Жанр: Религия
Диалоги
...ать второе и выберу все-таки первое, как ты тогда будешь убеждать
меня в истинности твоей веры?
Духовник. Тогда я не буду убеждать тебя, вот и все.
Неизвестный. Почему?
Духовник. Один великий человек сказал, что абсолютная истина и
абсолютная нелепость одинаково не требуют доказательств.
Неизвестный. Как не требуют? Выводы, к которым ты пришел в своих
рассуждениях, ужасны. Но нельзя заставить себя веровать из страха перед
неизбежностью принять их. Твои рассуждения могут привести человека к такому
безнадежному решению: ничего, кроме материи, не существует. Я в этом
убежден. Из этого следует, что человек автомат, добра и зла не существует и
жизнь человеческая не имеет никакого смысла. Это ужасно. Но пусть так. Если
эти выводы, неизбежны, я принимаю и эти выводы. Что можешь сказать ты такому
человеку в защиту веры? Чем опровергнешь его неверие? Неужели, по-твоему, с
таким человеком просто не стоит разговаривать?
Духовник. Нет, ты не понял меня. В конечном итоге вера и неверие
логически одинаково недоказуемы. Что может сделать логика? Она может вскрыть
ложь основной посылки, показав, к каким нелепым выводам эта ложная посылка
приводит. Но если человек лучше готов принять явно нелепые выводы, чем
отказаться от этой посылки, — тут логика бессильна. Такому человеку можно
помочь иным путем. Ему не надо доказывать, а надо раскрыть положительноеДИАЛОГ ВТОРОЙ
О БОГЕ
Неизвестный. Да, ты прав, какой вопрос ни возьми, непременно придешь к
вопросу о Боге. Поэтому позволь выложить перед тобою все, что делает меня
неверующим. Может быть, многое здесь не будет иметь прямого отношения к делу
и заставит нас отклониться в сторону. Но иначе я говорить не умею.
Духовник. Говори, не думая о форме, я постараюсь понять тебя.
Неизвестный. Во-первых, я заранее должен тебе сказать, что все
схоластические доказательства бытия Божия — кажется, их семь штук — мне
известны. Не трудись, пожалуйста, вновь перебирать их. Я думаю, что никого
они еще не сделали верующими и менее всего тех, кто их сочинял.
Духовник. Не беспокойся. В вопросе о Боге я меньше буду пользоваться
логическим методом, чем в вопросе о бессмертии.
Неизвестный. Значит, ты хочешь не доказывать, а показывать истину?
Духовник. Да.
Неизвестный. Постараюсь добросовестно рассмотреть ее. До сих пор я
ничего не видел в учении о Боге, кроме фантастической сказки, в которую к
тому же давно никто не верит. Когда я встречал образованных людей, живущих,
между прочим, совершенно так же, как и все неверующие люди, и говорящих о
своей вере, — я невольно думал: неужели они не притворяются? Неужели
серьезно можно верить во все эти басни?
Духовник. Признание безусловной искренности друг друга — необходимое
условие нашего разговора.
Неизвестный. Да, да, конечно. Я привел эту мысль только для
иллюстрации, насколько трудно мне допустить возможность веры. Итак, с чего
же начать? Начну с второстепенного. Вот ты православный священник и убежден,
что знаешь истину. По твоей истине Бог троичен в лицах и един по существу.
Ты веруешь в этого Бога и всякую другую веру считаешь заблуждением. Если бы
я от тебя пошел бы к мулле, он стал бы говорить мне о своем едином Аллахе и
тоже утверждал бы, что знает истину и твоего троичного Бога считал бы ложью,
совершенно не соответствующей учению Магомета. Потом я пошел бы к буддисту.
Он мне стал бы рассказывать легенды о Будде. И утверждал бы, что он только
один знает истину. Я пришел бы к язычнику. Он назвал бы мне несколько
десятков своих богов и тоже утверждал бы, что он только один знает истину.
Это множество всевозможных религий, часто исключающих друг друга и всегда
утверждающих, что истина только у них, прежде всего заставляет усомниться,
что в какой бы ни было из них есть истина. Логика в вопросах веры бессильна,
а субъективная уверенность, очевидно, недостаточна. Ведь все представители
этих различных религий имеют одинаковую субъективную уверенность и тем не
менее только свою истину считают настоящей. Другими словами, только за
своими субъективными состояниями они признают объективное значение.
