Жанр: Научная фантастика
Всадники ниоткуда 1-3.
...акое-то мерило стоимости.
- Что ты имеешь в виду? - прищурился Бойл, на этот раз, как мне
показалось, не дружелюбно, а настороженно.
Я вывел свою судьбу на опасный стрежень, но сворачивать не собирался.
Возможно, отсюда и не возвращаются. Но я почему-то был уверен, что Бойл в
конце концов оценит мою откровенность. С другими бы я подумал, но с
Корсоном Бойлом...
- Завод или заводы по изготовлению пищи. Пищевой комбинат вроде
химического, - решительно произнес я. - Это большая сила, чем оружие, и
большая ценность, чем деньги.
Последовал вопрос - как выстрел:
- А что ты знаешь о заводе?
- Ничего.
- Но ты же знаешь, что это завод?
- Предполагаю. А предположение - не знание.
- Ты с кем-нибудь делился таким предположением?
Спрашивал только Бойл. Тренинг-эксперты давно ушли. Экзаменаторы
молчали с серыми, как мундиры, лицами. Вероятно, таких экзаменов еще не
было.
- С кем у нас можно делиться? - изобразил я пренебрежение и равнодушие.
- С людьми без памяти?
- У тебя есть друзья.
- Они умствований не любят. Обеспечь себя - предполагай что угодно. Вот
их кредо.
- А секретарь Томпсона?
- Мы с ним почти не встречаемся. Он очень занят.
- Пишут историю, - скривился Бойл. - А кому нужна эта история? Как
трамвай превратился в конку, а в квартире погасли лампочки? Мы
восстановили телефон для себя, а Городу он не нужен. Мы замораживаем
изобретения только потому, что считаем прогресс преждевременным.
Статус-кво - вот что нам нужно. Объяснить?
- Не надо. Но я не уясняю угрозы прогресса.
- Память возвращается, мальчик. Когда-нибудь мы все вспомним, что было
и как было. Судный день, как говорят церковники... - Он посмотрел на меня,
как прицелился, и помолчал, словно взвешивая все, что хотел прибавить. -
То, что в наших руках пища, - известно. И то, что не любят нас в Городе, -
тоже известно. Так почему бы нам не завоевать любовь, когда все так
просто? Снизить цены. Пустить продукты по дешевке. Всем, всем, всем.
Уменьшатся прибыли? Не так уж страшно...
- Страшно другое, - перебил я. - Поднимется жизненный уровень,
повысится платежеспособность. Будут больше покупать, больше продавать и
больше производить. Расширится рынок труда. А за счет чего? И еще: судя по
товарным этикеткам, завод работал и до Начала. А помнит ли кто-нибудь его
мощность? Есть ли уверенность в том, что эта мощность неограниченна и
сможет удовлетворить любой спрос? А если нет такой уверенности, значит, вы
заинтересованы в стабильности положения, в сохранении нынешнего уровня
платежеспособности, в понижении, а не в повышении спроса.
- Соображает, - похвалил Бойл.
- Даже слишком, - поморщился старший экзаменатор: ему явно не нравился
такой оборот разговора, и мне он, по-видимому, не верил. Он долго буравил
меня своими колючими глазками-шильцами и наконец спросил: - А не
коммунист, случайно?
- А что это? - ответил я вопросом на вопрос как мог равнодушнее.
- Не притворяйся. Кто называет себя так в Сопротивлении?
- Это допрос или экзамен? - озлился я.
- Не горячись. За излишнюю горячность мы снижаем очки, - сказал Бойл. -
Мы и без тебя знаем, кто называет себя коммунистом, а почему - они и сами
не помнят. Мы знаем и о тебе все, что можно знать. Ты не сопротивленец и
не бунтарь. Тебе хочется хорошо жить и многим владеть. Но тебе придется
столкнуться с сопротивленцами. Вот мы и проверяем твои реакции.
- Я не считаю Сопротивление серьезной угрозой, - стараясь выглядеть как
можно более размышляющим, произнес я. - Конечно, можно достать оружие...
