Жанр: Религия
Воспоминания. Катакомбы XX века
...то
вполне законно. А о. Владимир - замечательный человек, и роль его -
апостольская", - сказал батюшка.
Я была очень удивлена, узнав от Тони, что во время поста нельзя бывать
даже на концертах. Я никогда не смотрела на музыку как на развлечение, и мне
было непонятно, почему нельзя слушать музыку постом, в то время как мы
продолжаем выполнять множество житейских дел, которые гораздо больше
рассеивают и отвлекают, чем серьезный концерт. Я обратилась к батюшке за
разъяснением. "Я сам люблю музыку, - сказал он, - и всегда посещал театры и
концерты, пока был светским человеком. Великий пост требует особой
сосредоточенности. Если нас отвлекают житейские дела и заботы, то это
причиняет нам страдание, а концерт дает утешение и уводит от того, что
единственно должно занимать наше сердце в это время. Дело не в содержании
музыки. Даже если бы Вы хотели Великим постом слушать "Реквием", я не дал бы
Вам на это своего благословения".
На Страстной неделе я заболела. Мне уже давно предлагали операцию, но
дело все откладывалось. На этот раз врачи говорили, что откладывать больше
нельзя и настаивали на том, что операцию необходимо сделать в ближайшие дни.
В Страстную Субботу у меня была высокая температура, и я не вставала с
постели. Мы с Леночкой были приглашены к пасхальной заутрене в Загорск.
Погода была сырая, а к вечеру начался сильный ветер и дождь. Естественно,
что домашние считали поездку в такую погоду при высокой температуре
безумием. Мы все же решили, что надо ехать, но я обещала папе завтра с
вокзала поехать к врачу, хотя мне очень не хотелось портить себе праздник
посещением поликлиники. Когда мы приехали в Загорск, было уже темно, лил
дождь. У меня кружилась голова, и я не помню, как мы добрались до места.
Перед началом заутрени батюшка всех исповедовал. Он высказал удовлетворение
по поводу того, что мы все же приехали, и упомянул о той великой силе,
которую имеет пасхальная служба.
К утру я почувствовала себя лучше и прямо с вокзала, как обещала папе,
зашла в поликлинику. Я сказала врачу, что всю неделю лежала с высокой
температурой и что мне назначили операцию. Каково же было мое удивление и
недоумение, когда врач почти рассердился на меня: "О какой операции вы
говорите, гражданка? - сказал он. - Никакого лечения не требуется". На
другой день я пошла на работу и заболевание совершенно прекратилось. С тех
пор прошло уже больше 30 лет, и за все это время болезнь ни разу не
возвращалась.
Держитесь за ризу Христову
Однажды одна знакомая, руководствуясь не знаю какими побуждениями, а
скорее всего по неопытности, дала мне почитать книгу Нилуса "Сионские
мудрецы"*. Эта книга так тяжко подействовала на меня, что едва не довела до
душевного расстройства. Мне казалось, что случилось самое страшное из того,
что я могла ожидать. Я не спала по ночам, и у меня было такое чувство, что
меня призовут к ответу, который я дать не в состоянии. Ничего более
отвратительного, чем эта книга, я себе не представляла. Под прикрытием
христианской идеологии в ней высказывались самые человеконенавистнические
мысли, распространялась самая ужасная клевета. Единственным выходом было
откровенно поговорить с батюшкой обо всем. В тот момент это было не так
легко сделать. По обстоятельствам времени батюшка вынужден был уйти из
своего дома и находиться в таком месте, где не мог принимать почти никого.
Мне пришлось все же добиваться свидания, и батюшка согласился, несмотря на
то, что окружающие его протестовали, считая это в тот момент опасным. Когда
я приехала к батюшке и рассказала ему все, он взволнованно сказал: "Они не
понимают! Ну как можно было Вас не принять!" Он был очень недоволен, что нам
дали эту книгу без его благословения. Батюшка долго говорил со мной и под
конец сказал: "Все, что можно было, я Вам объяснил, а теперь... забудьте об
этом, совсем забудьте".
----------------------------------------------
* Речь идет о так называемых "Протоколах сионских мудрецов", якобы
принятых на Базельском конгрессе и содержащих план захвата евреями всего
мира. Как установлено, "Протоколы" являются фальшивкой, составленной
сотрудниками дореволюционной тайной полиции. "Протоколы" были включены в
книгу церковного журналиста Сергея Нилуса "Близь есть при дверях". Царское
Село, 1905 г.