Духовник. Твое мнение подобно тому, как если бы кто усомнился в
истинности научного знания только потому, что по каждому научному вопросу
десятки ученых высказывают различные взгляды. Ясно, что прав кто-то один. И
для тебя научной истиной будет, что соответствует твоему пониманию этой
истины. Возьми хотя бы вопрос о происхождении видов. Разве достигнуто здесь
полное единомыслие? До сих пор многие совершенно опровергают теорию Дарвина.
Многие возвращаются к Ламарку. Есть и неоламаркисты и неодарвинисты. До сих
пор еще в науке идут споры по этому основному вопросу биологии. Однако ты не
говоришь: "Биология не знает истины, потому что разные ученые разное считают
истиной".
Неизвестный. Да, но в науке есть вопросы, решенные одинаково всеми.
Духовник. Есть они и в религии. Все религии признают бытие Божие. Все
признают Бога первопричиной всего сущего. Все признают реальную связь
божественной силы с человеком. Все признают, что Бог требует исполнения
нравственного закона, все признают кроме видимого невидимый мир, все
признают загробную жизнь. Поэтому одна религия исключает другую не
безусловно. В каждой религии есть доля истины. Но полнота ее заключается
действительно в одной, в христианской, поскольку она раскрыта и сохраняется
в Православной Церкви.
Неизвестный. Вот видишь, опять новое подразделение: поскольку она
раскрыта и сохраняется в Православной Церкви. А католики? Протестанты?
Англиканцы? Кальвинисты? А множество всевозможных сект? Менонниты, баптисты,
квакеры, молокане, духоборы, хлысты и другие — ведь все они только себя
считают настоящими христианами, и Православие кажется им грубым искажением
Евангелия. Как же быть? Кому же из вас верить?
Духовник. Сколько бы ни было разногласий, истина от этого не перестает
быть истиной. Ты это понимаешь в отношении науки. Пойми и в отношении
религии. Частичную правду многие по разным причинам признают за полную
истину, но полная истина существует, и когда ты ее увидишь, то сразу
узнаешь.
Неизвестный. Почему не узнают все?
Духовник. В громадном большинстве случаев по неведению, потому что им
не известно учение Православной Церкви. А если известно и все же не видят
истины, то причина коренится в нравственной области. Религия не наука.
Нравственное состояние человека — необходимое условие для познания
религиозных истин.
Неизвестный. Значит, по-твоему, полноту истины не видят в Православии,
благодаря своему греху?
Духовник. Да. Гордость, эгоизм, страсти делают человека настолько
невосприимчивым к чувствованию истины, что, и видя, ее не узнают. Таковыми
бывают, главным образом, родоначальники заблуждений и первые их приверженцы.
А дальше заблуждение продолжает действовать из поколения в поколение, потому
что в этом заблуждении воспитываются и вырастают и настоящей истины даже не
стараются узнать.
Неизвестный. Это, во всяком случае, остроумно. Если твоя истина меня не
убедит, ты всегда можешь сказать: сам виноват — поменьше бы грешил.
Духовник. Да, совершенно верно, и могу так сказать, и скажу. Потому что
совершенно убежден в том, что знать по-настоящему учение Православной Церкви
и не чувствовать его истинность можно только при каком-то нравственном
помрачении.
Неизвестный. Пусть так. Ведь, в конце концов, мне важно не то, как ты
будешь оценивать мое нравственное состояние, а то, как ты оправдаешь свою
веру. Выслушай меня дальше. Все сомнения мои о невидимой душе еще в большей
степени касаются невидимого Бога. И понятно. Ведь, когда речь шла о душе,
перед нами было все же какое-то несомненное бытие — "человеческая личность",
и вопрос был лишь о ее составе. Здесь же мы говорим о чем-то совершенно
фантастическом. О каком-то несуществующем "лице", которое создало наше
собственное воображение, и делаем вид, что речь идет о чем-то действительно
существующем. И что всего замечательнее, что этот выдуманный нами Бог, как
нарочно, снабжен нами самыми нелепыми свойствами. Это, вероятно, для того,
чтобы не так легко было обнаружить его фантастичность. Ведь, если бы в Боге
все было понятно — сразу было бы ясно, что его нет. Что же такое, по вашему
учению. Бог? По-видимому, это какая-то личность. Во всяком случае, верующие
награждают своего Бога всякими свойствами человеческой личности. Он имеет
разум, волю, чувства, гневается, любит и т.п. Но эта личность в то же время
обладает и такими свойствами, которые прямо противоположны понятию личности.
