Жанр: Научная фантастика
Всадники ниоткуда 1-3.
...- Но мы одни.
- Все равно. Никогда и нигде не называй имен без крайней необходимости.
- Хорошо, отец.
- Может быть, пройдем в сад? Побродим вместе в последний раз.
В полоске света перед нами мелькнули две тени. Скрипнула входная дверь.
- Слыхал? - шепнул Зернов.
- Этьен и "Омон"?
- Он уже не портье.
- Растут люди.
- Какой ценой?
- А нам не все ли равно? Память же у него блокирована.
- Смотря какая память.
Не сказав больше ни слова, мы вернулись к себе. Легли - не хотелось
будить ребят. А думали, вероятно, о том же: слишком уж знакомо
приоткрывалась завеса будущего. Парижский отель "Омон", где розовые
"облака" показали нам самую страшную из своих моделей - модель
воспоминаний гестаповца Ланге и его агента Этьена. Мы, живые, прошли
сквозь эту гофманиаду, искромсав и сломав ее. В реальной жизни Этьен
повесился, здесь он преуспевает. Конечно, он не сохранил памяти своего
земного предшественника, и встреча с ним нам ничем не грозит. А если? Не
преднамеренна ли эта встреча, не подготовила ли ее чужая воля, как и все
наше путешествие в никуда?
Мысль об этом не покидала меня до отъезда - мы расстались с "сердцем
пустыни", когда еще не забрезжил рассвет. Я так и не сомкнул глаз, а потом
двухчасовое лодочное путешествие вверх по реке, затем в плавнях, долгий
пешеходный маршрут по лесу, где Джемс шел, как герой Фенимора Купера, не
хрустнув веточкой, не сломав сучка и ни разу не запутавшись в
подозрительно схожих тропках, пока мы наконец не вышли на просеку, где
пролегала дорога, по которой циркулировали полицейские и омнибусы. Омнибус
наш еще не подошел, а "быки" уже скрылись из виду, оставив на душе у
каждого тревогу и отвращение.
- В Канаде тоже конная полиция на дорогах, - сказал Мартин.
- Не такая.
- Полиция везде полиция.
- Это фашистская, - убежденно произнес Толька. - Серые эсэсовцы.
Ни один из нас не видал живого эсэсовца, но каждый выражал свою тревогу
по-своему.
- Может быть, действительно моделирован фашистский режим, - подумал
вслух я.
Зернов не согласился.
- Не следует механически переносить привычные социальные категории, -
сказал он. - Фашизм - это порождение определенных экономических условий и
политической ситуации. А здесь, скорее всего, что-то вроде диктатуры
гаитянского божка с его тонтон-макутами.
Тут только я вспомнил о присутствии Джемса - все о нем забыли, говорили
по-английски по привычке для Мартина, не для него. А он, конечно, и
половины не понял. Но стоило поглядеть на него в эти минуты: такое жадное
внимание светилось в глазах его, такое пылкое желание понять, вобрать в
себя все услышанное, стать как бы вровень с нами, что сразу исчезла и
напускная его серьезность, и мальчишеская игра в "отца-командира". Он был
удивительно красив, этот юноша, - не лицом, нет, а своей всем открытой
душевной чистотой. Интересно, гордились ли "облака" таким цельным и чистым
созданием и неужели не видели разницы между ним и полицейским, поучавшим
меня послушливому смирению? Нужно ли было повторять мир, в котором
существовали рядом и эта горилла в золотогалунном мундире, и Феб в
ковбойке, может быть встретившиеся на Земле где-нибудь на уличной
демонстрации?
Мысль оборвал донесшийся издалека металлический лязг; сквозь него
пробивался частый стук копыт, подкованных толстым железом, - такие
подковы, должно быть, и увечили и без того уже изувеченную дорогу. Джемс
вскочил: "Собирайте рюкзаки, тушите костер. Омнибус!" - и выбежал на
проселок с криком, издревле останавливавшим дилижансы, воспетые Андерсеном
и Диккенсом.
