Жанр: Религия
Это Б-о-г мой
...нами носят
характер семейных сцен. Людей нельзя заставить воспринимать свое
правительство так же серьезно, как это делают люди в других странах: в конце
концов ведь это же дядюшка Давид или братец Моше! Такое отношение ведет
иногда к невероятному панибратству. Но, с другой стороны, когда стране
угрожает опасность, все сражаются как кровные братья.
Если, читатель, вам кажется, что я описываю идеальную страну чудес, то
вы меня неправильно поняли. Редко где можно встретить таких скептиков и
циников, как в Израиле. Ленивая мудрость Леванта не обошла и Святой Земли. И
на израильскую жизнь наложили несомненный отпечаток также и века, прожитые
евреями в гетто, ужасы нацистских лагерей смерти, увертки и зигзаги других
стран, не очень торопившихся даже после гитлеровских зверств позволить
евреям жить на клочке земли, которую они теперь считают родиной, неугасимая
и бессмысленная злоба арабских лидеров, метания великих держав между голо
сом справедливости и голосом нефти. И под напускной дерзостью израильтян
скрывается оттенок горечи, которая проистекает от сознания, что страна
позарез нуждается в иммиграции и деньгах евреев диаспоры, и нужда эта еще
долго не исчезнет.
Израиль — это страна, в которой последние известия, сплетни желтых
газет и бульварных журналов, субтитры кинофильмов, афиши, радиореклама,
деловой жаргон и вся коммерческая подноготная современного общества
пользуются языком Священного Писания. Напряжение слишком велико. Когда оно
прорывается, оно прорывается в цинизме. В Израиле ощущается также тот тип
цинизма, который особо присущ еще странам за железным занавесом, --
результат того, что люди видят, как радужные социалистические лозунги
претворяются в давящее бремя бюрократии, появление привилегированных клик и
непробиваемую мощь Гистадрута, на словах опирающегося на народные массы.
Эти малоутопические черты израильской жизни — неотъемлемые особенности
еврейского государства на одиннадцатом году его существования;
и они скрываются под той розовой картиной, которая бросается в глаза
маловнимательному туристу. И все же первое впечатление в целом справедливо.
Ведь то, что видит глаз, действительно существует, — быстро развивающаяся
страна жаркого солнца, озелененных древних пустынь, детей более
многочисленных, чем яблоки в октябре, энергичной молодежи, занятой смелыми
опытами, отважной молодой армии, новых университетов и фабрик, построенных
на древних холмах, цветущих долин и шумных городов. В Тель-Авиве, кажется,
чуть ли не на каждом углу — книжный магазин. Таких книгочеев, таких
любителей кофе и таких говорунов, как в Израиле, можно найти разве что в
Париже. Водитель такси любезно и умно растолковал мне, в чем недостатки
моего романа "Бунт на "Кейне", и сделал он это не хуже, чем американские
рецензенты девять лет тому назад. Вы же понимаете, я был его брат, член его
семьи, и он мог говорить свободно и нелицеприятно.
Эта маленькая страна, согласно прогнозам, может быть, сравнительно
скоро будет кормить четыре миллиона евреев. Американские евреи, как евреи
Вавилона во времена Второго Храма, станут явно более многочисленными. Но
неизвестно, станут ли они, как вавилонские евреи, более умными. Израильские
евреи обладают огромной жизненной силой. В наши дни в Израиле религиозный
Закон стал объектом углубленного анализа и серьезного изучения: это
естественно, ибо проверяется сама жизнь еврейства. И до того как придет
Мессия, обе общины — израильская и американская — бесконечно важны для
того, чтобы выжил еврейский народ.
эпилог
"Как вы сохраните свою еврейскую сущность?"
Когда я беседовал с Бен-Гурионом в его рабочем кабинете, этот
отец-основатель Израиля, мудрый, крутой старик с пышной седой шевелюрой
мечтателя и тяжелым подбородком генерала, сказал мне:
— Вам, американским евреям, выпало на долю жить так, как евреи еще
никогда не жили. Вы у себя в стране — не пришельцы; или по крайней мере вы
— такие же пришельцы, как и все остальные американцы: ведь Америка --
страна иммигрантов. Вы — равноправные члены общества, и вас ждет завидное
будущее. Но как вы сумеете сохранить свою еврейскую сущность?
