Жанр: Научная фантастика
Всадники ниоткуда 1-3.
...ащего.
- А если у служащего текущий счет в банке?
- Мундир патрульного стоит чековой книжки.
Корсон Бойл засмеялся, но без насмешки, а дружелюбно и поощрительно.
- Значит, мундир патрульного? - повторил он.
- Не совсем, - расхрабрился я. - С аксельбантами.
Аксельбанты носили только продполицейские.
- Ого, - сказал Бойл, - мое ведомство. Чем же оно лучше другого?
- Выше другого.
- Чем?
- Правом распоряжаться жизнью любого прохожего.
- А ты честолюбив, мальчик, - заметил Бойл. - Впрочем, честолюбие для
патрульного не порок. Скорее достоинство.
- Значит, можно рассчитывать на вашу поддержку?
Или я поторопился, или сделал неверный ход, только он ответил не так,
как мне бы хотелось:
- К сожалению, даже моя поддержка еще не лицензия на мундир с
аксельбантами. В продполицию принимают только сдавших экзамен. А экзамен
не легкий. Даже для победителей гандикапов.
- Я не боюсь.
- Тебя уведомят, - сказал он, уже отвернувшись к окну, в котором
промелькнула пестрая группа всадников: начался новый заезд.
Я понял, что моя миссия окончена, неловко повернулся и молча ушел, злой
и растерянный. Честно говоря, непредусмотренный экзамен меня пугал. Один
неосторожный ответ - и вся затея Сопротивления ставится под угрозу. И не
только затея - люди! Хони Бирнс, Маго, Фляш. Да и вообще, мало ли что
уготовано мне в этой полицейской клоаке? Вдруг они заставят меня стрелять
в человека: может быть, так они проверяют меткость глаза, или крепость
нервов, или какую-нибудь палаческую жилку. На лбу у меня выступили
капельки пота, хотя на улице было совсем не жарко. Хорошо, что в
раздевалке не было Хони Бирнса и я мог ускользнуть незаметно: рассказывать
о подробностях своего визита в ложу полицейского мецената мне совсем не
хотелось.
По возвращении я никого не нашел в нашей "казарме" и, не задерживаясь,
побрел в ателье с тайной надеждой поймать Фляша, но застал одну Маго.
Планы Джемса о "пятерке" и "руководстве", с которыми он пошел с нами в
маки, были кем-то исправлены. С первой встречи в ателье нашей
руководительницей стала Маго; лишь Зернова, вероятно, из-за его работы у
мэра Города связали с кем-то другим, спрашивать о котором не полагалось.
Потом со мною начал встречаться Фляш, должно быть, в связи с новым моим
заданием. Но Маго по-прежнему была нашим общим Виргилием, с готовностью
проводящим каждого по кругам здешнего ада. А поскольку передо мной
открывался еще один круг, лучшего собеседника, чем Маго, незачем было
искать.
- Камзол лиловый, лошадь караковая, - встретила она меня.
- Гнедая, - поправил я.
- Почему же раскис?
Пришлось объяснить почему. О скачках она уже знала. Ее интересовал
разговор с Корсоном Бойлом: "Все, все с самого начала!" Я рассказал с
самого начала.
- Все идет по плану.
- А экзамен?
- Детские игрушки. Ты же умнее их в сто раз.
- Смотря что спросят.
- Стрелять умеешь. Хотя... постой, постой: говори, что умеешь стрелять
из лука. Только из лука. Ссылайся на глазомер, а "смитывессона" даже в
руках не держал.
Она так и сказала - "смитывессона". Я засмеялся:
- А ты знаешь, что такое "смит-и-вессон"?
- Автомат.
- А почему он так называется?
Она пожала плечами: мало ли почему?
- Потому что изобретателей звали Смит и Вессон.
- До Начала?
- Конечно.
- И ты все помнишь? - спросила она с завистью. - Счастливый.
Когда-нибудь и мы все вспомним: Фляш говорил, что память
восстанавливается. Иногда подсказка, слово какое-нибудь - и ты
вспоминаешь. Какая-то особая память.