Но такого они, вероятно, не видели. Обыкновенный автобус, облупленный и
запыленный, с двойными колесами на стертых резиновых шинах, но запряженный
шестеркой рослых лошадей цугом. На передке, не совсем обычном для
автобуса, восседал кучер с длинным, похожим на удочку бичом - единственной
диккенсовской деталью в этой смеси времен и транспортной техники. Истошный
вопль Джемса заставил кучера придержать лошадей - громадина дрогнула и
остановилась. Интересно, что в Москве или Париже мы не назвали бы ее
громадиной: любой городской автобус воспринимаешь повсюду как норму
уличного движения. Но здесь, в лошадиной упряжке с двумя гигантскими
оглоблями, он показался нам чудовищных размеров каретой. Но делиться
впечатлениями было некогда: мы втащили рюкзаки в открытую без пневматики
дверь, кондуктор-негр оторвал нам розовые талончики и равнодушно
отвернулся к окну. Больше никто не взглянул на нас: бич свистнул, и лесная
прогалина за окном потянулась назад.
И внутри омнибус, насколько позволяли разглядеть две оплывшие свечи в
закопченных стеклянных фонарях в голове и хвосте салона, выглядел даже не
двоюродным братом, а прадедом наших московских автобусов. Только пассажиры
были похожи: бородатые парни в джинсах и шортах, девчата с короткой
стрижкой, полуобнявшиеся парочки. Впереди кто-то бренчал на гитаре,
доносился знакомый мотив французской песенки, что-то вроде
"миронтон-тон-тон, миронтэн"; кто-то смеялся, кто-то спал.
Я тоже попытался заснуть, измученный долгим и трудным походом, но
каждый раз просыпался, когда вагон жестоко встряхивало на средневековых
ухабах. И каждый раз в открытое окно доносился свист бича, мерный стук
копыт и тяжелое конское дыхание, а сверху мигала мне незнакомая россыпь
звезд, посреди которой чуточку ярче мерцал двойной звездный гриф,
расширяющийся книзу восьмеркой - профилем большой концертной гитары. На
ней, вероятно, играл какой-нибудь здешний космический великан.
Так завершилась прелюдия к фильму, какой мне никогда не удастся
заснять.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОРОД ПЕРВОГО ВЕКА
13. ФОТО ФЛЯШ
Я проснулся от очередной встряски. Омнибус стоял. Обе свечи погасли, но
в окно струился неяркий желтый свет невидимого светильника. Я выглянул в
окно, высунувшись чуть ли не до пояса. Светильник оказался невысоким
уличным фонарем, видимо газовым, - такие я видел в старых американских
фильмах, - блекло освещавшим часть улицы и впадавшего в нее переулка, где
и стоял наш омнибус. Во всю длину переулка, насколько позволял видеть
фонарь, тянулись не дома, а такие же вагоны, поставленные вместо колес на
толстые деревянные брусья. От дверей на землю спускались лесенки. Частые
окна светились прямоугольными клеточками. Казалось, не переулок это, а
пригородная платформа, по бокам которой стоят два последних ночных дачных
поезда - встретились и вот-вот разойдутся. Дома по улице, большие,
бревенчатые, уходили в темноту, поблескивая тусклыми огоньками в окнах.
Что-то не настоящее, не современное показалось мне в этой улице, похожей
на улицу из американского вестерна вроде "Великолепной семерки".
- Что это? - спросил я кондуктора.
- Застава, - сказал он, зевнув.
- Где?
- На другой стороне. Все уже сошли, а вы спите, - засмеялся он и вдруг
засвистел в подвешенный на груди свисток.
Ребята вскочили:
- Что случилось?
- Приехали, - сказал я.
Выходить что-то не хотелось. Неизвестность пугала.
- А кто живет в этих вагончиках? - спросил я у Джемса.
- Полицейские, - нехотя процедил он, - заставники и отпускники.
Я догадался, кто такие заставники и отпускники, и больше не спрашивал.
