Жанр: Наука
Диалоги 10. октябрь 2003 г
...лось в логику
развития. И он всю жизнь подчинил разрешению этой проблемы.
Он описывает - на втором курсе университета я, говорит, держал перед собой эту
проблему, и вдруг она разрешилась. В чем разрешилась? В том, что мы всегда
ставим цель и потом ее разрешаем, а цель эта искусственная. Телеологический
метод был отброшен. А что надо сделать? Надо цель перевести в себя, в свою
природу и раскрывать свою природу.
Таким образом, это университетское открытие стало как бы начальной клеточкой его
консерватизма. Отсюда он в "Опавших листьях" пишет: на первом или втором курсе я
перестал быть безбожником, мне открылось понятие Бога, и как только это
появилось, я написал статью "Цель человеческой жизни" совершенно под новым
углом. Отсюда возникла книжка "О понимании", у него была там критика
позитивизма. Это был первый кризис, который Розанов пережил в университете. Он
сразу же обратился к исторической России, историческому быту, он читал
Печерского "В лесах", "На горах", стал читать Библию на церковно-славянском
языке, стал читать славянофилов. Отсюда, я думаю, влияние на него Аполлона
Григорьева, Тагилевского. Позднее он встретился с Леонтьевым, эта встреча была
как бы подготовлена, и Розанов стал где-то с университета консерватором.
Основная его линия была - зерно, которое даст дерево.
Отсюда появилась идея потенциальности. Идея потенциальности, по существу, дает
бесконечный путь и дает понятие Бога-отца, который не допускает вторую ипостась.
Розанов уже к 90-м годам, когда встретился с Устинским и начал с ним
сотрудничать, не принимал понятия Святой Троицы, но понятие Отца было при нем, и
чувство религии уже было с ним неотделимо. Он никогда его не терял, не забывал,
не подвергал никаким переоценкам и так далее. Поэтому Розанов встал на иудейский
путь, путь, который ведет за неведомым Богом. Многие мыслители говорят об этом
неведомом Боге, как о древнем израильтянине, древнем еврее. Это и Ася Цветаева,
это и Перцов, это и Пришвин, и Бенуа, многие говорили об этом. Действительно,
когда он стал обосновывать тему семьи, он стал обращаться к Ветхому Завету, то
есть к тем источникам, которые давали основу христианской семьи. Дело, правда, в
том, что в Ветхом Завете он нашел многоженство, а моногамию он нашел в римской
семье, и поэтому христианская семья была как бы эклектична.
Он задавал вопросы богословам, и никто не мог на них ответить, отвечали только
частным образом на его квартире, а он просил напечатать все это. Но поскольку
церковная печать в некотором смысле партийна, то свободной полемики не
допускали. Розанов, несмотря на то, что в 90-х годах был консерватором, он уже
тогда держался идеи потенциальности, идеи не конца, а начала. Поэтому идея
рождения - это его любимая идея. Поэтому, когда началась полемика с
христианством, он как бы естественно стал антихристианином, то есть он
исповедовал, как потом писали, религию Вифлеема, то есть радость религии. И
действительно Розанов был наделен необыкновенной психологией оптимизма. Отсюда,
например, такая статья 98 года, как "Религия света и радости".
Но эти статьи немножко обманывали, обманывали потому, что Розанов наделен
необыкновенным талантом слова, мысли и так далее. Он сам много обманывался и
когда пошел принципиальный вопрос уже о семье, то... Это знаменитая "Христова
любовь", он ее не понимал, он понимал "око за око, зуб за зуб". Это
контрафорсты, которые держат одно другое, это определенная справедливость. А
"любовь к врагам" - это для него была непонятная вещь, таинственная.