Почти машинально я ответил:
— С помощью религии.
Старый социалист взглянул на меня искоса с загадочной улыбкой и положил
руку на книгу в коричневом переплете.
— Я держу Танах у себя на письменном столе и еще в тумбочке у кровати.
Израиль станет страной, построенной по заветам Танаха. Это я могу вам
обещать. А что до религии... Тут все — великая тайна.
Бен-Гурион пожал плечами, и в глазах у него появилось отрешенное и, как
мне показалось, озабоченное выражение. Мы заговорили о чем-то другом.
В этом разговоре блеснул для меня луч света, который помог мне
разобраться в своей собственной странной жизни.
Хотя я — ортодоксальный еврей, соблюдающий все обряды нашей веры, я
никогда не притязал на непогрешимость в религиозных вопросах. Я всегда
считал для себя невозможным присоединить свой голос к хору обличении,
которые обрушиваются на головы реформистов, консерваторов и
сионистов-атеистов; и во всех своих — может быть, даже чересчур
многочисленных — публичных выступлениях я никогда не клеймил ассимиляторов.
Мне близки слова Теннисона:
В сомненьи честном - больше веры,
Чем в половине всех доктрин.
Возможно, мои друзья-евреи, когда я у них в гостях отказываюсь от
приготовленной ими пищи, считают меня фанатиком; но я у них в гостях
чувствую себя как дома. Я понял их сомнения, а вот они не сумели понять моей
убежденности.
Еще в юности мне было суждено достичь того, о чем мечтают многие
американцы: своими собственными усилиями я добился теплого места под
солнцем, на меня лился поток долларов, у меня была роскошная квартира на
верхнем этаже одного из нью-йоркских небоскребов, то и дело я совершал
наезды в Голливуд, я вращался в обществе прекрасных женщин — и все это
тогда, когда мне не стукнуло еще и двадцати четырех лет. Ничего выдающегося
я не совершил: просто я писал текстовые заготовки для знаменитого
радиофельетониста Фреда Аллена; но это было золотое дно. А я мечтал о чем-то
большем — мечтал стать прославленным романистом или драматургом (как Ноэл
Эрмен, герой моего романа "Марджори Морнингстар"), мечтал идти от успеха к
успеху. Но, ведя довольно обычную благоустроенную жизнь автора-невидимки,
работающего в бизнесе развлечении, и одновременно предаваясь довольно
обычным юношеским грезам о славе, я в то же время чувствовал, как все это
зыбко и эфемерно. Я не был ни пресыщенным, ни мятежным. Но в глубине души я
сам не верил — не мог поверить, — что шумная популярность плюс случайные
удовольствия добавят к моей жизни что-то весомое. Все это оставляло в
стороне мою сущность. Люди, которые гонятся за удовольствиями, деньгами и
успехом и не ставят перед собою никаких других целей, — это
взаимозаменяемые шифры, только и всего. Удовольствия, деньги и успех
оставляли в стороне моего деда — самого колоритного человека, какого я
знал, — оставляли в стороне большинство серьезных книг, которые я прочел. И
вот я снова взялся за книги — после того, как, окончив колледж, совсем было
их забросил, чтобы бездумно погрузиться в мышиную возню погони за
богатством. Не делая для себя никаких далеко идущих выводов, я по доброй
воле избрал жизнь стороннего наблюдателя.
Я поставил все свое земное существование на одну карту: на ней
значилось, что быть евреем — это не тривиальная случайность, чреватая кучей
неудобств и неприятностей, но великое счастье моей жизни, и что лучший
способ по-настоящему быть евреем — это быть им в традиционном, классическом
смысле слова. Я совершил интеллектуальный прыжок, трамплином для которого
послужили мои тогдашние чтения и размышления. В то время я был весь пропитан
Вебленом, Ницше, Марксом, Шоу, Дьюи, Достоевским и так далее. И тем не менее
я пошел на риск, сказав себе: "А вдруг я ошибаюсь?" И вот, идя на риск и
ставя на одну карту свое сознательное существование, я неожиданно узнал об
иудаизме такие вещи, которые нельзя узнать никаким другим способом. Не
сделай я этого опыта, вера навек так бы и осталась для меня книгой за семью
печатями — или, может быть, всего лишь сладостным воспоминанием о беспечном
детстве. Есть немало вещей, которые можно узнать, только попытавшись их
сделать.