Но кондуктор подхватил тему.
- А им что? - сказал он. - Отпустили на покой - и живи. И дом и стол -
все задаром. И заставникам до работы рукой подать.
- А вам далеко? - дипломатично осведомился я.
- На конный двор. А утром домой. В Гарлем, - прибавил он.
Мы с Мартином переглянулись. Неужели Нью-Йорк? Но какой? Начала
прошлого века или голливудский из павильонов "Твэнтис сенчури фокс"?
Застава оказалась бараком из рифленого железа с длинным прилавком,
перегораживающим комнату. За прилавком на дубовом столе без скатерти и
клеенки четверо "быков" резались в покер. Все это были те же
золотогалунные тридцатилетние парни. Только один из них, длинный и тощий,
был старше по крайней мере лет на десять. И не две, а три золотые нашивки
украшали его рукав.
- Пропуска! - буркнул он, не вставая.
Мы выложили на прилавок свои кусочки картона.
- Конни, - сказал он младшему, - поди проверь. Кажется, это последние.
Конни внимательно просмотрел пропуска, сверил их с записями в толстой
книге и сказал тощему:
- Все из французского.
- Так позвони и проверь.
Я обратил внимание на телефонный аппарат под прилавком - обыкновенный
черный аппарат без диска. А ведь Стил говорил, что телефонной связи в
Городе нет. Но Конни преспокойно поднял трубку - нормальную трубку с
мембраной и микрофоном, - назвал странно короткий номер, что-то вроде
"один-тринадцать", подождал и спросил:
- Французский? Кто говорит? Сержант Жанэ? Новенький.
- Какое тебе дело? - нетерпеливо вмешался тощий. - Сверяй имена.
Конни продиктовал наши имена с карточек своему коллеге из французского
сектора и отметил в регистрационной книге: "Четверо с улицы Дормуа, один с
Риволи", мотнул головой и положил трубку.
- Последние, - удовлетворенно сообщил он тощему с двумя нашивками, -
все прошли. Пропавших нет.
- Слава Иисусу. Твоя сдача, - сказал тощий и прибавил, даже не взглянув
на нас: - Можете подождать здесь до утра, только молча. А хотите
разговаривать - ступайте на улицу.
Мы вышли на улицу. Чужой город мог не волноваться, удостоверившись, что
мы не пропали. Смешно!
- Твой отец сказал нам, что телефонной связи в Городе нет, а что это за
аппарат, по которому нас проверяли? - спросил я Джемса.
- Тебя ни к одному аппарату не подпустят, - процедил он сквозь зубы. -
Телефон есть, а связи нет. Полиция присвоила изобретение, ограничила связь
сотней номеров и запретила распространение.
- А почему нас так проверяют? Как в тюрьме.
- Потому что из тюрьмы бегут. За девять лет численность населения
Города сократилась почти на четверть.
- А какова же численность?
- Перепись проводилась три года назад. Данные не публиковались. По
слухам, больше миллиона.
Я вздохнул: миллион робинзонов, более счастливых, чем Крузо, потому что
обладали многими благами жизни, какие ему и не снились, и более
несчастных, потому что не имели единственного, что имел он - свободы
распоряжаться тем, что имеешь. О чем думали мои товарищи, я не знаю, - они
сидели рядом на ступеньках деревянного крыльца, вглядываясь в полоску
света от фонаря, таявшую в черной глубине улицы.
- Одноэтажная Америка, - сказал Зернов.
- Дальний Запад, - сказал Мартин.
- Кинематографический, - сказал я.
Джемс, верный своей манере не спрашивать нас о том, что ему непонятно,
прибавил, поясняя картину, проступавшую из темноты:
- Город растет только в эту сторону - на юг. На севере - горы и
рудники, железная дорога к шахтам и колючая проволока. Ни селиться, ни
бродить здесь не разрешается. Восточный лес считается непроходимым -
сплошные завалы и полчища всякой твари - пауки, муравьи, змеи. Заречье
облюбовано "дикими", но для горожан и полиции это далеко и тоже
труднопроходимо из-за чащобы и плавней. А к югу лес реже и безопаснее,
есть дороги, ходят омнибусы.