"Протоколы" были изданы им в сугубо православном обрамлении со многими
ссылками на св. отцов. Книга получила широкую известность (на нее, в
частности, ссылался Гитлер в "Майн кампф"). Истинное происхождение
"Протоколов" было установлено католическим священником (см. альманах
"Bridge". N. Y., 1955, p. 155-188)/13/
Физиологическая память человека слаба, но душа не забывает ничего. Но
как велика власть духовного отца над душой, если он может заставить забыть.
Он сказал "забудьте" - и я забыла. Своим властным словом он снял с моей души
тяготевший над ней кошмар. Такова тайна послушания.
Летом у сестры открылся туберкулезный процесс в легких, и так как она
была в это время беременна, врачи настаивали на прекращении беременности.
Батюшка сказал, что о прекращении беременности не может быть и речи. Слово
батюшки было непререкаемым, и Леночка мужественно выдерживала борьбу с
врачами и родственниками. Как-то я, еще до болезни Леночки, рассказала
батюшке о том, что одна из наших родственниц советовала ей прервать
беременность. "Никогда не обращайтесь к ней ни за какими советами, - сказал
батюшка. - Совет греха - страшная вещь".
Я, безусловно, верила батюшке, но помимо моей воли опасение за здоровье
Леночки все же оставалось, и когда консилиум врачей, соглашаясь с
разъяснениями профессора, разрешил сохранить беременность, почувствовала
большое облегчение.
Когда я призналась батюшке о своем чрезмерном беспокойстве за Леночку,
он сказал мне: "Вы очень любите Леночку, но вы должны помнить, что Матерь
Божия ее больше Вас любит".
Мне предстояло увезти Леночку на два месяца подальше от Москвы и
создать для нее соответствующие условия. Когда активно и неотступно
ухаживаешь за больным, на душе всегда делается легче.
Батюшка указал на Малоярославец. Тогда же у него возникла мысль, что о.
Иеракс сможет приехать туда, чтобы иметь небольшую передышку от своей
напряженной жизни и почувствовать себя на свободе. Мы сняли комнату в
Малоярославце, а через некоторое время приехал о. Иеракс.
Я должна была встретить его на вокзале. Старые конфликты ожили с
прежней силой, когда я поняла, какую роль должна взять на себя теперь. Во
мне боролись противоположные чувства: с одной стороны, было желание
выполнить волю батюшки, а также любовь, уважение и сочувствие к самому о.
Иераксу; с другой - все тот же внутренний протест против необходимости
скрывать и обманывать, который я все еще не могла преодолеть.
Момент, когда о. Иеракс, увидев меня на вокзале, почти не
поздоровавшись, молча пошел за мной, как это может сделать только человек, в
течение длительного времени привыкший скрываться, был для меня очень
тяжелым.
Живя в Малоярославце, о. Иеракс, сразу почувствовав себя хорошо,
совершал далекие прогулки по окрестностям, радовался природе, возможности
свободно двигаться, общаться с людьми.
Он как-то помолодел, к нему вернулась его природная жизнерадостность.
Я совершенно успокоилась, и мне так же хотелось поухаживать за ним,
сделать ему что-нибудь приятное, как если бы это был мой папа. Но в этом был
новый источник конфликта. Папа был один в Москве, во власти чужих, чуждых
людей (как я начинала догадываться), и виной этому могло быть мое отчуждение
и то, чего я лишила папу, и отдала другим. Папа прислал нам с Леночкой ко
дню рождения (он у нас почти совпадает) странное письмо, в котором не было
обычных ласковых слов и добрых пожеланий. Папа писал, что то, что он считал
только увлечением молодости (стремление к христианству), оказалось чем-то
гораздо более серьезным, что это создает какую-то преграду между нами и
нашими близкими. Никогда ни раньше, ни позже папа не высказывал ничего
подобного. В ответ на это письмо мы попросили папу приехать в Малоярославец,
рассчитав так, чтобы это было уже после отъезда о. Иеракса.
Наступил Успенский пост. Мы нашли в лесу уединенную полянку. О. Иеракс
брал с собой богослужебные книги и совершал богослужение в лесу. Лес
становился храмом. Казалось, все обитатели леса воздают хвалу Божией Матери.
Однажды белка спустилась с дерева и, не шевелясь, стояла рядом с нами.