Бог не только всемогущ и всеведущ. Он не имеет никаких границ, всегда был и
везде присутствует. Как, спрашивается, совместить представление о личности с
понятиями "вездесущий" и "безграничный"? Под словом личность мы всегда
мыслим нечто, имеющее предел, "отделяющий" то, что не составляет личность,
от того, что ее составляет. Как личность может быть везде? Тогда, значит,
все и есть эта личность, и вне этой личности, очевидно, ничего нет. Правда,
видя явную нелепость всех этих определений, верующие люди спешат прибавить,
что Он еще и непостижим. Но такая поправка не спасает положения. Нельзя же в
самом деле наговорить кучу нелепостей и потом оправдывать их непостижимостью
того, о ком они наговорены. Если Бог непостижим, то не лучше ли сказать
прямо: Бог есть, но я не знаю, почему в Него верую, так как постигнуть Его
невозможно. Может быть, мы на этом пока остановимся? Или говорить дальше?
Духовник. Да, я думаю на этом лучше остановиться. Прежде всего везде
будем иметь в виду относительность всех человеческих понятий в применении к
вопросам веры. Вот ты говоришь: "личность". А можешь ли ты, отделив понятие
"личности" от понятия "тела", с достаточным основанием говорить о ее
"границах"? Ты здесь опять навязываешь "пространственность", столь
необходимую для твоих восприятии материального мира и совершенно чуждую
бытию духовному. Те свойства, о которых ты сказал, — ум, воля, чувство — они
сами не занимают никакого пространства, и потому, когда ты говоришь о
непримиримых противоречиях божественных свойств с определением Его как
личности, ты мнимые противоречия усматриваешь здесь потому, что видишь перед
собой "личность" материальную и прикладываешь к ней понятие не материального
порядка. Но, если бы ты допустил личность без материальной основы, оставив
за ней лишь разум, волю и чувство, — ты сразу перешел бы в совершенно иную,
"непространственную плоскость" и перестал бы смущаться этими кажущимися
противоречиями. Ты должен был бы признать, что Бог и душа одинаково
беспространственны и что разница личности Бога и личности человека не в том,
что человек занимает "мало" места, а Бог присутствует "везде", то есть
занимает "много места", а в том, что неведомое бытие одного относительно, а
другого абсолютно. Перечисляя эти абсолютные свойства в земных понятиях, мы
в то же время мыслим, что они касаются того, чему эти земные понятия будут
соответствовать там, в совершенно иных условиях бытия. Но что-то
соответствует и там нашему пространству. Это "что-то" у Бога является в
абсолютной полноте, а у человеческой души лишь относительно и потому
ограниченно. Поэтому мы и утверждаем, имея в виду абсолютность этого
свойства, соответствующего пространственности, что Бог вездесущ.
Неизвестный. Меня до известной степени удовлетворяют твои объяснения.
Но я не понимаю, почему вы говорите о непостижимости Божества.
Духовник. О непостижимости говорим потому, что знать о некоторых
свойствах Божиих, которые Сам же Господь открыл о Себе людям, — это еще не
значит постигнуть ограниченным человеческим сознанием все безграничноеДИАЛОГ ТРЕТИЙ
ОБ ИСКУПЛЕНИИ
Неизвестный. На этот раз я не собираюсь задавать тебе вопросы. В
предыдущих разговорах я доказывал истинность своего неверия и хотел узнать,
что стоит у тебя за твоей верой. Но Искупление? Ведь это значит учение о
Троице, о воплощении Сына Божиего, о Божией Матери, О Голгофе, о
Воскресении... О чем тут спрашивать? Все это мне кажется до такой степени
нелепым, такой ясной "мифологией", что просто не о чем разговаривать. Все
равно, как если бы речь шла о рождении Венеры или о каком-нибудь прикованном
Прометее. Сомнения могут быть в отношении чего-то такого, в чем есть хоть
самая ничтожная доля вероятности. Но когда говорится о заведомо нелепом
вздоре, какие тут могут быть сомнения и вопросы?
Духовник. Почему же ты хочешь меня слушать?