Чем ценен Розанов - тем, что он никогда нигде не фальшивил, если он не понимал,
он и говорил, что не понимал. И это непонимание нам дороже, чем любое понимание,
здесь осуществлялось какое-то богословие в одном человеке, то есть он нес
промысел. И когда позднее он писал книги типа "Опавших листьев", "Уединенного",
"Мимолетного", то это субъективная литература, где Розанов высказывал именно эти
недоумения его духовной, религиозной жизни. И эти недоумения он искал и
иллюстрировал на самом близком человеке - Розанове, другого он не понимал, он
мог догадываться, может, прочитать книжки чужие, мог пересказать, но это ему
было меньше надо, он расковыривал то, что творилось в его душе. И для читателя
"Опавших листьев" особенно важно наблюдать это духовное движение человека,
который смотрится в себя: "Я и Розанов". Помните, как у Борхеса: "Я и Борхес". А
у Розанова - это еще колоссальнее. Буквально потому, что "Опавшие листья" - это
жизнь души Розанова, подобно потоку сознания Джойса. Розанов как раз тоже такой
поток, только жизни души, и этим он уникален во всей мировой литературе.
Невозможно найти ничего подобного, потому что это необыкновенно искренне.
Искренность эта соответствует тому состоянию души, ума и головы, которое этот
человек по имени Розанов несет. Он говорил: я, Розанов, паспортный человек,
абсолютно мне не интересен, а Розанов тот самый, внутренний... И поскольку он имел
натуру как бы не самосознающую, а растущую и движущуюся, не знал, что завтра с
ним случится, то и не смотрел на себя спереди, а смотрел как бы вперед этими
глазами и выискивал что и как.
В книге "Около церковных стен" есть как бы литературные приемы, но на самом деле
- это именно розановские приемы не как писателя, а как человека. Например, он
приводит письмо некоего штундиста как полемический материал к своим каким-то
темам и говорит: "Смотрите, что он, дурак, пишет". На следующей странице он
пишет: "А, пожалуй, он здесь не такой уж и дурак..." А через страницу он пишет:
"А, пожалуй, себя надо дураком назвать". И так далее.
Вот такая непосредственность Розанова особенно люба.
Розанов задавал вопросы христианскому откровению как не понимающий, как слепой в
христианстве. Но ставил их, не стараясь скандализировать читателя, поскольку
человек он был не буйный, да в то время полно и открыто эти вопросы ставить было
нельзя. И даже в "Апокалипсисе нашего времени", знаменитой его книге,
посмотрите, какой тон - именно вопрошание. Вот основной тон этого
антихристианства: почему такое зло на земле? Объясни, расскажи, не понимаю
ничего...
После консервативного периода переход на тему семьи, тему пола, открыл ему
античный мир, мир начальных дней, вообще его особенно влекло к золотому сну
человечества. Этому он отдал себя полностью, потому что если консерватизм был
заданной темой, то здесь это вышло уже естественно, с темой пола пошел свободный
полет розановского философствования. То есть Розанов начал философствовать
именно с темы пола, это была его определенная методология, которая дала ему уже
новый взгляд на любые культурные, литературные и прочие исторические темы.
И поэтому если издавать Розанова по какой-то одной теме, получается не очень
хорошо. Однажды "Искусство" предложило мне сделать по поводу живописи чисто
школьную подборку из Розанова, но я сказал - нельзя 90-е годы и 10-ые в одну
рубрику ставить. Это совершенно противоположные будут позиции. И действительно,
есть у него статья "Декаденты", где он вообще говорит об этом явлении как
христианский ригорист, а уже к 10-ому году он писал бы по-другому, совершенно с
новых своих позиций. Это был именно второй кризис, и он его назвал
"светопреставление".
Светопреставление случилось, когда он обратился к миру античной древности, к
миру египетской древности и к миру ветхозаветной древности. Это как бы составные
части его светопреставления, которые как раз говорили о религии рождающегося
мира. Они дали ему весь запал, весь его задор, который он нес до конца своей
жизни.