Когда приехал мой папа, Алик (ему было три с половиной года) повел его
на эту полянку и сказал: "Как жаль, дядя Яша, что ты не смог быть вместе с
нами. Здесь было так прекрасно!" Он лучше меня понимал смысл "конспирации" и
как ребенок не боялся ее.
Приближался день отъезда о. Иеракса. Уехать, вернее, уйти с провожавшей
его Н. он должен был глухой ночью, незадолго до рассвета. Я вдруг почему-то
забеспокоилась, что о. Иеракс забудет дать нам свое благословение перед
отъездом. Этот момент приобретал какое-то особенное, жизненно важное
значение...
Когда я приехала к о. Серафиму после Малоярославца, первое, что он
сказал мне, было: "Спасибо вам за батюшку". Этим он дал мне понять, что все,
что относилось к о. Иераксу, он принимал так, как если бы это относилось к
нему самому, и что ему, как всегда, известно все, что я пережила. Подобно
этому, если кому-нибудь из нас случалось уезжать от него поздно вечером, и
он хотел, чтобы нас проводили, он обращался с просьбой к кому-нибудь из
своих духовных детей: "Пойди, проводи меня".
Мой папа, который всю жизнь являлся для окружающих примером чистой и
строгой жизни, на склоне лет увлекся женщиной, которая желала в третий раз
выйти замуж, и причиной этому было все то же мое "отчуждение".
"Вы не должны так горевать об этом, - сказал о. Серафим. - Теперь Ваш
отец - я". Потом он объяснил, что для пользы папиной души я не должна
признавать этого брака и не иметь с Ф.А. никаких родственных отношений.
Исполнение этих указаний принесло немало тяжелых переживаний и мне, и папе,
но будущее показало, как мудро поступил о. Серафим, дав эти указания.
Однажды Ф.А. пришла специально для того, чтобы поговорить со мной. Мне было
очень тяжело, но я думала лишь о том, чтобы выполнить послушание. У меня в
это время гостила подруга. Я была рада ее присутствию и просила ее помочь
мне, т.е. пойти в другую комнату и молиться все время, пока я буду
разговаривать с Ф.А. Ф.А. хотела обнять и поцеловать меня, сказав, что она
надеется, что я буду ей вместо дочери. Я вежливо остановила ее, официально
поздоровалась, и весь дальнейший разговор шел в весьма холодных тонах. "Вы
хотите сказать, что Вы против меня не как субъекта, а как объекта?" -
наконец спросила она. "Вы поняли меня совершенно правильно", - сказала я.
"Тогда я хочу просить Вас только об одном, - сказала она, - чтобы Ваше
отношение к папе не ухудшилось". "Не беспокойтесь, - ответила я, - оно может
только улучшиться". "Отчего же?" - заинтересовалась Ф.А. "Оттого, - сказала
я, - что с ним случилось большое несчастье". После этого мы расстались.
Вскоре меня ждало и другое несчастье. Брат, придя в отчаяние от
поступка папы, решился соединить свою жизнь с женщиной, которая была ему
бесконечно тяжела, и особенно оттого, что препятствовала ему встречаться со
мной.
Через 20 почти лет по смерти мамы наша семья разрушилась. Квартиру
переделали, папа поселился с Ф.А., к моей комнате сделали отдельную дверь с
замком и ключ отдали мне, а брат должен был жить в темной теперь (после
переделки квартиры) комнате, которую он называл "мой гроб". Это был
необычайно тяжелый период жизни. Между папой и братом (которые до сих пор
нежно любили друг друга) появилась какая-то враждебность и недоразумения по
поводу жилищного вопроса. Правда, моя комната была все та же, где я жила с
мамой с самого детства, окна по-прежнему выходили на восток, навстречу
солнцу, но все было уже не то. Я хотела уступить свою комнату брату, но
батюшка не благословил, сказав, что ему это пользы не принесет. Однажды, в
праздник Божией Матери Всех Скорбящих Радости, я приехала в Болшево, где
тогда жил о. Иеракс. "Здесь все скорбящие собрались", - сказал он и просил
меня приезжать почаще, так как служба бывает каждый день и всегда можно
найти утешение.
О. Серафим, напротив, подбодрил меня, сказав: "Ваше положение
улучшается, у Вас нет теперь непременной обязанности заботиться о своих.
Уходя, Вы будете запирать свою комнату, Вы будете влетать и вылетать, как
птичка, а на восток будете славить Бога".
