда
подальше и не попадаться на глаза ужасным своим постояльцам.
Сам знаменитый писатель жил в Лондоне и по просьбе короля Вильгельма Третьего
Оранского предоставил свое поместье для размещения там московского посольства во главе с
царем Петром. Вильгельм Оранский погорячился. Для московского посольства с головой
хватило бы и конюшни. И то после отъезда "дорогих" гостей грумам пришлось бы месяц
наводить там порядок. А пока Джон Эвлин жил в столице, страшно гордый двумя вещами: ему
удалось "прогнуться" под Вильгельмом, и в его особняке живет сам московский царь -
личность таинственная и загадочная. А это значит, что в следующем сезоне он будет самым
популярным человеком в Лондоне.
...В канделябрах гостиной догорали последние свечи, отпущенные королем Англии
московскому посольству. Если бы их расходовать экономно, как это делают рачительные
англичане, то свечей хватила бы с запасом до апреля - таков был приблизительный срок
пребывания в Англии царя варваров вместе со своей жалкой свитой. Но Петр приказал жечь
свечи беспрерывно, и запас их таял на глазах обескураженной челяди. Итак, свечи догорали в
канделябрах. В камине весело потрескивал разломанный чугунными ногами Алексашки стул,
прекрасный стул мастерских Якова Грюйса - знаменитого мастера прошлого, шестнадцатого
века. В уголке камина догорал кусок резного багета вместе с драповой шторой. По гостиной
разносился аромат паленого драпа, но его заглушал запах человеческих экскрементов,
доносившийся из-за камина. Там "человеки" из Московии устроили сортир. В кресле у камина
- в единственном, более или менее сохранившемся в этой комнате предмете меблировки, в
этом кресле спал Петр Алексеевич Романов. Спал московский царь, спал тиран дикой страны,
спал сном вусмерть ужравшегося намедни человека. Храп, разносившийся по гостиной,
заставил убраться в ужасе из нее случайно забредшего с поварни кота Джона - всеобщего
любимца развеселой русской шатии. Руками царь судорожно вцепился в подлокотники, словно
во сне его сдирали с горшка, а босые ступни его застыли в медном тазу с давно стывшей водой.
Сквозь распахнутые двери гостиной было видно, как мимо нее пронесся на цырлах
заспанный лакей, с неудовольствием покосившись на отломанную медную ручку. Этой ручкой
вчерась пьяный Петр без устали потчевал по темечку "разлюбезного киндера" Алексашку за то,
что тот изволил уснуть прямо в кабаке, налакавшись чрезмерно виски. Сама ручка валялась у
камина, потрескавшиеся изразцы которого тоже не обошла стороной стихия. Часы, висевшие
где-то под потолком на недосягаемой для чертей из Московии высоте, пробили девять На
последнем ударе голова Петра дернулась, одна рука отцепилась от подлокотника и поползла к
паху по бордовым бархатным порткам. Всласть почесавшись там, царь изволил открыть один
глаз и хрипло выругаться. Никакого эффекта. Петр открыл второй глаз и выругался
изощреннее. Снова нулевой результат.
Петр отцепил вторую руку, встал с кресла и, покачиваясь на длинных худых ногах,
проследовал за камин для утреннего мочеиспускания. Совершив там эту продолжительную и
пока необременительную процедуру, он взял кочергу и пошевелил в камине. Стул
благополучно догорал, а от багета и шторы практически ничего не осталось.
- Зябко, твою мать! - передернул плечами царь и выглянул в дверной проем. Свечи,
горевшие в коридоре, давно погасли, поэтому темень не позволила ему увидеть там что-либо
значительное.
Он зевнул, глянул на башмаки, напялил их на босые ноги, поправил покосившиеся
пряжки и пошел по памяти влево от гостиной. Точно, вот она - дверь спальни, временно
превращенной в царскую опочивальню. Петр лениво толкнул плечом покосившиеся в петлях
двери и, не выпуская кочергу из рук, вошел в комнату. Чудом сохранившиеся, на таком же
чудом сохранившемся багете, шторы были завешены. Источник тепла в спальне тоже был на
последнем издыхании; он отработанным движением сорвал штору вместе с багетом и швырнул
их на бордовые угли. Вспыхнувший драп осветил царскую опочивальню: пару стульев,
валявшихся у камина и дожидавшихся своей печальной очереди, небольшой ореховый стол с
гнутыми "по Гамбсу" ножками, персидские ковры, кое-где уже испачканные православными
сапогами и конским навозом. Огромная кровать с закрытым пологом, из-за которого раздается
дружный гвардейский храп, доносится запах давно немытых ног и солдатской казармы.