Вот кое-что из того, что я тогда понял. Я понял, что можно соблюдать
законы Моисея — и в то же время вести нормальную светскую жизнь. Да,
иудаизм чинит нам в этом помехи — как интеллектуальные, так и практические,
однако несмотря на все это он предлагает нам взамен радость, осмысленное
существование и множество удовольствий. Для детей, родившихся евреями и
получивших правильное религиозное образование, иудаизм, без сомнения,
является источником интеллектуального здоровья и душевной силы. И, кроме
того, я глубоко убежден, что только благодаря законам Моисея евреи сумели
выжить и пережить долгие века страданий и гнета — независимо от того, имеет
ли это для вас какое-либо значение или нет.
Говоря о детях, я хотел бы остановиться на этом вопросе чуть подробнее.
Некоторые люди, я слышал, не хотят давать своим детям познания в иудаизме,
объясняя свою позицию таким образом:
— Мы не хотим нашего ребенка ни к чему принуждать. Когда он вырастет,
он сам решит, что ему нужно.
Однако то, что делают такие родители, — это ведь самое что ни на есть
серьезное принуждение, которому они могут подвергнуть своего ребенка. Они
принуждают его всю жизнь оправдывать собственное невежество. Какой взрослый
человек пойдет и сядет в классе среди школьников изучать ивритский алфавит.
Тору и еврейские обычаи? Нет ничего проще, чем отказаться от религиозного
обучения, как отлично известно многим из моих читателей. Восполнять то, что
упущено в детстве, — это все равно что карабкаться на Эверест. Подобным
родителям должно было бы хоть изредка закрадываться в голову сомнение, и им
следовало бы иной раз спросить себя:
— А вдруг я ошибаюсь? И если я действительно ошибаюсь, то не нелепо ли
заранее цементировать в ребенке мой отказ от религии?
К тому моменту, когда я понял, что иудаизм мне нужен, он был уже мне
преподан — как арифметика, как география, как многие познания, преподанные
мне задолго до того времени, когда у меня возник интерес к этим познаниям
или необходимость в них.
Позвольте мне высказать предположение, что слова "а вдруг я ошибаюсь"
— это слова, которые, как воздух, нужны людям нашего века, — идет ли речь
об иудаизме или о чем угодно другом. Вокруг нас кишат легковесные истины. Но
где тяжелые сомнения? Повторять, как попка, агностические афоризмы последних
двух столетий — это вовсе не значит сомневаться, это значит всего лишь
повторять вызубренный школьный урок. Я ощущаю в себе способность
сомневаться. Это — мое единственное интеллектуальное преимущество, помимо
умения писать, обеспечивающего мне хлеб насущный. Когда мне было двадцать
четыре года, я усомнился в том, что бизнес развлечений, которому на моих
глазах многие одаренные люди слепо посвящали свою жизнь, преследует какие-то
серьезные цели; по мне, это означало только еще больше денег, более
грандиозные проекты, новые удовольствия, новые планы — и так до самой
смерти. Зеленым юнцом, студентом колледжа я усомнился в правильности столь
популярной тогда натуралистической теории — за пятнадцать лет до того, как
экзистенциалисты, сделав то же самое, произвели в обществе такой фурор (и
через сто лет после того, как серьезные философы в тиши своих кабинетов
опровергли натуралистическое кредо). И я отказался от всего этого, дабы
избрать то, что мне казалось истинным.
Высочайшее дозволение веровать
— Иудаизм как мудрость, как источник еврейской сущности, как средство,
помогающее евреям выжить, — это я приемлю! — сказал мне один из моих
добрых друзей-скептиков. ~ Откажись от сверхъестественного Б-га, и мы --
единомышленники.
Его логика взята из книг. Он — неисправимый натуралист.
Натурализм зиждется на двух догмах: во-первых, природа есть
единственная книга откровений, книга идеальной гармонии и идеального
порядка, и надо лишь научиться эту книгу читать;
во-вторых, эта книга возникла благодаря случайному стечению
обстоятельств, ее никто не писал.