Неизвестный. Я должен признать, что ты заставил меня по-новому
относиться к возможности веры. И если, как ты сказал в нашем разговоре о
Боге, учение об Искуплении — необходимое завершение всего, что ты говорил о
грехе, страдании и смерти, — как же мне не поинтересоваться, что ты скажешь
об этом. Если хочешь, просто умственное любопытство.
Духовник. Прекрасно. Твое любопытство непраздное. За ним стоит
инстинктивное стремление к познанию Истины.
Неизвестный. Ты все истолковываешь в свою пользу. Но могу тебя уверить,
что я даже представить себе не могу, чтобы я когда-нибудь стал считать
истиной то, о чем ты хочешь говорить со мной.
Духовник. Я сказал, инстинктивное стремление к Истине, а не
сознательное стремление.
Неизвестный. Ну, о том, что вне моего сознания, я пока еще говорить не
научился. Итак, я слушаю.
Духовник. Сейчас мы будем говорить с тобой о величайших тайнах, которые
открыл человеку Бог, и о событиях, которые совершались в здешнем мире, но по
законам совершенно иного, невещественного бытия, и потому должны быть
приняты верой. Под этим мы разумеем не простое доверие к чужим словам,
признание чего-либо действительно существующим без всяких доказательств, "на
слово", а то высшее познание, более совершенное, чем познание только одним
умом, то всеобъемлющее чувствование Истины, которое делает эти непостижимые
для разума Тайны самыми непреложными и самыми несомненными истинами, какими
не могли бы сделать их никакие логические доказательства. Тебе случалось,
конечно, не раз переживать нечто подобное в окружающей тебя жизни. Вот ты
слушаешь почти незнакомого тебе человека. Все, что говорит он, вполне
вероятно. Но ты безотчетно, и не умом, а всем существом своим чувствуешь,
что он лжет. И наоборот, ты слушаешь другого, так же почти неизвестного
тебе, и то же непосредственное чувство заставляет тебя верить каждому его
слову. И когда у тебя является такое чувство доверия, совершенно ненужными
кажутся доказательства правдивости одного и лживости другого. К чему
доказательства, когда ты веришь? Все самые убедительные доказательства могут
дать меньше, чем та уверенность, которая у тебя есть. Нечто подобное, но
гораздо более совершенное и всеобъемлющее нужно сказать и о вере в
религиозном смысле. Вот ты сказал: говорить об Искуплении — значит говорить
о Троице, о Боговоплощении, о Божией Матери, о Голгофе, Воскресении... Да,
это так. Но какие здесь доказательства? Бог открывает человеку то, что выше
всякого разумения, а мы будем требовать от ничтожного человеческого разума,
чтобы он доказал нам истинность того, что открыл человеку о Себе Бог?
Нет, будем лучше с благоговением и страхом внимать Божественному
откровению.
Неизвестный. Ты, кажется, забываешь, что говоришь с неверующим
человеком?
Духовник. Нет, помню прекрасно. Но я говорю с человеком, не потерявшим
способность почувствовать истину, то есть поверить ей, когда он ее увидит.
Неизвестный. Я спрошу тебя, как Пилат: что есть Истина? И думаю, что
вопрос мой так же останется без ответа.
Духовник. Вопрос Пилата был оставлен без ответа потому, что перед ним
была та Истина, о которой он спрашивал. И если он не хотел ее — всякий
ответ, то есть доказательства ее были бы излишни. И твой вопрос будет
оставлен без ответа в том же смысле. Я тебе свидетельствую об Истине. И если
ты спросишь, где она, докажи мне ее — этот твой вопрос, несомненно,
останется без ответа.
Неизвестный. Хорошо. Я согласен. Не доказывай, а показывай свою истину.
В конце концов, не все ли равно, каким путем я ее узнаю.
Духовник. То, что мы знаем о Боге, человек сам не мог бы узнать
никогда. И в то же время знание это совершенно необходимо для того, чтобы
человек мог жить в Боге, сознательно идти дорогой богосовершенства.
Человеческое сознание могло бы прийти к мысли о бытии Божием. Но о сущности
Божества он сам ничего бы не мог узнать ни из окружающей жизни, ни из
смутных очертаний своего богоподобного образа. Он в этом получил бы лишь
основание для более или менее близких к Истине фантастических грез. Таковы
все религии, кроме христианской, в которых естественное откровение, данное в
самом существе человеческой души и в окружающей природе, смешивается с
поэтической и философской фантазией. Только Сам Бог мог сказать о Себе
людям: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог . Оно
было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало
быть, что начало быть" (Ин. 1, 1-3).