Рывком дернув за полог, Петр возмущенно застыл. На его кровати, прижавшись друг к
другу точно поросята в поисках тепла, полуодетые, мирно почивали Лефорт и Алексашка. Веко
у царя принялось дергаться. Кочерга застыла в положении верхней мертвой точки и уже было
принялась совершать поступательное движение по направлению к Алексашкиной спине, но
где-то на середине процесса мин херц передумал. Со свистом рассекая воздух, средство для
ворошения углей обрушилось на резную стойку кровати и, перебив ее, разбило расписной
кувшин с водой, стоявший на столике.
От привычных звуков веселого погрома Алексашка проснулся и испуганно сел на
кровати. Русый парик, не снятый на ночь, сбился в мочалку и закрывал глаза.
- Кто здесь? - спросил Алексашка, делая безуспешные попытки разобрать спросонья,
где свой волос, а где чужой. - Мин херц, ты?
- Я! - злым голосом отозвался царь.
- Фу! - выдохнул либер камрад Сашка. - А мне чего-то всю ночь курфюст
Бранденбургский снился, так я подумал...
- Ya, ya! - подтвердил Петр.
Меньшиков вновь полез чесать патлы. Царь своей мозолистой рукой ему помог - схватил
измочаленный парик и отодрал его от головы приятеля. Правда, вместе с париком из головы
Данилыча был выдран изрядный клок волос, но Петр не обратил на Алексашкин стон никакого
внимания.
- Скоро полдень, - пробасил он, - недавно я слыхал бой часов.
Алексашка толкнул в бок Лефорта, Слез с кровати и на цыпочках подбежал к окну.
- Ни зги не видно! - пожаловался он. - Проклятый туман. У нас в Москве...
Что там было в Москве, Петру узнать не удалось, ибо раздался характерный звук
московских трактиров. Франц Лефорт, сидя в исподнем на кровати, блевал в ночную вазу.
Амбре смеси производных спирта и соляной кислоты шибануло в нос царю.
- Du Riechst So Gut! - пробормотал он строку из народной прусской песенки, а затем
изощренно выругался.
- Фефлюхтен виск! - пробулькал Франц. - Питер, вы уже на ногах... такая рань...
- Россию проспите, пьяницы проклятые! - заворчал царь. - Пошли в трактир!
Лефорт снова склонился над горшком.
Заведение называлось "Гусь и капуста", из посетителей помимо "великолепной русской
пятерки" было всего ничего. Сонный хозяин клевал носом у стойки, а жена его в чистеньком
накрахмаленном переднике и таком же чепце перетирала бокалы.
Петр восседал во главе стола. По правую руку сидели Меньшиков и Франц, по левую -
Возницын и Головин. Перед Петром стояло четыре бокала темного пива и блюдо с копченой
поросятиной. Посередине стола - кувшин с виски. Перед каждым из сидящих тоже стояло
немалое количество глиняных бокалов. Время от времени они тянули руки к блюду, брали
огромные куски и, капая на грудь, поедали их, запивая водопадами пива. Иногда Петр наполнял
оловянные чарки виски и произносил тосты во имя Бахуса.
- Хочу земляных яблок! - заявил он после того, как первый голод был утолен. -
Франц, вели, чтобы подали земляные яблоки, картовь, черт подери!
Лефорт подошел к хозяину и шепотом сделал заказ. Хозяин проснулся, потянулся и что-то
ворчливо ответил. Лефорт снова с ним заспорил. В конце концов пару пенсов сделали свое
дело. Хозяин скрылся в подсобке, Франц, довольный, вернулся к столу.
- Чего хотел этот трактирщик? - надменно спросил царь. - Что у него, картови нет?
Так мы найдем другой кабак!
- Есть, Питер, - ласково погладил его по руке Лефорт, - просто нужно подождать,
пока блюдо приготовлено. Картофель сырым не едят!
- А пусть несет! - махнул рукой захмелевший царь. - У меня Алексашка все жрет!
Верно, майн либер киндер?
- Ты что, мин херц! - испугался Меньшиков. - Я бы лучше рыбки!
- Я тебе дам, рыбки! - погрозил ему кулаком Петр. - Братья, восхвалим Бахуса в
сосуде сим! Эй, Прокофий! А куда, к дьяволу, задевался князь-папа? Я его работу вершу, ик!