- Уже достают, - сказал Бойл.
- Можно отбить грузовик с продуктами.
- Уже отбивают, - сказал Бойл.
- Но пока мерило стоимости в наших руках, любая акция Сопротивления
бессмысленна.
Бойл засмеялся дружелюбно и поощрительно.
- Куда его? - спросил он экзаменаторов.
Старший сказал:
- Парень дошлый, умеет думать. Может быть, в БИ-центр?
Я счел нужным сыграть непонимание, хотя отлично знал, о чем речь.
- Вычислительный, - пояснил Бойл.
- Это там, где очкарики? - поморщился я. - Не по мне.
- Пусть начинает патрульным, - сказал Бойл. - Мне нужны люди, прошедшие
все ступени лестницы.
Экзамен окончился.
19. ТАЙНОЕ ТАЙНЫХ
Но не окончилось мое пребывание в полицейских чертогах. В почти
ресторанной столовой меня накормили отличным завтраком, подогнали в
цейхгаузе новенький золотогалунный мундир, одели в желтые канадские сапоги
с отворотами и подвели к контрольному зеркалу. Оттуда на меня взглянул
двухметровый - зеркало увеличивало, - обшитый золотом хлыщ, такой
напыщенный и нахальный, что мне самому стало противно.
- Не морщитесь, - предупредил оператор. - Что-нибудь не в порядке?
- Да нет, ничего, - вздохнул я.
Меня прижали к стене в нелепой позе, разместив руки и ноги в прозрачных
пластмассовых зажимах, почти не отражавшихся в зеркале. Но постовая поза
эта меня отнюдь не украсила.
- Зачем все это? - спросил я недовольно.
- Зеркальное отражение фиксируется особым аппаратом и передается в
Би-центр.
- Для чего?
- Если будете назначены туда на дежурство, пройдете лишь в том случае,
когда совпадет отражение. Мы сообщаем только контрольный номер.
- Канитель, - сказал я.
- Зато верняк. Любой пропуск можно подделать, а отражение - нет.
В словах седого оператора звучала гордость.
- Сами придумали? - спросил я.
- Нет. Я пришел к контрольному зеркалу уже в первое утро Начала. Все
забыл, а как работать с зеркалом и фиксировать отражение, помнил.
- И как устроено?
- Этого никто не знает. Сзади герметически закрытый цилиндр без единого
отверстия или соединения. Не требует ни ремонта, ни смазки. Видите? - Он
показал на табло, на котором проступили какие-то цифры. - Это наш
контрольный номер. Если вас назначат в Би-центр, мы сообщим его по
телефону. Вот и все.
- А отражение?
- Никто не знает, как оно фиксируется. Я проделываю только
подготовительную работу, все остальное закрыто. Отражение каким-то образом
оказывается в Би-центре и сверяется, если понадобится, тамошней
контрольной системой.
- И ни одной ошибки за девять лет?
- Ни одной.
Я подумал, что "облака" несомненно запрограммировали оптимальный
вариант снабжения этого мира продуктами. Но зачем такая строгость и
сложность контроля? Зеркала-фотоскопы, беспроволочная дистанционная
передача изображения, последующие контрольные наложения... Для чего?
Неужели "облака" не доверяли людям и сами запрограммировали полицейскую
надстройку? Муравьи-солдаты для безопасности муравейника. Безопасность от
кого? Тут я совсем запутался, да и нечто новое оборвало размышления.
Я получил назначение в патруль Шнелля.
Почему? Случайно или не случайно? И кто позаботился об этом? Корсон
Бойл или сам Шнелль? И с какой целью?
Рискнул спросить об этом у капитана-экзаменатора.
- А вам не все равно? - поморщился тот.
- К сожалению, нет.
- Почему?
- Я два раза обошел Шнелля. В первый - на ипподроме, на скачках,
вторично - здесь, на ковре.
- Это не имеет значения. Да и подчиняетесь вы ему только во время
рейса. Если будут недоразумения, подайте рапорт. Все.