Алик рос чутким ребенком, и мы с Леночкой часто делились с ним своими
переживаниями, забывая о его возрасте. Так, Леночка еще в Малоярославце
рассказала ему о своей беременности. Он по-своему пережил это известие и
находился в состоянии напряженного ожидания. Ребенок, который еще не
родился, представлялся ему каким-то таинственным незнакомцем, упоминание о
котором внушало ему страх. Когда для будущего ребенка купили одеяло и другие
вещи, Алик боялся зайти в комнату или обходил эти вещи на большом
расстоянии. Когда я рассказала обо всем этом батюшке, он был очень
недоволен: "Не следовало заранее говорить ему ничего. Ожидание в течение
полугода трудно и для взрослого, а не только для такого маленького ребенка.
Разве можно было держать его в таком напряжении? Только после того как
ребенок родился, надо было сказать Алику: "Бог послал тебе брата", и у него
было бы легко на душе".
Батюшка большое внимание уделял вопросам воспитания и часто давал мне
различные советы. Я всегда сама гуляла с Аликом, уделяя этому почти все свое
свободное время. Батюшка придавал этим прогулкам большое значение. "Не надо
много говорить с ним. Если он будет задавать вопросы, надо ответить, но если
он тихо играет, читайте Иисусову молитву, а если это будет трудно, то
"Господи, помилуй". Тогда душа его будет укрепляться". В качестве примера
воспитательницы батюшка приводил няню Пушкина Арину Родионовну. Занятая
своим вязанием, она не оставляла молитвы, и он чувствовал это даже тогда,
когда был уже взрослым и жил с ней в разлуке, что отразилось в его
стихотворении "К няне".
Когда Леночка выстроила дачу, батюшка очень ею интересовался. "Я там не
был, - говорил он мне, - но мысленно я всю дачу обхожу". Ему хотелось, чтобы
вокруг дачи был высокий забор, для того чтобы Алик мог свободно гулять по
саду один.
Однажды Леночка попросила батюшку разрешить сводить сына в церковь,
чтобы показать ему благолепие храма. Батюшка благословил, но Алик чувствовал
там себя нехорошо. "Поедем лучше к Дедушке или в Лосинку", - просил он.
Когда об этом рассказали, батюшка сказал: "Если он чувствует это и
разбирается, то и не надо водить его теперь в церковь".
До пяти лет Алик причащался совершенно спокойно, но к этому возрасту он
почему-то начал сильно волноваться перед Причастием.
Тогда батюшка решил, что настало время систематически знакомить его с ¶ПРИМЕЧАНИЯ§
13 Имеется в виду статья о. Пьера Чарльза и В.Г. Райяна "Изученные
мудрецы Сиона". На самом деле еще в августе 1921 г. англичанин Филипп Грайс
заметил сходство "Протоколов" с памфлетом Мориса Жоли "Диалог в аду", а в
1999 г. французкие историки установили авторство "Протоколов". Им оказался
работник Охранного отделения Матвей Головинский.
14 Мария Витальевна Тепнина (1904-1992), зубной врач, на ее квартире в
Рублеве иногда служил отец Владимир Криволуцкий, арестована в октябре 1946
г., отбыла 5 лет ИТЛ до июля 1951 г. (с. Долгий мост) и 3 года "вечной"
ссылки (с. Покатеево) до сентября 1954 г. в Красноярском крае, после 60-х
годов постоянно трудилась до конца жизни в Сретенском храме Новой деревни.
Поезжайте в Саров
До крещения я почти ничего не знала о русских святых. С именем Серафима
Саровского мне пришлось встретиться лишь дважды. В первый раз о нем
рассказывал мне дядя - писатель, врач и "без пяти минут коммунист", как он
говорил о себе. Он был послан вместе с другими представителями печати и
медицины для вскрытия мощей, "разоблачения" и т.п. Ему пришлось побывать в
ряде святых мест, в том числе и в Сарове. Что он рассказывал об этих своих
поездках, я теперь не помню, да и тогда не имела большого желания его
слушать.
В другой раз я столкнулась с именем Серафима Саровского несколько лет
спустя, работая на передвижном пункте библиотеки Политпросвета.
В то время издавалось много антирелигиозной литературы, которая ставила
перед собой задачу, по выражению Крупской, "профанировать священные образы".
Когда мне на пункт присылали эти книги, я обычно убирала их далеко в
шкаф, а затем незаметно возвращала обратно в коллектор. Среди этих книг мне
бросилась в глаза одна небольшая книжка под заглавием "Серафим Саровский".