Только Бог мог сказать людям: "Когда же приидет Утешитель, Которого Я
пошлю вам от Отца, Дух Истины, Который от Отца исходит, Он будет
свидетельствовать о Мне" ДИАЛОГ ЧЕТВЕРТЫЙ
О ЦЕРКВИ
Неизвестный. Ты хочешь говорить со мною о Церкви. Но знаешь ли ты,
почему меня смутили так твои слова о невозможности без Церкви настоящей
веры, нравственной жизни и Богообщения?
Духовник. Может быть, и знаю. Но лучше скажи об этом сам.
Неизвестный. После трех разговоров с тобой нельзя сказать, что я стал
верующим человеком. Но мне показалось, что я почти подошел к этому. Во
всяком случае я почувствовал, что мой внутренний мир и сложность окружающей
жизни больше "сродни" религиозным "фантазиям", чем очень простому, но ничего
не объясняющему прежнему моему мировоззрению. И вдруг ты произносишь
неожиданное слово "Церковь!.." И произносишь, .не оправдывая так или иначе
человеческие слабости, не в целях защиты своей веры, которая остается
истинной, несмотря на существование Церкви, а в самом положительном смысле,
указывая в деле веры ее первенствующее значение. Я был совершенно ошеломлен
твоими словами.
Духовник. Я знал, что это будет так.
Неизвестный. Знал? Значит, ты понимаешь, что в твоих словах есть нечто
несообразное?
Духовник. Нет, не потому. Я знал, что ты думаешь о Церкви то же, что
думает большинство неверующих людей. Но говори дальше. Я тебя слушаю.
Неизвестный. В отношении Истин веры у меня были сомнения. В отношении
Церкви сомнений нет. Здесь нечто совсем другое. В вопросе о Церкви нет
ничего "непостижимого", и с этой стороны не может быть никаких затруднений
для разума. Но зато есть и сомнения и затруднения совсем другого порядка.
Ведь я немножко знаком с историей. Вот в этих знаниях и заключается
трудность.
Духовник. Что же именно в твоих знаниях истории тебя смущает?
Неизвестный. Чисто земной характер развития Церкви. Церковь — это
человеческая организация, ставящая себе при этом далеко не исключительно
религиозные цели и отразившая на себе все человеческие слабости и грехи. В
жизни Церкви все изменения так легко объяснить внешними причинами, что
решительно невозможно разыскать в ней что-либо "сверхъестественное"! Даже
такие события, как торжество христианской веры над языческой, или победа
арианства над православием, а потом православия над арианством, или в
новейшей истории, положим, отделение англиканской Церкви от католической и
прочее, и прочее — словом, каждый шаг церковной жизни обусловлен
политическими, экономическими и всевозможными иными, чисто внешними
причинами, как и всякие вообще исторические явления. Какое же все это может
иметь отношение к вере, нравственному совершенствованию или богообщению?
Почему такая организация необходима для "сверхъестественных" и внутренних
задач, о которых говоришь ты?
Духовник. Ты кончил?
Неизвестный. Нет. Это лишь главное. Но есть еще весьма важное само по
себе и косвенно подтверждающее справедливость этого главного. Вы называете
Церковь единою, Святою, Соборною и Апостольскою. Разве это не нелепость?
Ведь церковь не имеет ни одного из этих свойств! Где эта ваша "единая
Церковь", когда всем известно существование, по крайней мере, четырех
больших Церквей — православной, католической, лютеранской и англиканской.
Несколько малых — григорианство, кальвинизм, гусизм и бесконечное количество
"сект" — также считающих себя "единой" истинной церковью. Святая? Это еще
нелепее! О какой "святости" Церкви можно говорить, хоть сколько-нибудь зная
ее историю и особенно современное состояние. Сколько насилия, лжи, обмана и
прямых преступлений совершалось и совершается Церковью. Где же ее святость?