Капитан снова обращался ко мне на "вы", как и в первые минуты экзамена,
и был почему-то подчеркнуто сух и официален. Я понял, что дальнейший
разговор бесполезен. С подчинением Шнеллю придется временно смириться и не
зевать.
А Шнелль с Оливье уже поджидали меня у входа, оба верхом: Шнелль - на
своей караковой Искре, Оливье - на рыжей тонконогой кобылке; мне же
достался лениво переступавший с ноги на ногу лопоухий вороной жеребец,
дохлый на вид, лишь под кожей играли выпуклые стальные мускулы.
- Опять повезло, - завистливо сказал Шнелль, - лошадку получил стоящую.
Хоть меняйся.
Лошадь звали смешно - Уголек. Да и глаза у нее вспыхивали, как угли,
когда отражался в них свет ручных фонарей, с какими нас встречали дорожные
патрули в лесу. Лес начался прямо за городом и протянулся до Эй-центра,
как называли здесь по первой букве английской азбуки загадочный пищевой
завод, который к тому же был еще и невидим. Но до встречи с
заводом-невидимкой мне еще предстояла трехчасовая скачка вдоль шоссе,
покрытого не камнем и не асфальтом, а незнакомым стекловидным пластиком;
потом обильный обед на последней полицейской заставе и, наконец, экскурсия
на площадку в лесу, где, как призраки, возникали ночные фургоны Эй-центра.
Поехали мы сюда еще засветло, чтобы я мог как следует все рассмотреть, и
Шнелль, собираясь поразить меня еще на последнем километре, где редела
окаймлявшая дорогу чащоба, предупредил:
- Смотри внимательнее.
Сквозь деревья сверкнуло что-то огненно-голубое - не южное небо и не
морская даль, а словно синее пламя спиртовки, внезапно отрубившее лес. Но
чем больше я всматривался, чем ярче блистал этот густо замешанный лазурный
огонь, тем решительнее уходило удивление. Все это я уже видел когда-то -
за Уманаком на ледяном плато Гренландии.
Точно такая же стена голубых огненных языков тянулась на север, к
горам, и на юг, к пустыне, одинаково терявшаяся вдали между небом и лесом.
Языки, вытянувшиеся в километровый рост, загибались внутрь и почти
сливались с такой же лазурью неба. Как и в Гренландии, эти голубые
протуберанцы образовывали будто гигантский кристалл со множеством граней
неодинаковых и несимметричных, за которыми сверкал и струился, как в
миллионах газосветных трубок, немыслимой красоты ледяной огонь.
Нигде не было видно ни одного постового, и я знал почему. По всей линии
голубого свечения действовало знакомое силовое поле.
- Можешь подойти и потрогать, - сказал Шнелль, не слезая с коня. - Не
обожжешься.
- Подойди сам, а я посмотрю, - отпарировал я его незатейливый розыгрыш.
Но он настаивал: ему очень хотелось посмотреть, как невыносимая тяжесть
пришлепнет меня к земле.
- Да не бойся: огонь холодный.
- Охотно верю.
- Так подойди.
- Зачем?
- Неужели не интересно? Ну, верхом подъезжай.
- Коня мучить?
- Знал или догадался? - не скрывая разочарования, протянул Шнелль,
поняв, что розыгрыш не получится.
- Излучения подобного рода не могут не сопровождаться побочными
физическими явлениями, - сказал я. - Или магнитное поле, или что-нибудь в
этом духе. Фактически глухая стена. Даже охраны не нужно.
- Силен, - сказал Шнелль с завистью.
- А откуда же грузовики выходят?
- Никто не знает. Близко не подойдешь, а издалека не видно. Принимаем
здесь, на площадке. Ночь, видимости никакой, а они, как черные тени,
вырастают перед тобой неизвестно как и неизвестно откуда.
