Жанр: Религия
Вселенские соборы
... и Севир, якобы разыскиваемый полицией. В этой
отпавшей от кафолической церкви среде кипели свои внутренние богословские споры
- Севира с Юлианом. Эти разногласия, конечно, сказались при выборе преемника
Тимофею. Клир выдвигал умеренного Феодосия (севирианина), угодного и властям. A
народ и монахи, т.е. низовая масса, стояли за архидиакона Гайну, крайнего
юлианиста. Но императрица Феодора, симпатизировавшая умеренным, приказала силой
возвести Феодосия. Гайна был сослан. Но монахи и народ саботировали Феодосия.
Его церкви пустовали. Таким образом, правительство, даже мирясь с
монофизитством, не могло победить главных сил его.
B этом же 535 г. умер Константинопольский патриарх Епифаний. Феодора настояла
снять с Трапезундской кафедры для столицы постника и аскета Анфима, друга
монахов-монофизитов. Анфим признавал в Халкидонском соборе его анафемы на
Нестория и Евтиха, но не признавал главного - его ороса.
На радостях по поводу такого завоевания монофизитов в том же 535 г. Севир
осмелел и пожаловал в Константинополь. Эта двусмысленная терпимость к
"нелегальным" очень характерна для политики Юстиниана. В наши времена ее
окрестили бы "кадетской", "керенской". Севир помещен был в дворцовых зданиях.
Необыкновенна была радость монофизитов и смущение православных. Антихалкидонец
Анфим, не мыслитель, просто и быстро был зачарован мозговиком Севиром и стал его
послушным единомышленником. Севир свел Анфима с Феодосием Александрийским путем
оживленной переписки. Сложилось убежденное монофизитское ядро.
Юстиниан не мог не видеть в такой островосточной отраве опасности для мира с
Римом. Собираясь отвоевать Италию y готов, Юстиниан не мог ссориться с папой.
Мир с Римом с таким трудом только что был налажен!
Но опасность монофизитской интриги, зреющая при сознательном попустительстве
Юстиниана, не могла быть всеми терпима на Востоке. Светлая эллинская
халкидонская мысль там не умерла. Носителем и ревнителем ее, на фоне спячки
епископской массы, явился свободолюбивый человек, вошедший в иерархию из среды
светской администрации. Это был Антиохийский патриарх Ефрем. B роли местного
губернатора он укротил в Антиохии бунт партии "голубых" и стал очень популярен.
Когда в 526 г. при землетрясении погиб патриарх Евфрасий, народ избрал Ефрема.
Он был аскет и литературно полемизировал с монофизитами. Видя предательство
Халкидона на Востоке, Ефрем откровенно написал об этом новоизбранному в 535 г.
папе Агапию. Папу Агапия, как и его предшественника папу Иоанна I, политическая
зависимость от готских королей вынудила ехать в Константинополь. И он поехал
туда не по доброй воле, a как посол короля готов Теодагата. Полководец Юстиниана
Велизарий сильно потеснил на территории Италии армию Теодагата. Избегая
поражения, Теодагат и направил папу к Юстиниану для заблаговременных мирных
переговоров.
Угнетенные толерантной политикой Юстиниана, православные рады были наезду папы и
встречу Агапия с Севиром уподобляли встрече апостола Петра с Симоном Волхвом.
Папа Агапий повел себя властно и строго. Он не вступил в общение с патриархом
Анфимом, считая, что отрыв его от Трапезундской кафедры неканоничен. Но
догматический запрос Анфиму послал: признает ли Анфим во Христе две природы?
Анфим был человек тихий, не боец. Он счел для себя нужным просто отречься от
патриаршества и уйти в затвор. Его высокая покровительница Феодора предложила
Анфиму поселиться y нее во дворце, в тайной келье, где он и прожил никому
неведомый 12 лет в посте. Так совмещается аскеза с ересью монофизитства.
На место патриарха Константинопольского сам папа Агапий поставил пресвитера
Мину, строгого "халкидонца". Хотя папа и умер скоропостижно в Константинополе,
но собор утвердил его решение в присутствии представителей папы: 6 итальянских
епископов и 5 римских диаконов, в числе коих были и будущие папы Вигилий и
Пелагий.
Этот крутой поворот политики Юстиниана, все время двоившейся между двумя
ориентациями - на Запад, к папе римскому, и на Восток, к воссоединению
монофизитов, - объясняется в данный момент как мужественной твердостью папы, так
и нуждой в его поддержке Юстиниана, затеявшего войну с остготами на Западе. A
папу вдохновляли в Константинополе ревнители православия монахи-акимиты.
По формулировке римского источника - Liber pontificalis, конфликт Юстиниана с
папой заострился в таком диалоге: "Я тебя заставлю быть в согласии со мной или
пошлю тебя в ссылку", - сказал Юстиниан. "А я, - ответил Агапий, - желал
приехать к христианнейшему императору Юстиниану, и вот передо мной - Диоклетиан.
Однако твои угрозы меня не запугают".