- А запад? - спросил Зернов.
- Запад закрыт и патрулируется полицией, оттуда идут грузовики с
продуктами. Линия патрулей начинается у самой заставы и тянется от гор на
севере до пустыни на юге. Пустыня тоже непроходима - зыбучие пески и
безводье. Ни ключей, ни колодцев. Туда не посылают даже геологов.
- Так почему же Город растет, если население его уменьшается?
- Трудно жить в центре. В небоскребах американского сектора заселены
только первые этажи: вода не подается выше бельэтажа. Лифты не действуют.
А у французов на третьем и на четвертом живут только бедняки: воду
приходится носить самим из уличных водоразборных колонок. А выше
четвертого этажа в Городе сейчас никто не живет.
Мы переглянулись с Зерновым, вероятно подумав об одном и том же: откуда
сие? Почему захирел Город, смоделированный с земных образцов с
математической точностью? Почему естественный с годами технический
прогресс здесь обернулся регрессом? О чем забыли, чего недодумали
"облака", воспроизводя детали непонятной им человеческой жизни? На эти
вопросы Джемс нам ответить не мог - ответы надо было искать самим.
- Почему мы должны ждать утра? - вдруг спросил Мартин.
- Ночью нет транспорта, - ответил Джемс. - Нет света. Фонари только у
полицейских застав.
- Средневековье, - заметил я мрачно.
Никто не откликнулся, хотя я и произнес это не по-русски, на понятном
для всех, но родном только для Джемса и Мартина, привычном уже и все-таки
чужом для меня языке. Да я и сам себе стал чужим, с переиначенным именем,
придуманной биографией и неистребимой тоской по дому. Что отделяло меня от
него - цифры с кишкой нулей или ничто, вакуум, быть может, неведомое
силовое поле? Но даже эту дорогую тоску приходилось прятать здесь, в чужом
мире с чужими закатами и рассветами. Вот уж заалел над рыжими от дождей
домами, над близкой синевой леса этот рассвет, опять обещавший нам что-то
новое. И первый свист бича тронул розовую тишину утра - из-за дома позади
нас выехал кучер-негр, в канотье и очках, на передке легкого кеба с
большими и маленькими колесами, как в древних немых фильмах с Гарольдом
Ллойдом. Но Ллойда не было, кеб еще только выезжал на работу. Мы окликнули
возницу. Он оглянулся, посчитал, сколько нас, покачал головой и, сверкнув
белыми зубами, пробормотал что-то не очень понятное. "Сленг, - пояснил
Мартин. - Соглашается везти только до первого встречного экипажа, а там
двум придется пересесть - лошадь, говорит, старая, не довезет". Второй кеб
догнал нас на ближайшем углу, и мы, уже разделившись - Джемс с Мартином
впереди, мы трое сзади, - с непривычным скрипом рессор и старой пролетки,
громыхающей по тесным камням мостовой, двинулись вперед, к еще сонному
центру Города.
Город просыпался, как все города, медленно и похоже.
Мальчишки-газетчики везли на ручных тележках кипы свежих газет к еще не
открывшимся уличным киоскам. Полисмены выходили на посты в черных
дождевиках: небо с утра подозрительно хмурилось. Грузовики забирали
мусорные контейнеры, выставленные по обочинам тротуаров, а там, где
асфальт сменил каменную брусчатку, работницы с подокнутыми подолами мыли
половыми щетками мостовую. Но во всем этом было нечто свое,
индивидуальное, присущее только этому Городу. Газетчики не бежали и не
выкрикивали новостей, как все газетчики мира, а катили свои тележки молча
и не спеша. Постовые полицейские и не собирались регулировать уличное
движение: они просто прогуливались не торопясь вдоль улицы, внимательно
оглядывая проходящих и проезжающих. На спине у каждого поверх дождевика
болтался вполне современный автомат с коротким дулом и длинным магазином.