Я поискал глазами по верхнему краю голубых граней и наконец нашел то, о
чем вспомнил, - темную, тоненькую, еле заметную снизу каемочку, край
"фиолетового пятна". Оттуда, скрытое в ночи, оно передвигалось книзу,
снимая силовую защиту в пределах свободного от перегрузок воздушного
тоннеля, по которому выезжали на площадку грузовики с продуктами. Эти
пятидесятитонные машины, как пояснил мне Шнелль, выезжали одна за другой с
десятиминутными промежутками, чтобы не столкнуться на уличных маршрутах, -
около пятидесяти груженых автофургонов за ночь. Полицейские тройки
встречали их, оставляли лошадей конюхам и сопровождали дистанционно
управляемые машины до возвращения их на заставу. Помогать при разгрузке
запланированных на каждой стоянке контейнеров, получать деньги по
действующим оптовым расценкам и стрелять в каждого появляющегося в поле
зрения нежелательного свидетеля - таковы были наши обязанности с минуты
посадки в бронированную стальную кабину с пуленепроницаемыми стеклами.
"Зачем это? - опять встревожила мысль. - Неужели угроза нападения была
заранее предусмотрена?" Оказалось, что я ошибся. Кабины были
реконструированы в недоступном людям Эй-центре на другой же день после
первого дорожного инцидента, когда беглецы из Майн-Сити, остановив
автофургон и перестреляв охрану, вывезли более половины продуктов в лес.
Так начался и мой первый рейс. Бриллиантовая россыпь звезд при всей
своей летней яркости все же не давала возможности хорошо разглядеть друг
друга в окружавшей нас черноте. На площадке было темно, как в июльские
безлунные ночи где-нибудь у нас в Причерноморье. Черное небо и черный
цилиндр тьмы с сетчатой звездной крышкой где-то на головокружительной
высоте. А странно подвижные стенки цилиндра даже просматривались, то
отдаляясь, то суживаясь, как будто смещались, сдвигались, заслоняя и
вытесняя друг друга: гигантские плоские фигуры различных оттенков черноты.
Иногда они синели густо замешанным индиго, иногда поблескивали крышкой
рояля, скрывая за собой пугавшую тишину ночи. Вероятно, то была просто
игра ночных теней - кустов и леса, стекловидной площадки и различно
нагретых слоев воздуха вблизи невидимого сейчас голубого свечения. Но
ощущение чужого мира было здесь еще сильнее, и сердце знакомо защемила
тоска по дому, оставшемуся где-то за недоступной нашему знанию мерой
пространства и времени. "А вернулся бы ты сейчас домой, если бы вдруг
представилась такая возможность?" - строго спросила мысль. И я
заколебался: "Не знаю. Пожалуй, нет". Не закончена еще наша миссия в этом
мире, не сделано дело, завершения которого ждут друзья наши "облака": даже
на побывку не отлучишься... И далекое воспоминание об Ирине отодвинулось
еще дальше, как солдатская тоска по дому перед ночной атакой.
А темнота впереди вдруг сгустилась огромной тенью доисторического
ящера, чиркнула спичка рядом, осветив открытую дверь темной стальной
кабины, и голос Шнелля сказал: "Оливье первым, ты за ним, я замыкаю". Мы
сели, дверь щелкнула, как в "Москвиче" или "Волге", и что-то под нами
двинулось, бесшумно увлекая нас по дороге. Кабина была просторна: в центре
ветрового стекла прямо передо мной отчетливо виднелась пристрельная щель,
открывавшаяся нажимом рычага сбоку. "По команде "Стреляй" открывай огонь,
- предупредил Шнелль, - даже если не видишь цели. Ясно?" - "Ясно". Мы
ехали не слишком быстро, километров пятьдесят в час, не больше,
электричества в кабине не было, а спичка освещала лишь темную гладь стекла
и металла - никаких указателей, приборов, часов, даже руля я не обнаружил.
"Вот так и сидим, как крысы в норе, - сказал вдруг Шнелль. - Понадобится -
вылезем, а то и отсюда пощелкаем". Что он подразумевал, о чем беспокоился,
я так и не понял. Оливье молчал. Работенка, надо думать, была не из
приятных. Что-то тяжелое, непонятное, пугающее угнетало, как ночная
прогулка по кладбищу. В воскресших покойников не веришь, а почему жуть так
и подхлестывает - не знаешь. "Трусоват был Ваня бедный..." Очевидно, в
каждом человеке это заложено.