- Ассоциативная, - сказал я.
- Вот-вот. Помнишь, ты сказал что-то, а я вдруг вспомнила, как
называлась школа, где я училась в детстве. Лангедокская школа. Интересно,
почему это - забыто, а вспоминается?
- Ячейки мозга, где записана информация о прошлом, у вас пусты, -
постарался я объяснить как можно популярнее, - информация стерта. Но не
совсем, не до конца - какие-то следы все-таки остаются. Тут и приходит на
помощь ассоциативная память: она проявляет эти следы.
Мы замолчали оба, думая о своем.
- Знаешь, что бы я сделала на твоем месте? - вдруг спросила она.
- Я не телепат.
- А что такое телепат?
- Если я скажу, что я не энциклопедия, ты спросишь, что такое
энциклопедия. Так что давай сначала: что бы ты сделала на моем месте?
- Дали бы мне автомат - тебе же дадут - ну, повернулась бы и вместо
цели - по экзаменаторам! Одной очередью.
- Спички, девочка, не тронь. Жжется, девочка, огонь, - перефразировал я
Маршака по-французски. - В детстве меня за спички пороли.
- Автомат не спички.
- И тебя не выпорют, а повесят. И это еще не самое худшее.
- А что самое худшее?
- То, что одновременно с тобой повесят и меня, и фляша, и всех твоих
знакомых и соседей по дому, включая консьержку, за то, что не донесла о
тебе вовремя.
- Консьержку не жалко.
- А других?
- Один из Запомнивших рассказывал, что в настоящем Сопротивлении, в
том, что было до Начала, - сказала она, глядя сквозь меня, - врагов
убивали, не считаясь с репрессиями.
Я подумал, что, если тут же не поправлю ее, потом уже будет поздно.
- Во-первых, считались. В подготовке любого покушения всегда
учитывались и его целесообразность, и безопасность его участников, и число
возможных жертв, и размах ответных репрессий. Во-вторых, нельзя
механически сопоставлять события, обусловленные различными историческими
условиями. То, что годилось вчера, непригодно сегодня, и наоборот.
- Мы все больны собачьей старостью, - вырвалось у Маго с таким
несдержанным гневом, что дальнейший разговор уже не мог состояться.
Я поспешил уйти.
Кем могла быть Маго на Земле? Такой же приемщицей заказов в таком же
заурядном фотографическом ателье? Едва ли. Девушки из парижского бытового
обслуживания, как правило, стихов не пишут. Студенткой Сорбонны? Судя по
ее семантическим интересам, возможно. Но откуда в ней такой ожесточенный,
яростный фанатизм? Может быть, это гостья из сороковых годов, воссозданная
по воспоминаниям какого-нибудь сопротивленца? А может быть, просто новая
Раймонда Дьен? И где подсмотрели ее "облака"? В Сен-Дизье или в Париже, в
ячейках памяти подвернувшегося экс-гестаповца, который эту Раймонду
замучил? А какая судьба уготована ей здесь, в этом мире, только
биологически повторяющем наш, но уже живущем по своему хотению и
разумению? Нет, что-то мы с Фляшем в Маго недопоняли.
Размышления мои прервал Джемс, поджидавший меня под кронами
Тюильрийского парка, вернее, его уменьшенной и урезанной копии.
- Сядь, - сказал он оглядываясь: никого поблизости не было. - Есть
разговор.
Оказывается, он тоже все знал о скачках.
- Зачем тебе эти скаковые рекорды? Дешевой известности захотелось?
Колонки в "Суар" или фото на обложке "Экспресса"? Наш сотрудник -
победитель в любительском гандикапе! Звезда "Олимпии" Тереза Клеман
увенчивает его золотым галуном, содранным со штанов очередного любовника!
А может быть, этот спектакль только повредит нашему делу?
Я понял, что он ничего не знал о задании Фляша. Не знал и о моем
разговоре с Корсоном Бойлом. Значит, следовало выкручиваться и молчать: на
орбите, вычерченной для меня Зерновым и Фляшем, спутников у меня не было.