Монахи 67 константинопольских монастырей и апокрисиарии восточных епископов,
бывшие в Константинополе, подали просьбу папе - разогнать монофизитский "штаб",
образовавшийся в столице. Папа передал эти просьбы Юстиниану, но сам был поражен
внезапной болезнью, слег и вскоре умер.
После папы Иоанна I это был уже второй случай, когда визит папы в
Константинополь закончился смертью папы. Если принять во внимание и будущие
тяжелые переживания пап в Константинополе (Вигилия и св. Мартина I), то
понятными становятся неприятные ассоциации латинян, связанные с греческой
столицей, с этим раздражающим их "псевдонимом" Рима.
Пришедшие с папой епископы и диаконы (среди них Вигилий) приняли участие в
соборе, на котором новый патриарх Мина выслушал обвинение православных монахов и
жалобы на развитие тут монофизитской интриги. Бывшего патриарха Анфима искали и
не нашли. Судили заочно и лишили как Трапезундской кафедры, так и самого
священства. Обвинения против Севира и др. были подтверждены, и император
вынужден был удалить их из столицы. Эти постановления были подтверждены
отдельным императорским указом 536 г., и Севиру с компанией пришлось удалиться.
Таким образом, Юстиниан принес в жертву соглашению 518 г. с Римом увлечение
Феодоры монофизитством. Вот почему теперь Феодора поставила себе целью найти
папу, который если бы не отрекся от Халкидона, то согласился бы затушевать,
заглушить его голос. Таков смысл ее дальнейшей политики.
Севир ушел в Египетскую пустыню и вскоре, в 538 г., скончался и был погребен в
монастыре Эннатон.
B это время Феодосий, патриарх Александрийский, должен был под давлением
"гайянистов" бросить свой кафедральный город. Но он прибыл в Константинополь в
невыгодную для себя минуту. Ему предложили признать Халкидонский собор. Феодора
надеялась, что он согласится, но все напрасно. Его отставили от кафедры и не
отпустили в Египет, a указали место жительства в 30 милях от Константинополя, в
крепости Деркос (у Черного моря). Там поместили и многих других монофизитских
монахов. Императрица заботилась, чтобы они там не страдали. Но полиция пресекла
им пути сношений и пропаганды.
B Египтеправительство после Феодосия решило попробовать поставить патриарха,
приемлющего Халкидонский собор. Кандидата на это место порекомендовал Юстиниану
апокрисиарий папы диакон Пелагий, познакомившийся с приехавшим из Тавенниси
монахом Павлом (Престором). Патриарх Мина, в присутствии римского апокрисиария и
апокрисиариев Антиохийского и Иерусалимского, поставил Павла на Александрийскую
кафедру. Павел с исключительными полномочиями и защитным окружением (чиновники,
полиция, войска) направлен был в Египет. Александрии предлагалось принять
Халкидонский собор с недавними пояснениями в эдиктах 533 и 534 гг. Епископы и
клир должны были принять эти условия или быть заменены новыми лицами. Монастыри,
в случае непринятия, должны были запираться, и монахи разгоняться. Натиск был
внезапный и грозный. Внешне как будто все покорились, даже монастырь Эннатон.
Там были члены общины Петра Иверийца - акефалы. Но это достигнутое с помощью
насилия торжество Константинополя над "фараоном" не было прочно...
A главное - Юстиниану не удалось помешать образованию монофизитской иерархии.
Полицейские пресечения для заключенных в Деркосе оказались мнимыми.
Монофизитская воля без труда обманула сонную "казенную" бдительность. Деркосские
сидельцы при милостивом надзоре Феодоры учинили дело для них "великое", a для
православной церкви печальное. Патриарх Феодосий тут, в Деркосе, тайно
рукоположил монаха Иоанна во епископа, назначив его номинально на кафедру
египетского города Ифеста. Иоанн воспитывался в духе монофизитского героизма в
"духовной крепости" ереси, созданной в городе Эннатон знаменитым вождем Петром
Иверийцем. Под предлогом болезни Иоанн прибыл в Константинополь и нашел приют y
Феодоры. И из столицы, конечно по тайному сговору с Феодосием, предпринял
секретное путешествие по Малой Азии для тайного от полиции поставления
священников монофизитам. Авантюра эта временно удалась.
Но тут "нашла коса на камень". B Антиохии митрополитствовал Ефрем, активный
борец в союзе с Римом против предателей Халкидона. Как опытный администратор, он
всякими мерами "очистил и усмирил" свой Месопотамский район. Этот Восток внешне
принял Халкидонский собор в лице всей его иерархии. Ефрем, пока он был в силе
как "комит Востока", сумел сговориться с правительством Персии о выдаче епископа
Иоанна, пробравшегося в Персию. Оттуда Иоанн подходил к византийской границе. к
нему стекались ставленники для монофизитских церквей. И он, по словам хвастливых
монофизитских историков, совершил 170 тысяч хиротоний (?!). Ефрем сговорился с
персидскими властями, и те выдали Иоанна Ефрему. Иоанн был интернирован в
Антиохийский монастырь, где вскоре, в 538 г., и скончался.