Если бы нашелся чудак, который взял бы экземпляр, скажем, "Истории Тома
Джонса, найденыша" и стал бы утверждать, что эту книгу никто не писал, что
она возникла, словно случайно выросший и принявший случайные формы лес, --
такой чудак, наверно, столкнулся бы с некоторым недоверием к своей персоне.
Но коль скоро вселенная — это куда более сложное, прекрасное и впечатляющее
создание, чем "История Тома Джонса", то подобное же недоверие снова и снова
приводило в разные эпохи к отказу от натуралистических доктрин,
приписывающих сотворение природы случайным обстоятельствам. Этот довод --
что в основе творения неизбежно был замысел — древен как мир. Его приводили
еще с тех самых пор, как люди научились мыслить. Но не менее древен взгляд
на природу как на нечто, возникшее в результате стечения случайных
обстоятельств. И сколько стоит мир, столько длится спор между сторонниками
этих теорий, хотя время от времени одна сторона погружается в задумчивое
молчание.
Несомненно, именно натурализм, торжествовавший в течение последних двух
столетий, породил современную науку со всеми ее победами и опасностями.
Рациональное рассуждение, точный анализ, уверенность в том, что в основе
разрозненных случайностей лежат четкие законы, замена религиозных объяснений
углубленными раздумьями и тщательными экспериментами, решимость все на свете
подвергать исследованию и ничего не принимать на веру — эти
интеллектуальные принципы создали тот мир, в котором мы живем. Человечество
не может от них отказаться и пойти назад — это было бы чистейшим безумием.
Наука — главное орудие, с помощью которого мы способны покончить с нуждой и
болезнями и предотвратить уничтожение природы. Конечно, открытие новых сил
создает новые опасности — иной раз совершенно устрашающие. Но едва ли мы
улучшим нашу жизнь и обеспечим себе безопасность, если откажемся
пользоваться нашим обогатившимся разумом.
Но ведут ли научные открытия в конечном итоге к ниспровержению или к
утверждению Б-га — это еще большой вопрос, который предстоит решать как
ученым, так и философам. В отличие от религии, наука не ищет Г-сподних
истин. Она, однако, с неколебимой верой ищет какую-то истину и какую-то
гармонию во всем многообразии красок и звуков окружающего нас мира. И в этих
поисках, невзирая на все свои парадоксы и нераскрытые тайны, она добилась
поразительных успехов. Для некоторых глубоких и трезвых умов Б-г остается
"гипотезой, в которой нет необходимости"; для других умов, не менее глубоких
и трезвых, существование такой всепроникающей истины и гармонии — и прежде
всего сама возможность истины — подразумевает существование кого-то, кто
изрекает эту истину — то есть Б-га, который придал извечной ночи и хаосу
завершенный вид и продолжает этот вид сохранять.
Однако довод, согласно которому в основе творения неизбежно лежал
замысел, есть лишь формальное доказательство существования Б-га, и этот
довод довольно редко приходится слышать с тех пор, как Юм и Кант опутали его
логическими хитросплетениями. Все произошло строго по правилам философской
игры. Мыслители доказали, что с точки зрения формальной логики довод о
наличии замысла вовсе не подтверждает того, что это был замысел одного
благого Творца или даже нескольких. Наличие замысла в создании вселенной,
особенно учитывая, что она далеко не совершенна, может равным образом
служить и вполне логичным доказательством того, во что верили язычники, то
есть того, что мир был создан и доныне управляется множеством
могущественных, но чудаковатых и нерадивых демонов. Кант блестяще
проанализировал, каким образом разум накладывает отпечаток видимости замысла
на вселенную, которую мы никогда не сможем увидеть и узнать такой, как она
есть. Мыслительная деятельность подчиняется определенным категориям — так
же, как и чувственный опыт. То, что мы считаем замыслом, — в определенной
(но неведомо какой) степени творение нашего собственного разума. Мы никогда
не постигнем "вещь в себе".
Кант все объяснил толково и убедительно, по крайней мере так воспринял
его сочинения мир. Я не могу описать в одном коротком опровергающем абзаце,
как воспринимает рассуждения Канта верующий человек. Внешняя схема примерно
такова: религиозный мыслитель каким-то внутренним наитием ощущает во
вселенной наличие великого замысла Б-жьего, и такого мыслителя нельзя
разуверить самыми убедительными доводами. Это ощущение пронизывает книги
Псалмов, Иова, Исайи, оно нередко возникает при чтении стихов великих
поэтов, и в ту или иную минуту жизни оно появляется у большинства людей. И
когда оно появляется, человек часто склонен задавать себе вопрос: "Верую я
или нет?" Но такого ощущения еще недостаточно, чтобы, воодушевившись,
схватить агностика за пуговицу и переубедить его разумными аргументами.