Редкие велосипедисты спешили на работу или на рынок, но, поравнявшись с
полицейскими, обязательно замедляли ход. У грузовиков-мусорщиков торчали
по бокам два безобразных цилиндра - источник не бензинного, а древесного
топлива, и за каждой машиной тянулся черно-серый хвост дыма. А когда
Толька выразил вслух свое удивление тем, что мойщицы мостовой пользовались
ведрами, а не шлангом, наш молодой возница тотчас же пояснил, что мы
должны были бы знать, как страдает Город от нехватки воды, что вода порой
дороже свечей и масла, а владельцы бистро во французском секторе уже давно
ополаскивают стаканы не водой, а вином.
Каждые триста метров Город менялся, вырастал вверх, дома вытягивались
на целый квартал, появились первые небоскребы - знакомые соединения стекла
и металла. Запестрели стеклянные квадраты витрин, замысловатые вывески еще
не открывшихся с утра магазинов и баров, цветные вертушки парикмахерских,
модели причесок в окнах, гигантские рекламы на фасадах и крышах - тоже
знакомое: американский верблюд с сигаретных пачек "Кэмел", бокалы с
коричневой жидкостью - "Пейте пепси-колу", "драг-сода", часы "Омега". Но и
здесь проглядывало что-то свое, невиданное. Окна были открыты и чисто
вымыты только в первых двух этажах, а выше до самых крыш оконные стекла
покрывала густая серая пыль: никто не жил и стекол не мыли. Не подновляли
и реклам: многие давно уже облезли и выцвели. И ни одной электролампочки
на фасадах, ни одной неоновой трубки - должно быть, по вечерам здесь
светились только редкие и тусклые фонари.
Иногда, помимо реклам и вывесок, в самом облике города вдруг мелькало
что-то запомнившееся, словно я уже видел этот дом или уличный перекресток
где-то в кино или в журнале. Мартин потом подтвердил это. Ему все
казалось, что он видит Нью-Йорк - не то Таймс-сквер, не то часть
Лексингтон-авеню, но словно обрезанные и склеенные с каким-то другим
уголком города. Ему даже почудилось, что воскрес Сэнд-Сити со знакомой
бильярдной и баром, воскрес и растворился в каких-то иных урбанистических
сочетаниях. Мне вспомнились голубые протуберанцы в Гренландии, где наши
гости из космоса так же причудливо и прихотливо монтировали Нью-Йорк и
Париж. "Джиг-со" (назвал эту игру Мартин) - мозаика из цветного пластика.
Сложишь так - Бруклинский мост, сложишь иначе - Триумфальная арка.
Мы ее и увидели, въехав на широкий, типично парижский бульвар,
окаймленный шеренгами старых платанов. Но за аркой вдали подымался
лесистый склон - парк не парк, а что-то вроде высокогорного заповедника,
круто взбирающегося к какому-нибудь альпийскому санаторию. Нет, не Париж,
как захотелось мне крикнуть, а неведомый французский сектор, парижская
фантазия "облаков", сложивших свое "джиг-со" из чьих-то воспоминаний. Но
вблизи эта подделка легко обманывала своим картинным подобием парижских
тротуаров, почти безлюдных в эти утренние часы, и парижских вывесок на еще
закрытых рифленым железом витринах. Наше фотоателье тоже было закрыто, но
оно было именно тем, какое нам требовалось. "Фото Фляш" - лаконично
объявляла дряхлая вывеска на спящей улице Дормуа. Сонное царство
перезрелой красавицы встретило нас тишиной и безлюдьем, не прокатил ни
один велосипедист, никто не прошел мимо. Джемс тотчас же уехал, обещав
встретиться с нами завтра; свой экипаж мы отпустили, расплатившись с
возницей. Кстати, здешние доллары, которыми снабдил нас Стил, не
возвращали на землю подобно продовольственным этикеткам - они были
выпущены с эмблемой в виде Триумфальной арки загадочным Майн-Сити-банком с
не менее загадочной надписью: "Обеспечиваются полностью всеми резервами
Продбюро". В суматохе отъезда мы не спросили об этом у Стила, а сейчас
спрашивать было некого: кучер молча отсчитал сдачу пластмассовыми фишками,
свистнул бичом и удалился, еще не раз громыхнув по мостовой. Но никого в
сонном царстве не разбудил: не скрипнула поблизости ни одна дверь, ни одна
оконная рама.