Возницын втянул голову в плечи и елейным голосом отвечал, что Зотов с утра скорбен
животом и пребывает в печали в нужном чулане. Вчера их святейшество переусердствовал с
количеством пива, посему господину Петру Михайлову приходится наблюдать отсутствие сего
идиота на всеобщей попойке.
- Говорил дураку старому, что уксус нужно пить противу поноса! - заворчал Петр и
пустил царскую чару по кругу. Досталось и хозяину, принесшему им огромное блюдо вареного
картофеля. Тот уже был в курсе, что от царской чаши по обычаю отказываться нельзя, поэтому
обреченно выдул почти двести граммов виски, вопреки бесплодным надеждам, водой не
разбавленного.
- Сумасшедшие русские! - жаловался он за стойкой жене. - Если они пробудут здесь
хотя бы до лета, то я сопьюсь, храни меня святая Магдалена!
- Ты бы прилег, Джон, - с жалостью посмотрела на него жена, - а я побуду здесь.
Отдохни несколько часов.
- Тогда глотать виски придется тебе! - мрачно сказал трактирщик. - А тебе, Мэри, ни
в жизнь не одолеть полпинты чистого виски, это я тебе говорю, твой муж.
- А я Мэта с конюшни позову. Пусть он им относит заказы! - пошла на хитрость
Мэри. - Мэт - дюжий малый, думаю, он справится.
- Хорошо! - зевнул Джон. - Только приодень его. А я пойду и в самом деле вздремну
до ленча. Виски - тяжелая штука.
Узнав, что ему предстоит бесплатно накачаться лучшим сортом хозяйского виски, Мэт
пришел в восторг. Он долго отмывал в деревянном корыте на заднем дворе свои корявые руки,
тер их пеплом и щелоком, затем мочил и прилизывал непослушные патлы. Надев немного
поношенную робу хозяина и матросскую шапочку, он подошел к столу русских.
- О, матроз! - Взгляд царя сфокусировался на незнакомце. - Садись, матроз, выпей с
нами. Данилыч, подай стул человеку!
Напрасно хозяйка стреляла глазами, пытаясь подозвать к себе конюха. Тот, сидя в
обнимку с московским царем, распевал песенки фривольного содержания, каждые десять минут
прикладываясь к чарке. Мэри бессильно облокотилась на стойку и, подперев ладонью щеку,
бессмысленно уставилась на гульбу московских гостей.
Вот Алексашка Меньшиков, поручик Преображенского полка, единственный из русских,
чья одежда ничем не запачкана и даже имеет некоторую галантность. Кривляясь, точно паяц,
изображает зверей, кричит смертельно раненным в зад петухом, корчит глупые рожи,
беспрестанно задирая остальных.
Франц Лефорт, пожалован адмиральским чином за первый азовский поход, лет сорока с
небольшим, начинающий полнеть швейцарец. Приятной улыбкой встречает проказы идиота
Алексашки, умиленно поглядывает на друга царя, ревностно следит за каждым его взглядом,
устремленным на собеседников. Не излишне благосклонен ли мин херц к Головину,
Возницыну, прочей шушере из свиты?
Прокофий Возницын, уже известный дипломат, в меру хитрый, в меру пьяный, в меру
умный, в меру придурковатый. Держит ушки на макушке Прокоп, иначе можно их запросто
лишиться. Возле царя, что возле огня!
Федор Головин, граф, полноватый, с приличным вторым подбородком, умные глаза
прячет в глупой улыбке. Пьет в основном пиво, от виски старательно уворачивается, а выпив,
много ест.
Уставшая Мэри смотрит на них и диву дается. Неужто все русские такие? А как же они
тогда работают? Между тем трактир заполняется посетителями. Мэри уже не до странной
русской компании, нужно обслуживать посетителей. А их все больше и больше! Недаром "Гусь
и капуста" считается в первой пятерке лондонских трактиров - сам король несколько раз
заглядывал отведать их знаменитых колбасок из йоркширской свинины.
В разгар веселья оказалось, что ни у кого с собой нет денег. Намедни кончились.
- Позор! - прошипел Петр. - Конфузия на всю Европу!
Головин подумал, что конфузу и без того предостаточно. Возницын подумал то же самое,
потому что они с Федором переглянулись понимающими взглядами, а затем вновь уткнулись в
поросятину.
- Алексашка! - прошипел царь. - Друг заклятый, выручай! У тебя всегда есть деньги,
ворюга ты наш дорогой!
- Мин херц! - протянул испуганно Меньшиков. - Так последние три дня и так
пировали за мой счет! У меня вчерась последние ефимки ушли...