Там дело было представлено так, что царское правительство, желая отвлечь
народные массы от революции, придумало нового святого. Я ничего не знала
тогда о преподобном Серафиме и ничего не могла противопоставить этой лжи. Но
и от этой книги, как и от всех, ей подобных, осталось гнетущее чувство
отвращения и недоумения.
В первые годы после крещения я собиралась провести летний отпуск в
лесу.
Благословив меня перед отъездом, батюшка Серафим сказал: "Отдыхайте на
груди у Божией Матери". Он дал мне для чтения "Дивеевскую летопись" и
посоветовал не брать с собою никакой светской литературы, даже поэтов, без
которых, как мне с детства казалось, я не могу жить и воспринимать природу.
"Гуляя по лесу, - говорил о. Серафим, - вместо стихов читайте "Господи,
помилуй"". Сначала это показалось мне трудным, но вскоре я почувствовала,
что мир начинает раскрываться передо мной по-новому. Однако только поездка в
Саров ясно показала мне, насколько молитва глубже и полнее раскрывает перед
человеком красоту природы, чем все чары земного искусства.
Я поселилась в ветхой покосившейся избушке в незнакомой мне деревне на
опушке большого леса.
В течение двух недель у меня не было ни другого занятия, ни иного
собеседника, кроме "Дивеевской летописи", которую я даже не читала (разве
это можно назвать чтением?), а постепенно впитывала в себя вместе с тишиною,
шорохами и ароматами окружавшего меня леса.
Не все было одинаково доступно и близко мне в этой книге. Но чуждое и
малопонятное отступало на задний план, а в душе оставался неизгладимый и
близкий сердцу образ преподобного Серафима и обителей Дивеевской и
Саровской.
Была ли у меня тогда мысль или желание когда-нибудь побывать в тех
местах? Нет, в подобных случаях мысль следует за чувством, а желания молчат.
Разве можно хотеть что-нибудь за себя или для себя, когда Господь хочет
за нас и направляет нашу жизнь Ему одному ведомыми путями?
Прошло два года. Мне представился случай провести отпуск в Крыму на
берегу Черного моря. Комната была уже для меня приготовлена, и я мечтала о
лазурных морских далях, аромате роз и звездных южных ночах. Оставалось
только съездить к о. Серафиму за благословением. Но о. Серафим, выслушав мой
рассказ о предполагаемой поездке, сказал: "Нет, это не то, что Вам нужно.
Крым Вас рассеет, а Вам нужно собираться. Поезжайте-ка лучше в Саров!"
Трудно передать то впечатление, какое произвели на меня эти слова!
Какими бледными и тусклыми показались мне мечты о Крыме!
Можно иметь желание поехать в Крым и просить благословения на поездку,
но без благословения нельзя даже пожелать ехать в Саров. Лишь по получении
благословения сознание своего недостоинства сменяется чувством спокойной
уверенности, в котором тонет собственное "я".
На всех, кто был в это время у батюшки, эти слова "Поезжайте в Саров"
произвели сильное впечатление, но реагировали на них по-разному. Некоторые
недоумевали: "Зачем ехать в Саров теперь, когда там все разорено и ничего не
осталось?" - "Вот прежде бы Вам посмотреть, а теперь что¦" - вздыхая,
говорили они. Высказывали даже мысль, что при теперешних обстоятельствах
поездка в Саров не только не целесообразна, но и не безопасна. Только К.И.*
спокойно и просто, как всегда, попросила меня привезти ей воды из Саровских
источников. "Если сподобитесь побывать у Преподобного", - сказала она мне.
Эти последние слова глубоко запали в мое сердце и помогли мне правильнее
подойти к предстоящему путешествию.
----------------------------------------------
* Ксения Ивановна Гришанова (в монашестве Сусанна) (прим. ред.)
Дома я сообщила о том, что переменила свое намерение и уезжаю в
Саровскую пустынь. Папа не удивился этому, зная мою любовь к лесу и тишине,
и сказал: "Делай, как тебе приятнее". А брат, со свойственной ему чуткостью,
глубже понял цель моей поездки, пытаясь объяснить ее себе по аналогии с тем
чувством, какое он испытывал при восхождении на вершины Кавказских гор, за
линию вечных снегов, когда все земное остается далеко позади.