- Хороша больно лошадь, - виновато признался я. - Видел ее как-то на
съемке. Соблазнился. Не лошадь - вихрь!
- "Вихрь"! - передразнил Джемс. - Ты брось эти фокусы. Мне от тебя
нужно другое.
Я полюбопытствовал:
- А что именно?
Он молча раскрыл свернутый трубочкой очередной номер "Экспресса".
Какие-то страницы его слиплись. Джемс, воровски оглянувшись, осторожно
разъединил их, и я увидел заложенный внутрь газетный листок небольшого
формата на тоненькой, почти прозрачной бумаге, на которой обычно
печатаются увесистые однотомники и карманные словари. Название листка
"Либертэ", колонка курсива под заголовком "Доколе!" и шапка на оставшиеся
четыре колонки "Трупы на колючей проволоке", а под ней шрифтом поменьше:
"Массовые расстрелы в Майн-Сити" без ненужных пояснений рассказали мне все
о газете. У Сопротивления родился печатный орган, и Джемс, подхвативший
эстафету отца на поприще журналистики, был одним из редакторов.
- Мне нужны сотрудники, - сказал он. - Я рассчитываю на тебя и на
Мартина.
- Мартина не подпускай к агитации: у него опыт бульварной газеты. Держи
на хронике, - посоветовал я.
- С Мартином у меня свой разговор. Я к тебе обращаюсь.
- Я не принадлежу себе. Джемс. Как и ты. У меня свое задание.
- Мне важно твое согласие. Кстати, и редакция и типография у вас под
ногами.
- Где?!
- В подвалах "Омона".
Мне показалось, что молния ударила в соседний каштан.
- Этьен знает?
- Конечно. Он же и предоставил помещение.
Я подумал о том, что безоговорочное доверие Джемса и Этьену могло
приоткрыть наше инкогнито. А может быть, оно уже раскрыто?
- Я давно хотел спросить тебя: что знает о нас Этьен?
Джемс насторожился:
- А почему тебя это интересует?
- Потому что по условиям связи он ничего знать не должен.
- Он знает только то, что вы "дикие", вернувшиеся к городской жизни.
- Не больше?
- Ты с ума сошел! - вспылил Джемс. - Ты знаешь, кто такой Этьен?
- Не знаю.
- Так я тебе говорю, что он фигура. Любишь сравнивать с шахматами, как
Борис? Так он ладья или слон, а не пешка. Он имеет право знать многое из
того, что известно нам.
- По условиям конспирации твоя информация для меня недостаточна.
Джемс отчужденно отодвинулся. Простились мы сухо. Он - еле дотронулся
до моей руки холодными пальцами, процедив сквозь зубы: "Я не столь
педантичен, но спорить не буду", я - стараясь скорее уйти: сказанное об
Этьене отодвигало все заботы.
Вечером я наконец поймал Зернова.
- Ты все знаешь о "Либертэ", Борис?
- Читал первый номер. Кое-что хорошо, кое-что наивно.
- Я не о том. Ты знаешь, где они печатаются? В подвалах "Омона".
Зернов тихо свистнул.
- С ведома Этьена?
- Конечно. Он все знает.
- Плохо.
- Может, мы несправедливы к нему, Борис? Может быть, это цитата из
другого романа? С другой метафорой. Может быть, прожив здесь девять лет...
- Стал другим?
- А вдруг?
- Гадаешь?
- Зачем? Просто высказываю предположение.
Зернов прищурился с откровенной злобой.
- А надо знать точно. Даже малейшего просчета здесь нельзя допустить.
Этот Этьен биологическое повторение того. Больше мы ничего не знаем.
- Какой же вывод?
- Создать законсервированную резервную типографию. И с одним
непременным условием: Этьен знать не должен.
Я долго молчал, прежде чем ответить.
- Нет, не рискну, - наконец сказал я. - Фляш потребует объяснений. А
какие у меня основания? Предположение. Предчувствие. Дурной сон. Нет, не
рискну.