- Так придумай что-нибудь, майн либер киндер! Иначе дома кочерги отведаешь. В тот
момент, когда твои таланты жизненно необходимы, ты начинаешь вилять хвостом! Придумай
что-нибудь.
Меньшиков как будто давно этого ждал. Он мигом вскочил со стула и направился в угол
трактира. Зашел за перегородку для особо важных гостей (общительный Петр любил
трапезничать в общей зале) и исчез там на некоторое время.
- Этот сукин сын придумает! - восхищенно сказал царь, влюбленными глазами глядя
вслед приятелю. - Только чует мое сердце, неспроста он туда бросился. Чует, стервец, свою
выгоду!
- Умен Данилыч, - произнес Лефорт с акцентом, - умен, но отнюдь не бескорыстен.
Вскорости Алексашка возник снова. Он не торопясь шел к русскому столику, ведя за
собой весьма прилично одетого господина.
- Маркиз Кармартен, лорд Перегрин! - представил его Алексашка.
- Лорд Перегрин, маркиз Кармартен, - поправил друга Петр и с удовольствием
посмотрел на изящное представление маркиза и лорда. Тот попрыгал на своих козлиных ногах,
подмел перьями шляпы пол перед царем, а затем приложился к царской ручке.
- Ну и что, ты мне, собачий сын, сватаешь? - по-русски спросил он у либер киндера.
Заговорил лорд Перегрин:
- Ваше величество, я прошу у вас немного. Право на торговлю табаком в Московии.
Единоличного права. Обязуюсь ввезти три тысячи пятисотфунтовых бочек табаку и таким
образом покрыть в нем нужду Московии.
Услыхав про "нужду в табаке", Возницын горько улыбнулся, но царь под столом больно
ударил его под коленку.
- Ясно! - произнес по-аглицки Петр. - Что вы предлагаете взамен?
- Я имею честь предложить вашему величеству вперед десять тысяч гиней! -
самодовольно сказал англичанин.
Маркиз специально назвал цену за табак в гинеях. В гинеях измеряется стоимость
земельных участков, породистых рысаков и бриллиантов, но глупые московиты в таких
тонкостях разбираться не должны. Прикрыв от наслаждения глаза, он уже считал барыши,
когда змий Алексашка тихонько прошептал Петру на ухо:
- Мин херц, запроси тридцать тысяч!
- Ты что, сдурел? - буркнул Петр. - Скажи спасибо и за десять!
- Христом богом прошу, мин херц, скажи тридцать!
Петр вздохнул, немного протрезвел и ответил совершенно ясным голосом:
- Тридцать тысяч, любезный лорд!
Лорд Перегрин опешил от такой наглости. Кто научил этих московитов правилам торга?
Кто мог сказать реальную цену. Придя в некоторое душевное смятение, он принялся
торговаться. Сошлись на двадцати тысячах. Конечно, реально такой "тендер" стоил около
пятидесяти, но тут уж ничего не попишешь. Не один лорд Перегрин торгует в Англии табаком.
Сделку как следует спрыснули. Спрыснули так, что маркиза и лорда собственные слуги
увезли на карете домой очухаться. Двойная царская чара валила с ног любую "неваляшку".
После сытного ленча Петру захотелось проехать в парк, посмотреть на лебедей. Но лебеди
в такую погоду сидели в специальных домиках и даже не казали оттуда клювов. Царь пришел в
плохое настроение со всеми симптомами нервного тика, от которого помимо Алексашки не мог
излечить ни один лекарь. Он приобнял Петра и принялся уговаривать принять нынешним
вечером немного женской любви со стороны одной из популярнейших актрис Королевского
театра. И правда, Джейн он не посещал уже три дня.
- Марсову потеху мы сменили на Нептунову, - поглаживая царя по плечу,
приговаривал Меньшиков. - Нептунову меняли на Бахусову, а Бахуса всегда сменяет Венера.
Она завсегда должна быть, мин херц, перед Морфеем, завсегда.
- Кстати, о Венере! - встрепенулся царь. - Ты-то когда свой триппер лечить будешь?
Умудрился за три девять земель подхватить хворобу... Лефорта не заразил?
Франц Яковлевич потупился.
- Мы просто спать! - произнес он коряво. Он всегда говорил коряво, когда волновался.
- От просто спать иногда дети бывать! - передразнил его Петр. - Ладно, Алексашка.
Вели карету закладывать.