Я нажал кнопку звонка и позвонил. Никто не откликнулся, даже звонка не
было слышно. А какой тут, к черту, звонок, когда у них электричества нет.
Я ударил ногой в дверь - она задребезжала.
- Так всю улицу разбудишь, - сказал Толька, - звони дальше.
- Тока же нет.
- Почему нет тока? Простейший электрический звонок на гальванических
элементах. Звони.
Я, должно быть, минуту или две нажимал кнопку звонка, уверенный в его
бездействии. Но вдруг за дверью что-то лязгнуло - должно быть, открыли
внутреннюю дверь, потом щелкнул замок наружной, и в дверную щель выглянуло
чье-то заспанное и злое лицо.
- Вам кого? - спросил женский голос.
- Фото Фляш.
- Ателье открывается в шесть утра, а сейчас три. - И дверь заскрипела,
угрожая захлопнуться.
Я просунул ногу в щель.
- Впустите, не на улице же разговаривать.
- О чем?
- Нужны четыре отдельных фото и одно общее, - сказал я.
Молчание. Голос за дверью дрогнул.
- Подумайте, это недешево.
- Деньги еще не самое главное. - Я уже не скрывал торжества.
Тогда дверь открылась, и мы увидели девушку, почти девочку, в пестром
халатике поверх ночной рубашки, непричесанную и неумытую: наш звонок
поднял ее с постели - она даже глаза протирала, стараясь нас рассмотреть.
- Проходите, - наконец сказала она, пропуская нас вперед. - На улице
никого не было?
- Кроме кучера, никого.
- Надо было отпустить экипаж, не доезжая по крайней мере квартал.
Неужели вас не предупредили?
- Он уже уехал, когда мы звонили. Не тревожьтесь, "хвостов" нет, -
сказал я. - На улице тихо, как в мертвецкой.
Ателье оказалось меблированным в духе старомодной парижской гостиной:
дедовский диван на восемь персон, стульчики-рококо, на столе мореного дуба
ваза с фруктами и чашечки с коричневой жидкостью - должно быть, вчерашнее
кофе. Кругом фотоснимки, какие найдешь в любом фотографическом заведении,
аксессуары съемки - высокая тумбочка, подвешенные к потолку качели,
гитара, скрипка, шкура тигра, какая-то книжка в пестрой обложке,
телефонный аппарат без провода.
- Интересно, - шепнул я по-русски Зернову, - почему это "облака"
моделировали ателье в духе наших бабушек?
- "Облака" не моделировали этого ателье, - буркнул сквозь зубы Зернов,
- его обставили владельцы сообразно своему вкусу. Не всякому нравится
мебель модерн и абстрактная живопись.
Девушка не слыхала нас - она заспешила к лестнице на второй этаж и уже
с верхних ступенек крикнула:
- Подождите минутку, сейчас вернусь. Кто бы мог подумать, что вы
явитесь ночью!
Я так и не мог рассмотреть ее - она то поправляла волосы, то протирала
глаза. Замарашка из детской сказки. Но, честно говоря, не она привлекала
наше внимание, а ваза с фруктами, к которой мы и бросились, оставшись
одни. Я схватил банан и едва не сломал зуб, так и не прокусив цветной
пластмассы: ваза тоже оказалась аксессуаром съемки, да и от кофе
подозрительно пахло охрой.