- Хорошо, предоставь это мне.
О предстоящем экзамене, обещанном мне Корсоном Бойлом, мы так и не
поговорили.
18. ЭКЗАМЕН
Город обычно просыпался уже в три утра, в четыре открывались лавчонки
помельче, в пять - двери больших магазинов и ворота заводов, а в шесть
собиралась в своих канцеляриях вся конторская братия. Дежурный портье
поднял меня в четыре утра, когда Мартин еще не вернулся с ночной смены, а
Зернов с Толькой мирно посапывали в своих постелях.
- Звонили из фуд-полиции, - почтительно склонился портье; слово "фуд" -
"пища" - он произнес при этом с подчеркнутым уважением и даже
настороженностью: видимо, в отель "Омон" из продовольственной полиции
обращались не часто. - Предупредили, что в пять за вами пришлют экипаж.
В пять я уже, потягиваясь и зевая, прошел мимо снова склонившегося
портье и вышел на улицу. Экипаж подъехал почти одновременно - открытый
кузов легковой автомашины, запряженный парой рослых и упитанных лошадей с
расчесанными гривами. Вместо обрезанного радиатора торчал самодельный
облучок-модерн из полых алюминиевых трубок с губчатой подушкой, на которой
восседал очередной "бык" в сером мундире с выцветшим желтым шитьем. В
лучшие времена оно было золотым, но и здесь мундиры изнашивались скорее,
чем люди. Более импозантный галунщик - очевидно, мой телохранитель или
конвойный - сидел в машине. Увидев меня, вышедшего к обочине тротуара, он
открыл дверцу:
- Мсье Ано?
Я кивнул.
- Прошу.
Он подвинулся, пропустив меня, и за весь получасовой наш путь по городу
не произнес ни слова, явно отягощенный неприятной необходимостью быть
внимательным и любезным с каким-то штатским парнем, явно не солидным ни по
возрасту, ни по внешности да еще проживавшим в каком-то второсортном,
старомодном отеле. Меня его молчание вполне устраивало, позволяя без
глупых вопросов и ответов в одиночку наслаждаться утренней прогулкой по
городу. Лошади постукивали по каменной брусчатке, бич кучера-галунщика
привычно посвистывал, а Город, удивительный и все еще до конца не понятый,
изменяясь на каждом углу, знакомо бежал навстречу. Я сказал - "знакомо", и
тем не менее они все еще ошеломляли, эти углы, стыки и переходы, когда
тихая провинциальная французская улочка с полуподвальными
лавчонками-погребками и распухшими от сидячей жизни консьержками в
подъездах вдруг устремлялась к небу бетонно-стеклянным вакуумом
небоскребов с матовыми от пыли окнами всех этажей до крыш и огромными, в
два человеческих роста, витринами, сверкающими черт знает чем, лишь бы
ярким и многоцветным. Разинув рот, вы так и не закрывали его, потому что
небоскребная высь тотчас же сменялась одноэтажной Америкой без тротуаров,
но с неизменной драг-содой и механическими бильярдными, а та, в свою
очередь, сворачивала на древнюю парижскую набережную с лотками цветочниц и
фруктовщиков. Фрукты, как и все пищевое, доставлялось по ночам
полицейскими, а цветы выращивались в оранжереях и палисадниках подальше от
причудливых уличных стыков, где-то возле домов-трамваев и домов-автобусов
или в специализированных садоводствах на отвоеванной у леса земле. Мы
проезжали мимо прохожих, куда-то спешивших, как спешат по утрам все
прохожие мира, обгоняли такие же смешные автоэкипажи, как наш, и не
смешные, но просто не современные ландо и фиакры, и уродливые коляски
велорикш, и совсем уже не странные, а привычные машины велосипедистов,
обросшие прикрепленными на рамах и багажниках корзинками и рюкзаками. А
нас обгоняли пыхтящие и дымящие дровяные и угольные автомобили-уродцы, по
какой-то улице гремела конка с летним, открытым вагончиком и длинной
подножкой, по которой взад и вперед сновал продающий билеты кондуктор, и
почти на каждом бульваре по земляной, изрытой конскими подковами широкой
дорожке ехали верховые галопом и шагом, чаще патрульные и реже штатские, в
цветных камзолах и бриджах, как на любительском гандикапе. Странный,
чудный и необычайный город, нелепо сшитый и еще нелепее перешитый и
дошитый, взращенный искусственно, но все-таки живой и человечный,
биологически повторяющий людское обиталище на Земле, - Город, в котором
многое хотелось бы изменить и поправить, но только создатели его не знали
как.