Как можно произносить это слово без насмешки и над святостью, и над
Церковью. Соборная? Опять неправда. Может быть, когда-нибудь, почти в
доисторические времена, и значили что-нибудь ее "Соборы", но, начиная с так
называемой "великой эпохи" Вселенских соборов, до наших дней, Церковь --не
что иное, как прислужница мирской власти и орудие тех или иных ее совершенно
земных целей. Апостольская? Сомнительно. Но, пожалуй, об этом говорить не
будем: внешняя преемственнность от Апостолов, даже если бы она была, не
представляется мне существенной. И вот, зная совершенно земной,
"причино-обусловленный" характер истории Церкви, видя, что нет в ней ни
одного из тех свойств, о которых говорят верующие люди, — ни единства, ни
святости, ни соборности — я все же должен верить, что Церковь — это все в
деле религиозной жизни. Я с полным недоумением стою перед твоими словами. И
то, что начинало казаться мне почти истиной, — снова отодвинулось куда-то
далеко и покрылось туманом. Уж лучше непостижимость, с ней можно
примириться, чем "ясность", которую надо "не замечать".
Духовник. Ты говоришь, что в вопросе о Церкви нет ничего непостижимого,
нет никаких затруднений для разума. Здесь и заключается основное твое
заблуждение. Учение о Церкви и таинственно, и непостижимо. И слова твои
свидетельствуют лишь о том, что ты не знаешь этого учения. То, что ты
считаешь действительным затруднением для себя, все, что ты говоришь об
истории Церкви и отсутствии в ней тех или иных свойств, которые указаны в
Символе Веры, — все это также основано на твоем незнании учения о Церкви.
Поэтому и мой ответ будет не тот, которого ты ждешь. Прежде чем говорить об
исторической жизни Церкви или о ее единстве, святости и соборности, я
постараюсь раскрыть перед тобою — поскольку это возможно — самое тайну
учения о Церкви. И здесь, как при рассмотрении всех истин веры, ты должен
приготовиться услышать многое, непостижимое для разума.
Неизвестный. Я слушаю тебя с особым вниманием. Мне не понятно, что
можно сказать о Церкви, кроме того, что известно о ней всем.
Духовник. Кому "всем"? Неверующим людям? Им очень много можно сказать
нового, потому что они о Церкви не знают ничего. А для верующих — я и не
скажу ничего нового, потому что буду говорить не о своем каком-то учении, а
о церковном учении, которое раскрыто в Божественном откровении и которое
содержится в Церкви как ее совершенное самопознание.
Неизвестный. Неужели и здесь всему причиной это странное и тоже в своем
роде непостижимое ослепление неверующих людей?
Духовник. Несомненно: они, имея очи, не видят, и имея уши, не слышат.
Неизвестный. Может быть, это и так.
Духовник. Внутренняя сущность Церкви так же непостижима для
человеческого разума, как тайна Пресвятой Троицы, подобием которой она
является.
Неизвестный. Не понимаю. Какое же отношение организация верующих, хотя
бы и с самыми возвышенными целями, может иметь к вопросу о сущности
Божества?
Духовник. Церковь по своей сущности — вовсе не организация, а организм
— живой и цельный. Ее совершенное внутреннее единство при отдельности
составных частей — такая же непостижимая тайна, как всякая множественность,
воспринимаемая разумом при абсолютном единстве, воспринимаемом верою.
Неизвестный. Объясни мне это подробнее.
Духовник. Ты видел уже, как поверхностно и внешне утверждение
ограниченного рассудка, что нелепо мыслить три Лица Пресвятой Троицы Единым
по существу Богом. Ты видел, как ничтожны посягательства разума отвергнуть
тайну воплощения Сына Божия и два естества в Нем: Божеское и единой Личности
Богочеловека. Ты видел, как премудрость веры преодолевает премудрость
разума. Теперь ты стоишь перед такой же тайной и такой же задачей: принять
единство Церкви по существу при множественности и видимой раздельности ее
членов. Это единство Церкви так же невозможно постигнуть разумом, не
утверждаясь в нем внешней формой познания — верой.
Неизвестный. Я все же не могу понять твоих сравнений. Когда ты говорил
о Троичности Единого Бога, ты говорил о том, каковы свойства Его Ипостасей,
и о том, что Троичность их таинственно совмещается с единством Божественного
существа. А здесь? Где тут тайна? О каком существе Церкви ты говоришь? Что
общего между Церковью и Пресвятой Троицей? Множественность я вижу. А где ж
...Поділитися у соцмережах