С досады Толька снял со стены гитару и забренчал, а меня заинтересовала
книжка на полочке. То был томик стихов на французском языке без имени
автора на обложке. Стихи я перелистал: показалось, что узнал Элюара, но
без уверенности - знатоком французской поэзии не был, просто среди моих
языковых французских пособий стояли на полке и стихи Элюара и Арагона. По
всей вероятности, это был воспроизведенный по памяти сборник - поэтический
набор кому-то памятных строк.
- А есть ли у них свои поэты? - подумал я вслух.
- Почему же нет? - откликнулась за моей спиной девушка.
- Потому что нет поэтических традиций, - сказал я, не оборачиваясь.
- А то, что вы держите?
Я обернулся и обомлел. Замарашка превратилась в Золушку на балу у
принца, еще не потерявшую свой золотой башмачок. Тоненькая до худобы, с
резко выпирающими ключицами, с неправильными чертами лица, она казалась
привлекательной, даже красивой именно своей неповторимой асимметричностью.
- Я тоже пишу стихи, - сказала она с вызовом.
- Так прочтите! - закричал я.
Она засмеялась. Лед был сломан.
- Ну зачем же начинать со стихов? Начнем с документов. Кто из вас Жорж
Ано?
Я поклонился и получил книжечку в синей обложке с моим новым
французским именем. Такие же книжки получили и мои переименованные друзья.
Девушка сделала книксен и заключила:
- А я - Маго Левек. Теперь вы знаете меня, а я вас. Значит, четыре
отдельных фото? - подмигнула она. - Заказ выполнен.
- И одно общее, - прибавил я.
Она тотчас же ответила:
- Отель "Омон". Тихий недорогой пансионат. Полиция туда почти не
заглядывает - уважает хозяина. Вам отведен двухкомнатный номер - больше не
смогли: отель переполнен. Зато на втором этаже и с водой.
- Что будем делать? - спросил Зернов. - Нужно еще с кем-нибудь
встретиться?
- Нет. По вопросам, связанным с работой и жительством, будете иметь
дело со мной. Надеюсь, что недоразумений не будет. Вы, например, получаете
довольно почетный пост. Когда мы обсуждали вопрос о вашей работе,
выяснилось, что мэру нужен ученый секретарь. У мэра хобби: история Города
во всех ее аспектах - промышленном и социальном. По-моему, именно то, что
вам требуется. Вы знаете стенографию?
Зернов кивнул. Все знал этот человек!
- Кто из вас специалист по фото?
Теперь кивнул я. Что-что, а это мы умеем.
- Вы будете работать по заданиям нашего ателье. Соглашение подпишем
завтра. Теперь вы... - Она повернулась к Мартину и невольно залюбовалась
им: привлекателен был, собака. - Мне говорили, - продолжала она, - что вы
могли бы управлять грузовиком.
- На чурках? - усмехнулся Мартин. - Не пробовал. Но, думаю, справлюсь.
- А вот как быть с вами - не знаю, - заключила она, обращаясь к Тольке.
- Пока ничего не подыскали.
- Разве у вас нет института прогнозов?
Она явно не поняла вопроса.
- Прогнозов погоды, - пояснил Толька.
- А что такое "прогнозов"?
- Предсказаний.
- У нас предсказывают погоду только ревматики, - улыбнулась Маго и
вдруг увидела на столе мой надкушенный пластмассовый банан. - Неужели
пробовали? - спросила она сквозь смех.
- Попробуешь, если со вчерашнего вечера ничего не ел.
Она засуетилась:
- Есть вчерашние сандвичи с сыром и немного бренди. Не возражаете?
Мы не возражали, набросившись на сандвичи, как голодные коты.
Благодушие возвращалось вместе со съеденным сыром. А Толька, проглотив
свою порцию, даже забренчал на гитаре.
Он запел свою песенку о "всадниках ниоткуда", одно время самую
популярную на Земле. Он пел ее по-французски, придыхая и грассируя, как Ив
Монтан на
...Закладка в соц.сетях