Безусловно, взгляд на вселенную как на исправно действующую машину
столь же устарел, как и представление о том, что земля — плоская. Наличие в
строении вселенной Б-жьего замысла. нельзя доказать логически. В новой
экзистенциалистской философии подвизаются как мыслители глубоко верующие,
так и завзятые атеисты. Возникла новая — интересная и крайне неустойчивая
ситуация. Смущенный разум кричит: "Ничто полностью не истинно, и все
дозволено!" И, по-моему, если чей-то крик возвышается над разноголосицей
яростных споров, то этот крик исходит из университетских рощ.
И под словом "все" действительно подразумевается "все". Вы получите
высочайшее интеллектуальное дозволение даже веровать в Б-га Моисеева — при
условии, что ваша вера обусловлена "экзистенциальным выбором", а не является
всего лишь эхом наивных суеверий вашего дедушки. Точно так же платье,
которое выглядит, как платье моей бабушки, сшитое в 1925 году, может быть
либо старой ветошью, найденной на чердаке, либо последним криком моды. Все
зависит от подробностей стиля.
Б-г Моисеев
Сейчас Б-г Моисеев, каким его представляли себе наши предки, стал очень
напоминать современного Б-га природы — единую созидающую и объединяющую
силу, — с одной только разницей:
Моисей говорил, что мир был сотворен не слепым, все перемалывающим
компьютером, но мыслящим Творцом, который питает интерес к людям, любит их и
в моменты откровения высказывает свою волю по поводу дел людских. Это — не
формальный спор; это — учение. Те, кто следуют за Моисеем, — иудеи,
мусульмане, христиане — верят, что Создатель открыл Моисею истину на благо
людей.
Каждому, кто прожил на свете лет двадцать, отлично известно, какие
обвинения выдвигаются против Б-га Моисеева. Эти обвинения навеки обобщены в
Книге Иова, которая, впрочем, не дала на них ответа. Земля вращается во всей
своей красе и сообразно непреложному закону; Орион — величественное
зрелище; лошадь — чудо созидательного мастерства. Однако умирают невинные
дети, в мире полно стихийных и случайных (на первый взгляд) бедствий, и
страдает праведный Иов. Чтобы быть твердым в своей вере, еврею нужно впитать
в себя не только Моисея, но и Иова. Вольтер и все великие рационалисты взяли
Иова на вооружение, чтобы сокрушить теологию, которая стала тюрьмой для
любознательного разума. Но вот средневековая теология повержена — а учение
Моисея живет. Вы можете не соглашаться с онтологическими доводами; вам
кажется неубедительной мысль Рамбама о том, что зла в мире попросту нет. Но
Тора существовала до Рамбама и пережила его.
Пределы познанию
Давайте обдумаем точку зрения Вольтера, согласно которой человечество
столь немногочисленно и столь незаметно в бескрайней тьме пространства и
времени, и столь недолго суждено ему копошиться на поверхности нашего
крошечного земного шарика, что просто смешно было бы думать, будто Б-гу есть
какое-то дело до людей. В основе этого образного довода лежит сравнение
объемов. Но если вы подумаете о том, что объемы имеют значение лишь для нас,
но не для Б-га — ибо имей они для него значение, он был бы всего лишь
весьма объемистым существом, но отнюдь не вселенской силой, — то от
вольтеровского аргумента ничего не останется. Конечно, мы недолговечны, и
мир наш — крошечный. Но для Б-га, если он существует, звезда Альфа Орион
ничуть не больше.
"Все создал Он хорошо и своевременно, — говорит Екклесиаст, — и дал
им /постичь/ мир в их сердцах, однако не может человек постичь творимое
Б-гом с начала и до конца". То, что люди сейчас смотрят в телескопы и в
микроскопы, подтверждает эту мысль.