Надо еще сказать, что где-то в 1903 году ему написал Флоренский. Правда, тогда
переписка не задалась. Розанов опять просил: напишите по поводу семьи и
незаконнорожденных ребят в печати, и переписка оборвалась. Но она продолжилась
где-то в 1908 году и тянулась до конца жизни. Флоренский назвал себя его
учеником, всегда был в этой переписке необыкновенно внимательным, потому что в
Розанове он видел некоторый такой мир, который он нигде не мог увидеть. Потому
что везде был мир образованный, а здесь был мир рожденный, рожденный и страшно
оригинальный. Не говоря о том, что, конечно, Розанов гениален вообще, и сам
Флоренский называл его гениальным с детства.
И в целом можно заметить, что никто из деятелей начала века не получал в свой
адрес определения "гений", как Розанов. О гениальности говорили все: и Бердяев,
и Мережковский. Бердяев говорил о Розанове как о величайшем стилисте.
Мережковский говорил - это величайший пониматель, религиозный мыслитель. И
Флоренский тоже его так определил: я, говорит, видел в жизни трех гениев -
Розанова, Андрея Белого и Вячеслава Иванова. То есть, Флоренский как бы не
чурался Розановского так называемого "антихристианства", не чурался, потому что
видел, что здесь мир несет такой багаж, такое содержание, которое ведомо только
с неба, а не с человеческого определения. И только под конец жизни именно во
время издания "Апокалипсиса нашего времени", отец Павел был уже несколько строже
по отношению к Розанову, но это особый разговор.
Поэтому, скорее всего, розановское антихристианство было направлено в отношении
исторического христианства, потому что Розанов был необыкновенно впечатлительный
человек, и его часто вели люди, а не идеи. И даже он сам признавался: "Меня люди
могут вести и в революцию и еще куда". Поэтому действительно неладное состояние
и в русской церкви, и в христианстве в целом и его собственное положение
заставляли его ставить такие вопросы, как, например, в "Темном Лике". "Темный
Лик", кстати, это название Христа. "Лик" надо писать с большой буквы, хотя пишут
иногда с маленькой - "Темный Лик" имеется в виду Лик Господа Бога. Но вопросы
Розанов ставил философические. Поразительно то, что у Розанова определение вещей
всегда философское. Допустим, "Иисус сладчайший и горький мир". Такие двойные
дуалистические расклады - это чисто философический, логический подход. Поэтому
он был очень ярким, с одной стороны, а с другой стороны, неверным, и многие
проблемы просто пропадали, не решались, не решались при помощи этого тупого
орудия.
И таким образом он дошел до 17-го года, когда уже пропала цензура, и он переехал
в Сергиев Посад, и стал писать "Листки" и журнальчик "Апокалипсис нашего
времени", который должен был издаваться раз в две недели, а потом раз в месяц. И
выпустил десять сборников, но так и не были изданы 50-60 выпусков. Сейчас они
вышли отдельной книгой, здесь нужно разбираться и разбираться. Здесь вопросов
очень много.
А.Г. А тот третий кризис, о котором вы говорили?
В.С. И вот он подошел к революции с этим багажом, который он вынес из 96-97-98го
годов. С этим багажом он и шел - шел с разными колебаниями. В "Уединенном" он
пишет: "Иду в церковь, идут, действительно, все лучшие люди - священники, все
люди в церкви, а я один..." Мало того, его жена, православная, она вышла из
священнического рода из города Ельца, и по матери она даже родственница
знаменитого Иннокентия Херсонского, крупного богослова. Она его все время
пеняла, что он буйствует. А Розанов необыкновенно ее любил и в "Опавших листьях"
прославил ее: как женщину, и как мать, и как жену. И Розанов мучился, и однажды
посетил его Бог, Бог в виде страха - что я делаю?