У Джейн они с Алексашкой снова пили и жрали в три горла, пели и танцевали русские
песни, Алексашка плясал как бес. Джейн, ожидавшая награды за свои мучения, была неприятно
поражена парой сотен ефимков завернутых в носовой платок. Их утром вручил ей Алексашка,
присовокупив, что московский царь зело благодарит ее за приятный вечер и не менее приятную
ночь. Вообще-то ефимков было пятьсот, но Данилыч рассудил по-своему. "Хватит стерве и
двести! - решил он, пряча триста монет в свой кошель. - Занавески могла бы и постирать".
Снова предрассветный сумрак, карета, лошади, плетущиеся "как-нибудь" и обдолбанный
кучер, смотрящий вперед до рези в глазах.
- Проклятая страна! - проворчал Петр, выглядывая в окно.
- Воистину, мин херц, - подтвердил либер киндер, почесываясь в паху.
- Да сходи ты к лекарю, - вскипел царь, - и возьми снадобье от этих тварей!
- Нынче же, мин херц, - обреченно вздохнул Меньшиков, - портки в лохмотья
изодрал.
- Мне оставишь, - тихим голосом сказал Петр.
Алексашка хотел было улыбнуться, но передумал, боясь возникновения нешуточной
марсовой потехи со стороны Государя. Он не забыл давешний свист кочерги, а вспомнив его,
вжался в спинку сиденья.
- Эк тебя перекорежило, куманек! - сказал Петр, внимательно наблюдавший за ним. -
Вспомнил о каких грешках небось?
- Да ну тебя, мин херц! - махнул обреченно Алексашка. - Вспомнил, как ты вчерась
меня кочергой едва не вытянул.
- А не на что гузно немцу подставлять! - буркнул Петр.
- Он швейцарец!
- Ты поговори у меня! - предостерегающе сказал царь, и путники молчали до самого
Эвлина. Там, несмотря на ранний час, было неожиданно весело. Вчера после кабака Лефорт
придумал новую забаву.
В сарайчике, где садовник хранил свой инвентарь, стояли три тачки. В России до этого
приспособления еще не додумались, а здесь оно уже вовсю использовалось для облегчении
человеческого труда при проведении различного рода земляных работ. Короче говоря, по
зеленой лужайке бегали два дюжих семеновца и толкали впереди себя тачку с сидящим в ней
князь-папой. Излечившийся от вчерашнего недуга, он держал в руках штоф с сивухой и
умудрялся время от времени к нему прикладываться.
- А ну, стой! - заорал Петр, увидав такое веселье.
Перепуганные семеновцы остановились. Князь-папа слетел с тачки, но штофа не уронил.
Перепачканный грязью и травой, он предстал перед Петром с выражением крайнего смущения.
Но Петр не обратил на него ни малейшего внимания. Быстро запрыгнув в тачку, он прикрикнул
на солдат:
- Давай я! Небось не упаду! Спорим на сто ефимков! - Колеса тачки продолжали
месить когда-то красивую ухоженную лужайку.
Солдатские сапоги разносили эту грязь по всему поместью, дому, коврам и кроватям.
Слуги сбивались с ног, пытаясь хоть как-то прибрать за гостями, что уж точно были хуже татар.
Садовник плакал в своем домике от отчаяния, глядя как русские разрушают труд жизни его, его
отца и его деда - великолепную живую изгородь в четыреста футов длиной, девять футов
высотой и пять шириной.
Горничная рыдала над изорванными простынями и пологами, загаженными персидскими
коврами, а дворецкий мастерил петлю из кусков уцелевшей шторы, ибо никак не мог
придумать, как это ему, дворецкому в девятом поколении, смотреть в глаза хозяину после
отъезда такой веселой компании.
Новый друг?
Прошло уже полгода, как Ростислав посещал свой первый в этой жизни "университет". К
его необычному виду и речи уже привыкли, и уже испуганно не косились, когда Ростик, сидя за
своим столом, читал братьев Стругацких. Это было то, что нужно. Отец его защитил
диссертацию и стал вообще пропадать на работе. Все позже и позже приходилось сидеть в
детском саду и Ростику. Долгими темными вечерами они с Машей сидели с разных сторон
стола. Паренек читал, а Машенька делала контрольные - она училась в пединституте на
физфаке.
Был конец декабря. Отец очередной раз запаздывал, а книга Ростиславу быстро надоела.
Читать фантазии Ефремова в его "Часе быка" и "Туманности Андромеды" было просто
смешно. Мальчуган встал со стула
...Закладка в соц.сетях