И тишина... Сквозь броню кабины не доносилось ни звука - ни хруста
брошенной на дорогу ветки, ни шелеста листьев на ветру, ни шума мотора -
да и был ли мотор? - даже шуршания шин. Но опытный Шнелль все же учуял
что-то неладное. "Приглядывайтесь, парни. Ничего не видите?" А мы видели
только черные тени леса, подступавшего к дороге, и россыпь звезд на небе.
"Что-то с машиной впереди, по-моему", - забеспокоился Шнелль. "Неужели
видишь?" - "Догадываюсь". Машина почти без толчка остановилась, причем мы
тоже скорее догадались об этом, чем заметили. Шнелль открыл пристрельную
щель, и в тишину ворвались глухие голоса издали, а где-то впереди заржала
лошадь. "Кажется, фургон раздевают", - шепнул Шнелль и шагнул в темноту:
дверь, должно быть, уже открылась, хотя я ничего, кроме клубящейся
темноты, не видел. "Оливье, со мной! - скомандовал Шнелль откуда-то снизу.
- Ано считает до пятнадцати, потом жмет на гашетку. Бей под углом вниз по
ногам, по ногам..." Тишина и темнота поглотили обоих. Я сразу сообразил:
под прикрытием моего огня из машины, когда они смогут подойти ближе, у них
все шансы на внезапность и сокрушительность нападения. Вероятно, они даже
смогут стрелять в упор. А в кого стрелять? В "диких" или в беглецов из
Майн-Сити? Не об этом ли говорил на экзамене Корсон Бойл? Но с кем я? И
зачем тогда считать до пятнадцати? Сразу, сейчас, немедленно! И
предупредить этим замысел Шнелля. Я не раздумывал. Открыл огонь, но не
вниз, а вверх, не по ногам, а по кронам деревьев, очередь за очередью,
истошно, бессмысленно. "Может, поторопятся, поспешат, - с надеждой
подсказывала мысль. - Есть же у них лошади, есть оружие. Только бы успеть
до подхода Шнелля". Я снял палец со спускового крючка и вслушался. Где-то
впереди ржали кони, кто-то кричал. Потом хлопнул выстрел, другой,
застрекотал автомат. Затем все стихло. Кто кого? Каюсь, я ждал с холодным
потом на лбу. И не только на лбу - даже ладони вспотели.
Чьи-то сапоги застучали рядом. Шнелль, уже не понижая голоса, сказал:
- Идиот. Я же приказал считать до пятнадцати. Медленно, не торопясь. Ты
только спугнул их.
- Где Оливье?
- Ранен.
- А они?
Шнелль сплюнул - я даже услышал звук плевка на подножке.
- Двоих мы сняли, остальные ушли. Разберем завал.
Минут пятнадцать мы разбирали завал на шоссе с помощью патрульных с
подошедшей машины. Охрана фургона, напоровшегося на засаду, была перебита.
Шнелль принял наиболее разумное в этом положении решение. Легко раненного
Оливье он положил рядом с собой, а меня посадил в машину, оставшуюся без
охраны, и отправил в город с напутствием:
- У тебя будет только одна остановка - с ближайшей заставы я передам в
Би-центр. Сгрузишь и обратно. Повтори.
Я повторил.
Дверца новой кабины захлопнулась, и повторилось все с самого начала:
ночь, беззвучное скольжение по стекловидному покрытию, бег черных теней за
стеклом, немигающие звезды на небе. "Больше ни одного выстрела, что бы ни
произошло", - подумал я вслух и закрыл глаза. А когда открыл их, в
ветровом стекле отражалась цепочка уличных фонарей: фургон сворачивал на
широкую улицу, должно быть, американского сектора, потому что слепые окна
верхних этажей где-то высоко-высоко таяли в ночи. Я узнал их по тоненьким
и тусклым линеечкам доходившего до них и умиравшего в них света тех же
газовых фонарей, которые позволяли мне видеть улицу. На всем ее протяжении
она как вымерла - даже постовых полицейских не было видно. Какой страшный
удел жить все ночи под угрозой комендантского часа, как во вражеской
оккупации! Я вспомнил призрачную ночь в Сен-Дизье во время парижского
конгресса три года назад. Неужели "облакам" так понравилась эта чернота
обезлюдевших улиц? Или же это создание такого же черного человеческого
разума? Я уже ничего не понимал.