И особенно, когда в 1910 году жену ударил паралич, он принял эту вину на себя,
как свой грех, и сказал: "Иду в церковь, иду в церковь, иду". Но, однако, от
натуры он не мог так быстро отказаться. И где-то в 1917 году, в сентябре месяце
он решается переехать в Сергиев Посад, потому что Петроград был голодный и
холодный, а у него было четыре дочери, и все 18-летние, молодые все, и он очень
трепетно относился к семье, и он переехал. Он думал не только о Сергиевом
Посаде, он писал Устинскому в Великий Новгород, писал в Полтаву и в другие
города, но выбрал Сергиев Посад. Надвигался голод, а Розанов все-таки не был
бойцом жизни, он боялся голода, потому что он пережил в детстве полную нищету. И
в 90-х годах, когда он переехал из провинции в Петроград, он тоже переживал
почти полную нищету. Девочка у него, Наденька, семимесячная, от менингита
скончалась, он буквально трепетал от несчастий. Поэтому он переехал с надеждой
как-то спасти семью и самому спастись, было у него как-то предчувствие гибели.
Гибели от голода, и, собственно, он и умер от голода - от катастрофы России и от
голода.
Он снял в Сергиевом Посаде дом. Дом, кстати, до сих пор целый, в нем есть
мемориал, и ежегодно 5 февраля отмечается день памяти Розанова. Последние лет 10
приезжает на могилу группа интеллигентов, обычно из Фонда культуры. Вскорости,
через год, в 18-м году, осенью, он уже погибал от недоедания. 24 ноября его
разбил инсульт, он лег на одр болезни и больше не поднимался. Возле него были
две дочери, Надя и Таня. И за две недели до смерти с ним происходит переворот.
Переворот этот был необыкновенный, потому что всем известно, как он из Сергиева
Посада взывал к читателю: "Помоги, читатель, своему писателю". Сметанки любил
покушать, это всем известно...
И вдруг он говорит Наде: "Господи, Надя, мы нищие, нищие, с нами только Бог, и
как хорошо, что мы нищие". Потом говорит: "Что-то со мной творится неладное,
что-то мне все удвояется, учетверяется. Я вокруг вижу кресты, позови отца Павла,
пускай объяснит. Почитай мне "Двойника" Достоевского, как объяснить это, я не
понимаю". И Надя - 18-летняя девочка - но она так необыкновенно проникновенно
пишет об этом, передает слова буквально. И он стал произносить 13 января - она
замечает даже это - "Христос Воскресе". "Мамочка, - он жену так называл, -
мамочка, обнимемся, и пойдем, будем жить простой православной жизнью".
Он стал писать письма, прощальные письма всем своим знакомым - Мережковскому,
литераторам, друзьям, и у всех просил прощения. К нему многие приходили - отец
Павел, Дурылин Сергей Николаевич, Алсуфьева, Алсуфьев, и у всех он просил
прощения, притом плакал и просил прощения. И говорил Дурылину, в частности, о
каком-то грехе своем. То есть, что-то у него творилось. Что творилось? Очень
сложно сказать, других источников, кроме Надиного дневника, нет и, скорее всего,
они и не обнаружатся. А там есть прямые записи, когда она вечером записывала
сказанное им днем, и есть воспоминательные.
А.Г. Вопрос, на который я думаю, вы сможете ответить: были ли у Василия
Васильевича попытки взяться за беллетристику в чистом виде?
В.С. Нет, никогда. У него были очерки, но прозы не было. Он писал в юности
стихи, написал, к примеру, поэму "Ева". Это, кажется, в университете в 81-м
году. Собственно, его проза - это "Опавшие листья" - это его новая литература. И
это настоящая литература 20-го века, от нее идут абсурдисты, к примеру, - Хармс,
Введенский, целый ряд. От него больше идет, чем от символистов. Он дал
совершенно новый тип литературы. Родилась она совершенно нечаянно...
notes
1
В связи с тем, что исходный текст стенограммы телепередачи изобилует
математическими формулами, корректное отображение которых в настоящем
электронном сборнике не представляется возможным, текст заменен на рабочий
материал к этой же телепередаче, размещенный по адресу:
http://www.ntv.ru/gordon/archive/18138/
Скорблю вместе с вами ;)
Закладка в соц.сетях