Управление фуд-полис, или по-русски - продполиции, помещалось в первых
двух этажах двадцатиэтажного здания, вытянувшегося по всему кварталу,
дощечка на углу которого извещала, что это Четырнадцатый блок
американского сектора. То был действительно блок, гигантский
металлостеклянный куб, живой только в первых двух этажах и мертвый в
остальных восемнадцати, где лежала многолетняя пыль и жили привидения,
если их догадались синтезировать наши "всадники ниоткуда". Мимо
неподвижных постовых меня провели во второй этаж, в большую светлую
комнату, нечто вроде спортивного зала с тиром и гимнастическими приборами,
с плоскими матами на полу и скамьями по стенам. За единственным столом с
голой пластмассовой крышкой сидело трое, судя по нашивкам, высших
полицейских чинов. Мой спутник, стараясь ступать как можно бесшумнее,
подвел меня к столу и так же бесшумно исчез, оставив меня наедине с
ареопагом экзаменаторов. Только стул, за спинку которого я невольно
схватился, отделял меня от моей судьбы в лице трех безликих судей. Я
говорю - безликих, потому что все они были на одно лицо; одинаково сухи,
морщинисты и выбриты до припудренной синевы на запавших щеках. Именно те
стражи, коим и надлежит встречать грешников у врат Дантова ада.
- Мсье Ано? - спросил меня по-французски страж в центре. - Будем
говорить на вашем родном языке?
- Предпочитаю английский, мсье.
- Садитесь.
Я сел.
Он нажал кнопку, одну из нескольких, еле заметных на крышке стола, и в
дверях возник мой конвоир.
- Пригласите тренинг-экспертов, - сказал старший экзаменатор (я
мысленно называл его старшим, судя по занимаемому им центральному месту).
Конвоир исчез и впустил троих парней, голых по пояс, в серых
тренировочных брюках. В наиболее крупном и мускулистом я узнал Шнелля. Он
тоже меня узнал, но только глаза его усмехнулись - лицо оставалось
каменным.
- Вы занимались гимнастикой? - спросил меня старший экзаменатор и, не
дожидаясь ответа, добавил: - Попробуйте турник и коня.
Я несколько раз подтянулся на турнике и сделал пять-шесть махов на
коне. Махи получились менее неуклюжими, чем эксперимент на перекладине.
- Три, - сказал Шнелль.
- Четыре, - в один голос откликнулись его спутники.
Судьи пошептались и что-то занесли в свои рапортички.
- Наденьте ему перчатки, Оливье, - сказал экзаменатор слева.
- Разрешите мне, - шагнул вперед Шнелль.
- Вы тяжелее его, Шнелль, - возразил экзаменатор, - Оливье подойдет
лучше.
Оливье - голубоглазый блондин моих лет - ловко надел мне боксерские
перчатки (интересно, "облака" ли их смоделировали или проявил
самодеятельность какой-нибудь легковес или тяжеловес с незаблокированной
профессиональной памятью) и подлез под канат. Ринг был рядом, с тремя туго
натянутыми канатами на белых столбах.
- Боксировал когда-нибудь? - спросил Оливье.
Я отрицательно покачал головой.
- Что-нибудь знаешь? Удар? Стойку?
- Ничего.
- Он никогда не боксировал, капитан, - неуверенно проговорил Оливье,
обращаясь к экзаменатору слева.
- Проверим его реакцию, - сказал тот.
Оливье отступил на шаг и шепнул мне:
- Нападай.