Машина остановилась в конце улицы у здания, напоминавшего тюрьму или
форт. Трехметровый каменный или бетонный забор, наглухо пригнанные ворота
и часовые у пропускной будки только дополнили подсказанное памятью
сходство. Ворота открылись, однако, без моего предупреждения, и
пятидесятитонная махина, никем и ничем не управляемая, довольно ловко,
даже с каким-то изяществом, проскользнула во двор. Фонарь осветил открытый
пролет в здании, плоскую тележку на рельсах и полицейских в таких же, как
и мой, золотогалунных мундирах.
- Гони путевку, - сказал один из них, подойдя к открытой двери кабины.
- Почему один? Где остальные?
Я кратко объяснил ему, что произошло на дороге. Он свистнул:
- Второй случай за месяц. Пора бы пришпорить, а то обнаглеют.
Кого пришпорить и кто обнаглеет, я, честно говоря, не понял, а спросить
не рискнул. Тем временем полицейские без моей помощи довольно быстро
разгрузили фургон. Задние двери его, как и кабины, открывались
автоматически на любой остановке, и мне сразу стала ясна механика ночного
набега. Нападавшие забаррикадировали дорогу, вызвали вынужденную остановку
машины, перебили охрану и до нашего прибытия успели перегрузить часть
ящиков и мешков на поджидавших у шоссе лошадей. Вероятно, не более тонны,
потому что полицейские, принимавшие груз, казались не слишком
встревоженными, а угроза пришпорить кого-то прозвучала, пожалуй, чисто
риторически, потому что путевка с печатью тут же вернулась ко мне обратно,
двери автоматически щелкнули, свет погас, и машина моя с такой же
ловкостью проскользнула в открытые ворота на улицу. А куда я привез
продукты, так и осталось нерешенной задачей - очевидно, не в магазин, и не
в ресторан, и даже не в тюрьму, потому что явно не для заключенных
предназначались контейнеры с консервированной высокосортной рыбой,
полиэтиленовые мешки с жареными цыплятами и ящики с типично французским
коньяком и шампанским.
20. ПОКУШЕНИЕ
Решение задачи пришло на очередной встрече четырех, вновь собравшей нас
под одной крышей. Мои доклад, как наиболее обстоятельный, заслушивался
последним. Начал Мартин, и начал с тревожного сообщения.
От Марии он узнал, что несколько дней назад из Майн-Сити бежало более
ста человек. Побег был тщательно подготовлен, отлично организован и удачно
выполнен. Одной группе заключенных удалось взорвать лагерную
электростанцию; в результате вышли из строя все прожектора на сторожевых
вышках, обесточились проволочные заграждения и погас свет в полицейских
казармах. Другая группа ворвалась на склад оружия, перебила охрану и ушла
в лес, соединившись с первой. Более полусотни стражников было убито во
время преследования, многие погибли при взрыве электростанции.
Тревожил, конечно, не сам побег, а последовавшие за ним репрессии. В
городе начались аресты. За один день только на заводах компании "Сириус"
исчезло более восьмисот человек. Их видели в цехах, но ни один из них не
вернулся домой. Мария рассказывала, что Корсон Бойл накануне в баре
"Олимпии" назвал сопровождавшим его бизнесменам из "Клуба состоятельных"
цифру предполагаемых арестов. "Ди-центр, - сказал он, - ощиплет перышки с
двух тысяч петушков".
- Что за Ди-центр? - спросил я.
- Не знаю. И Мария не знает.