После того как в течение трех веков людям кружила голову свобода,
дарованная Коперником, наука вдруг снова замкнула нас в "птоломееву темницу"
— правда, более просторную, чем, раньше, — и на этот раз выбросила прочь
ключи. Нам отсюда уже не выбраться. Мы знаем теперь, как наша сферическая
темница выглядит: это — не догадки и гипотезы, а установленный факт, и
любой человек с высшим образованием, если только он правильно возьмется за
дело, сможет объяснить все это на двух страницах. Мы живем внутри небольшой
кристаллической сферы. Радиус сферы ограничен скоростью света; а ведь она --
всего лишь черепаший шаг применительно к тем расстояниям, которые нужно
прошагать. Но тем не менее скорость света есть наивысшая возможная скорость:
а помножьте-ка ее на срок человеческой жизни. Колумбовы путешествия на
ракетах могут в конце концов помочь нам достичь ближайших звезд. Эти звезды
— конец пути, прозрачная граница небес. А за ней, дальше, сфера за сферой,
простираются угодья, тянущиеся на сотни миллионов световых лет.
Что там находится? Бесконечность, нагромождение случайностей, "природа"
или Б-г Моисеев? Выбирайте сами. Вход свободный, и игра никогда не кончится.
Но непреступимые границы лежат не только за пределами нашего закрытого,
круглого, хрустального неба. Такие же границы — повсюду вокруг нас. Их
более чем достаточно даже в стакане воды — столько, что по сравнению с ним
само мироздание может показаться детской игрушкой. Ученые говорят, что
точность измерения не бесконечна: какая-то мелкая мера становится пределом,
дальше которого точное измерение перестает существовать как возможный
научный факт. Однако ведь и за этим пределом действуют какие-то силы,
происходят какие-то процессы, совершаются какие-то перемены, о которых мы
можем только догадываться. В своей множественности они подпадают под некие
усреднения, которые мы называем законами. Но неумолимые удары наблюдаемых
причин и следствий по мере продвижения все дальше и дальше теряют свое
значение и остаются в памяти лишь как интересные, но ненужные подробности
истории прошлого века, вроде решений правительства президента Гранта.
И над всем нависает тайна вида. Дарвин показал, каким образом виды
изменяются и приспосабливаются. Но как возникает сам вид — в мертвой и в
живой материи, — мы сказать не можем. А наиболее неразрешимая, наиболее
всеобъемлющая загадка — это причина неизменности видов. "Земля же была
безводна и пуста, и тьма над бездною...". Именно этого и следовало бы
ожидать, если бы законом мира было стечение случайных обстоятельств. Что же
произошло?
Парадокс существования никем не разрешен. Примите одну часть парадокса
— и вы придете к догматам о природе как о сплетении случайностей. Примите
другую систему — и (если вы еврей) в конце пути вас будет, возможно, ждать
Законодатель. Он встретит вас с улыбкой и обнимет, как обнял бы мой дед.
— Где ты так задержался? — спросит он.
И вы сядете и начнете вместе изучать Тору.
"Это Б-г мой"
Но вы можете возразить:
— Будьте добры, оставьте меня в покое. Вам правится манипулировать
словами и читать книжки, и это довело вас до того, что вы решили жить по
Закону Моисееву. Что ж, на здоровье! Но я — человек занятой. Я как раз
собираюсь переезжать в свой новый дом. Это очень красивый дом, но он влетел
мне в копеечку, я по уши в долгах, и мне теперь придется больше работать. У
меня растут сыновья и дочери, и я их очень люблю, хотя они, по-моему,
немного глуповаты. Я бы непрочь дать им кое-какие познания в иудаизме, но я
также непрочь дать им еще много, много всего, о чем, увы, не может быть и
речи. Я, в общем, довольно счастлив, я доволен тем, что имею, я живу полной
жизнью. Так что вы идите себе подобру-поздорову своей дорогой, а я пойду
своей. Разумно?
Разумно. Еще одно слово, и я закончу свою книгу.
В нацистских лагерях смерти еврейские врачи, издатели, бизнесмены,
музыканты, писатели, артисты — цвет немецкого еврейства — начинали вдруг
читать Танах или даже изучать иврит. Почему? Они хотели, прежде чем на них
опустится тьма, понять, кто они такие и почему им суждено погибнуть.
В
...Поділитися у соцмережах