Вместо нападения я сымпровизировал что-то вроде боксерской стойки.
Оливье легонько шлепнул меня в грудь. Я отшатнулся и, как мне показалось,
ударил его в лицо. Но это мне только показалось. Правая моя рука встретила
воздух, а кулак противника в черной тугой перчатке сбил меня с ног.
- Один... два... три... - по привычке начал Оливьер но я тут же
вскочил.
И снова упал, сбитый таким же точным и сильным ударом. На этот раз я
решил не вставать: ну их к черту!
Но считать никто не стал.
- Снимите с него перчатки, Оливье. Одно очко.
- Не больше, капитан.
- Попробуем просто "файт", - сказал левый экзаменатор. - От
"спортинг-файт", - пояснил он мне, - это отличается тем, что в бою нет
никаких правил. Защищайтесь и нападайте, как вам будет угодно: ногами,
руками, подножкой, головой...
Я внутренне усмехнулся. Боксировать я не умел, но знал самбо. Рискну.
Оглядев моих тренинг-экспертов, я прочел злорадное торжество в глазах
Шнелля: он все еще не простил мне поражения на скачках.
- Если пробовать, так с сильнейшим, - сказал я экзаменаторам. - Как
противник, патрульный Шнелль меня вполне устраивает.
- Ваше право, - согласился экзаменатор.
Шнелль уже с нескрываемым злорадством - он даже торжествующей улыбки не
спрятал - вышел не на ринг, а на большой квадратный мат рядом и стал в
позе партерного акробата, приготовившегося к прыжку партнера.
- Не подходи к нему слишком близко, - шепнул мне Оливье, - он ударит
ногою в пах.
Я знал эти штучки. Шаг. Еще шаг. Еще. Шнелль напоминал сжатую стальную
пружину. Еще шаг - и ударит. Но я не шагнул, а прыгнул. Вверх и чуть
вправо, так что взлетевшая правая нога Шнелля ударила, как и моя рука в
схватке с Оливье, только воздух. В ту же секунду я перебросил Шнелля через
голову. Он грузно грохнулся на пол, так грузно, что даже толща мата не
смягчила удара.
- Браво! - крикнул Оливье. - Шесть.
- Пять, - поправил его сосед, до сих пор не принимавший участия в
упражнениях.
- Пять? - переспросил, подымаясь, Шнелль. - А хотите нуль?
Он, все еще не понимая, считая свою неудачу случайностью, попробовал
сбить меня подножкой. Я ушел. Он повторил прием, открыв руку. Я, ухватив
ее, снова перекинул его через голову. Зрительно - это король-прием,
эффектнейший из эффектных. Хруст едва не сломанной руки, отчаянный крик
боли и грузный шлепок несобранного тела о мат слились в один звук -
колокол моей победы.
- Шесть, - повторил Оливье.
Экзаменаторы, не возражая, черкнули что-то в своих рапортичках.
- Стрелять умеешь? - спросил старший.
- Из лука.
- Из автомата не пробовал?
- Нет, конечно, ведь даже в тирах только луки и стрелы.
- Дайте ему оружие, Рой, и покажите, как надо работать.
Третий из тренинг-экспертов, оценивший мою схватку со Шнеллем пятеркой,
взял автомат и подвел меня к стойке тира. В двадцати шагах на
длинной-предлинной скамье стоял ряд пустых винных бутылок, чуть дальше -
такой же ряд жестяных консервных банок, а шагах в пятидесяти - снова
бутылки, только реже и выше. На стене над ними ленточкой чьи-то портреты,
чуть крупнее газетных.
Рой, не торопясь, объяснил мне устройство автомата, как целиться,
спускать предохранитель и нажимать на спусковой крючок.
- Попробуй первый ряд.
Я снес его одной очередью.
Рой внимательно посмотрел, как я держу автомат, заглянул мне в глаза и
молча кивнул на консервные банки.
Я снес и их.
- Вы солгали, Ано, - проговорил старший экзаменатор, - так стрелять
может только знакомый с огнестрельным оружием.