- Я знаю, - сказал Зернов. - Они помечают свои секретные организации
буквами английского алфавита. Ди-центр, между прочим, от слова "дефенс" -
"защита", нечто вроде здешнего гестапо. - Зернов нахмурился и вдруг
встревоженно спросил Мартина: - А ты говорил кому-нибудь о цифре арестов?
- Только Маго.
- Зря.
- Я никого из вас не нашел.
- А кому же сообщать? - пришел на помощь Мартину Толька. - Она же
связная.
Я знал Зернова. Он явно сдерживался, чтобы не сказать резкость. Но
резкость эта все же прозвучала в ответной реплике:
- Ваше слово, Дьячук. Рассказывайте.
И Толька сделал поистине сенсационное сообщение. Он был на вечере у
Корсона Бойла. Он пел любимые песенки галунщиков. Его накормили, напоили и
увезли с величайшим почетом. Ничего особенного он не услышал - солдатские
анекдоты и сплетни. Но он увидел.
- Вы все обалдеете, когда узнаете, кого я увидел.
- Кого? - взревели мы все.
- Бориса Аркадьевича собственной персоной.
Мы молча переглянулись. Толька явно сошел с ума.
- Меня? - осторожно переспросил Зернов.
- Вас.
- А вы не ошиблись, Дьячук? В тот вечер я был у Томпсона.
- У Томпсона гостевал некто Зерн, писарь с козлиной бородкой, - лукаво
подмигнул Толька, - а у начальника фуд-полиции был Зернов. Чисто выбритый
московский Борис Аркадьевич Зернов. Выдающийся ученый Города и директор
Би-центра. Усекли?
Мы усекли. Вероятно, каждый вспомнил трагически окончившуюся встречу
двух Зерновых в кают-компании Мирного. Что скажет сейчас Зернов, вернее,
Борис Зерн, писарь личной канцелярии мэра?
И он сказал:
- Теперь я понимаю, почему Томпсон посоветовал мне отрастить бороду. Он
знал.
- А я одного не понимаю, - недоумевающе протянул Толька. - Вы же
ледовик по специальности, Борис Аркадьевич. А здешний - кибернетик, хозяин
счетной машины Города.
- Выучился, - равнодушно сказал Зернов. - Может, его таким и
запрограммировали. А биологически я и он идентичны. Тот же характер, те же
способности. Даже усиленные за счет частичной блокады памяти.
Мне захотелось поддеть эту профессиональную самоуверенность.
- Может быть, о характере уточним, Боря? Твой дубль с аппетитом ест из
хозяйской миски.
Но Зернов не пошел на "подначку".
- Не думаю, чтобы с аппетитом. Блокада памяти - не решающий фактор в
изменении характера. Среда тоже. Может быть, здесь известную роль играет
научная одержимость?
- Он даже спит в аппаратной, - подтвердил Толька.
Но Зернов не откликнулся. Он уже не объяснял, а размышлял вслух.
- Научная одержимость, - задумчиво повторил он. - Но разве ее не было у
Эйнштейна или у Оппенгеймера? Или у Жолио-Кюри?
- Быть может, он таким и задуман? Ты же упомянул о программировании, -
перебил я.
- Только в одном смысле. Моделируя, они учитывали склонность,
призвание, если хотите. Кстати, я не мечтал быть гляциологом. Это
получилось, в общем, случайно.
- А если в нужную им модель они внесли и нужные им черты характера?
- Кто? "Облака"? Эй-центр и Би-центр - единственное, что внесли они в
моделируемый ими мир, в отличие от земного. Но это же чистейшая
автоматика. А систему контроля, я убежден, придумали сами люди. И характер
им не придумывали: у них был свой. Так что и у моего двойника... - Он не
закончил.
- По-моему, над этим стоит подумать, - сказал я. - Твой аналог в
перспективе...
- Нет, нет, - оборвал меня Зернов, - не сейчас. Не будем отвлекаться.
Твоя очередь, Юра. Ждем.
Я рассказал со всеми подробностями об экзамене и последовавших рейсах.
Реагировал
...Закладка в соц.сетях