"Ну что ж, подымайся на свой Эльбрус", - сказал он мне. Я была очень
обрадована его сочувствием.
Мне предстояло повидать женщину по имени Поля. Она должна была дать мне
письмо в Дивеево к своей подруге, у которой я должна была остановиться. Поля
работала на одном из больших Московских заводов-новостроек и жила в
общежитии. Я отправилась ее разыскивать. Три дня я тщетно бродила по
заводу-гиганту. Поли нигде не оказалось.
Однако неожиданно для меня самой эти неудачи не только не вызвали во
мне беспокойства и досады, как это обычно бывает в подобных случаях, но,
напротив, увеличили уверенность в том, что все будет как надо и Поля
найдется, если не моими усилиями, то как бы чудом. И действительно, на
третий день, возвращаясь после бесплодных поисков Поли, я встретила между
длинными рядами кирпичных кладок двух женщин с другого завода.
Разговорившись с ними по дороге к трамваю и рассказав о своей неудаче, я
неожиданно обнаружила, что они знают Полю и даже живут с ней в одном
общежитии. Оказалось, что мне неправильно указали завод.
Когда я вернулась домой, мне сказали, что в мое отсутствие присылали
сообщить мне о происшедшей ошибке. Теперь я совсем не имела основания
сетовать на потерянные три дня и лишь могла благодарить Бога за это
происшествие.
В тот вечер было уже поздно идти к Поле, и я отправилась к ней на
следующий день. В общежитии все знали "тетю Полю" и любили ее. Навстречу мне
вышла молодая женщина, сильная и энергичная, и, по-видимому, веселая и
общительная.
Она повела меня в свою комнату. Я передала ей записку, которую мне дали
у батюшки. Ничего не расспрашивая, она тут же написала короткое письмецо
Насте и передала его мне. Она просила передать Насте привет и сказала, что
вчера я бы ее не застала, так как она уезжала к своей игуменье. Разговор об
игуменье так не гармонировал с окружающей обстановкой, да и сама Поля ничем
не напоминала монахиню. Но в ее поведении было столько искренности и
простоты, что всякая мысль о конфликтности или маскировке тотчас исчезла. Мы
расстались так, как будто давно знали друг друга, и когда я возвращалась,
самый завод с его цехами и общежитием казался мне менее чужим.
Все, что относилось к моей поездке в Саров, каждая деталь, каждое
мелкое происшествие казались мне тогда, да и теперь, при воспоминании о них,
кажутся мне исполненными особенного, глубинного смысла, который всегда
присутствует, но который мы, погружаясь в суету, редко сознаем в
незначительных, по-видимому, событиях мимотекущей жизни.
Посадка на арзамасский поезд была трудной. Брат, который обещал
проводить меня на вокзал, не успел вовремя приехать, и почти в момент отхода
поезда я увидела в окно вагона папу.
Второй раз за всю жизнь мы внутренне встретились с папой. Первый раз
это было в скиту Оптиной пустыни (тогда уже дом отдыха) в тихий летний
вечер, наполненный ароматом цветов, когда старик-сторож тихим голосом
говорил что-то о втором пришествии. И в третий раз за два месяца до папиной
смерти, в Николин день, когда папа лежал без чувств, в чужой квартире, а я
возле него читала акафист святителю Николаю. Когда я кончила читать, он
очнулся и на мои слова "Мне тебя святитель Николай подарил", ответил такой
ясной улыбкой, что я поняла: слова о. Серафима "Перед смертью ему все
откроется" исполнились.
Маруся простилась со мной через окно, и я почувствовала, что вся душа
ее стремится в Саров вместе со мной.
Поезд отошел. Я ехала одна в незнакомый мне, прежде столь много
посещаемый, а теперь почти покинутый край, к преподобному Серафиму за живой
водой для всех, кого я люблю...
В разоренном Сарове
На рассвете я приехала в Арзамас и пошла искать способ переправиться в
Дивеево. Мне было дано указание спрашивать окружающих не о Дивееве (чтобы не
возбудить никаких расспросов и подозрений), но называть другую, близлежащую
деревню (не помню сейчас ее название).
Оказалось, что автобус, о котором мне говорили, ходит не каждый день, и
никто не мог объяснить мне, как добраться до цели моего путешествия. Так я
провела в Арзамасе несколько часов в тщетных поисках транспорта, внутренне
уверенная, что все и на этот раз устроится само собой.
Было уже довольно
...Поділитися у соцмережах