- А я и знаком. Но вы спрашивали меня об автомате, а я стрелял из
охотничьего ружья.
- Когда?
- Когда был "диким".
Ни малейшего удивления не отразилось на лицах моих судей. "Знают", -
подумал я. Значит, и это прошло без промаха.
- А вам известно, что вы признаетесь в государственном преступлении?
- Какое же это преступление, если утро после Начала застало меня в лесу
с охотничьей двустволкой в руках.
- Где же она?
- Я потерял ее на переправе. Нас преследовали колонны муравьев.
Невосполнимая потеря.
- Чепуха, - засмеялся экзаменатор справа, до сих пор не выражавший
своего отношения к моим ответам, - патроны к дробовику скоро бы кончились.
Где бы вы их достали? Охоту запретили уже в первые месяцы Начала.
- Вы сказали "нас"... - снова начал старший экзаменатор, не забывший
моей реплики.
- Да, я был не один. В лесу я нашел друзей, таких же скитальцев
поневоле. Все они сейчас в Городе. Нам помог мсье Этьен, директор отеля.
По глазам экзаменаторов я уже видел, что все это им известно. Может
быть, экзамен превратится в допрос?
Но этого не случилось. Никто не поинтересовался даже тем, почему мы
вернулись в Город лишь спустя девять лет.
- Попробуйте последний ряд, - опять вмешался экзаменатор справа:
видимо, его интересовало только то, что было связано со стрельбой и
оружием.
Я струйкой пуль снял и третью бутылочную заставу. Ни одна из бутылок не
осталась на месте. Рев автомата, звон стекла - и все.
- Шесть очков, - сказал Рой.
- Погодите, - послышался голос в дверях.
Экзаменаторы, как по команде, вскочили. Я обернулся: Корсон Бойл! И
снова в штатском - не то директор департамента, не то преуспевающий
клубмен.
- Садитесь, - махнул он рукой и подошел ко мне. - Видишь портреты на
стенке? Это мэр и его олдермены. По-моему, им совсем не следует любоваться
нашими тренировками. Закрой-ка им глазки, сынок.
Я, тщательно прицелившись, нажал на спусковой крючок. Очередь полоснула
по стенке.
- Недурно, - сказал Бойл, прищурившись.
Он взял у меня автомат и сделал то же самое.
- Сколько вы мне поставите? - спросил он, возвращая автомат Рою.
- Двенадцать, - нагнул голову Рой. - Шесть за точность и столько же за
артистизм.
- Столько же и ему, - сказал Бойл, указав на меня вытянувшимся
экзаменаторам. - Подсчитайте.
- Тридцать, - подсчитал старший. - На шесть выше нормы.
- Отлично. Проверим сообразительность.
Он сел за стол - одноцветная сова среди пестрых попугаев. Рядом с ней
они еще более усохли и постарели.
- Почему тебя потянуло в полицию?
- Я уже говорил.
- Предположим, что я забыл.
- Власть и сила. Почему я выбрал сильнейшего для участия в схватке?
Потому что был качественно сильнее его. Почему вам, количественно более
слабым, подчиняется количественно более сильное население Города? Потому
что вы сильнее качественно.
Я был уверен, что мой ответ понравится Бойлу, и не ошибся. Он понимающе
улыбнулся.
- А чем же обеспечивается эта качественность - оружием? - спросил он.
Провокационный вопрос. Так бы ответил любой на моем месте. Любой
некачественный. А я должен был защищать позицию качественности.
- Не только, - ответил я, подумав. - Конечно, сила оружия - решающий
фактор в подавлении большинства меньшинством. Но оружие можно отнять или
изготовить. На оружие можно ответить оружием. А почему вам подчиняются не
только кучера и консьержки, но и директора "Сириуса"? Не выписывают же они
свои чеки под дулом наведенных на них автоматов.
Бойл засмеялся:
- Верное наблюдение. А вывод?
- Денег у них не меньше, чем у вас. Но деньги не фишки, у них должно
быть к
...Закладка в соц.сетях