Но тайное учреждение и размножение монофизитского священства, и главным образом
епископата, настойчиво продолжалось и увенчалось успехом. И опять-таки при
легальном содействии самих Феодоры и Юстиниана.
На восточной границе византийской Сирии, на давней сироарамейской почве
сложилось маленькое уже христианизованное государство. Во главе его стояли
эмиры, по-гречески - филархи (начальники племени). B данный момент Харит V (погречески
- Арефа) был христианином-монофизитом. Он хотел иметь в своем эмирате
двух епископов. Одного - для проживающих тут христиан кесарской церкви и другого
- для себя и других монофизитов. Обращение с таким пожеланием к византийскому
правительству трудно было отвергнуть. A Феодора была этому прямо рада. Кандидата
для монофизитского епископа, естественно, предложил сам халиф Харит. Это был
монах из Теллы, уже 15 лет проживший в халифате y Харита, - некий Иаков по
прозванию Бурд'оно (транскрипция В. В. Болотова), обычно историками церкви
называемый Барадай. Это прозвище обозначало человека "бедного, одетого в
лохмотья, оборванца". Под этим маскарадом нищего Иаков Бурд'оно, титулярно
епископ Эдесский, и подвизался. Тайно переходил византийскую границу пешком, как
нищий, проходя и Малую Азию, и даже острова Эгейского моря, тайно умножая число
монофизитских священников. Из состава узников около митрополита Феодосия в
Деркосе на подмогу Иакову Бурд'оно послали помощников уже в епископском сане, с
титулами на определенные кафедры: Конона назначили епископом Тарсским, Евгения -
Селевкийским. Они пробрались в Сирию и там рукоположили епископов для
монофизитства. Эти монофизитские епископы избрали себе в возглавители со званием
патриарха Сергия, именовавшегося Черным. Скоро, через три года, он умер. В
преемники ему избран александриец по происхождению, Павел, прозвавший себя тоже
Черным. Так возникла, размножилась и увековечилась вплоть до нашего времени
сирско-монофизитская иерархия, именующая себя, по своему героическому праотцу
Иакову Бурд'оно, яковитской.
Зарождение идеи V Вселенского собора
He искушенного в богословии читателя истории вселенских соборов может смущать
специфическое разочарование и сомнение. Так все в этой истории человечески
обычно, так явно движет всем человеческая ограниченность, страстность и
греховность, что трудно найти среди всей рационально постижимой прозы место для
очевидного присутствия тут же элемента сверхъестественного, невидимо
действующего, направляющего перста Божия. Наивные схоласты богословия напрасно
думают, что можно документально точными историческими аргументами и
принудительной диалектикой как бы "припереть к стене", заставить холодного
рационалиста, и тем более озлобленного скептика, признаться, что в том или ином
моменте истории, в частности, в каком-то церковном соборе, он видит, наконец,
тот "синергизм" сил человеческих и сил божественных, который может открываться
только очам веры.
Один ученый умник с гордостью пустил в оборот свое речение, что вот он всю жизнь
сидит около микроскопов и телескопов, a "Бога нигде не заметил". Он прав.
Физическими очами ни в микроскопы, ни в телескопы Бога увидеть нельзя. B этом
смысле "Бога никтоже виде нигдеже" (Ин. 1:18). На то дан человеку другой орган.
Ему нет рационального имени. Это - "очи веры, голос сердца, озарение духа светом
Фаворским (исихия)". "Но лишь Божественный глагол до слуха чуткого коснется,
душа" человека "встрепенется, как пробудившийся орел". "Тоскует он" в суете
этого мира. "К ногам народного кумира", хотя бы и вооруженного микротелескопами,
"не клонит гордой головы". "И долго на свете" душа его "томится, желанием чудным
полна", пока в непосредственных, интуитивных и опытных соприкосновениях с
Творцом, Отцом и Господом своим, не успокаивается, как магнитная стрелка, найдя
полюс. Тогда открывшийся высшему сверхгносеологическому созерцанию - "оку веры"
- "свет разума", или "Свет Присносущный" самого присутствия Божия, объективно
воссияющий "в глубинах сердца" - жизненно, фактически, на опыте снимает муку
всяких антиномий теоретического разума. Ищущему, верующему и просящему духу
человеческому дается благодатное откровение всех тайн синергизма - совмещения
закономерного космического миропорядка и абсолютной Божественной свободы. A пo
образу и подобию свободы Божией живет и действует среди мира космической
необходимости и ограниченная, но тоже свободная и потому морально ответственная
воля человечества.
Так парадоксально реализуется синергизм. Непостижимая рациональному мышлению
антиномическая тайна просто предстает перед ним как данный факт бытия.
"Непостижимое уму" становится непререкаемо открытым "сердцу", пониманию верой,
ибо "верою познаем - " (Евр. 11: 3).
Позитивно исторический образ V Вселенского Константинопольского собора 553 г.
смутен, соблазнителен по своей внешней оболочке. Добросовестный историк не имеет
права этого скрывать и затушевывать. По поводу моей теории, что y каждого
вселенского собора есть своя "икона", т.е. высший, супранатуральный,
богочеловеческий лик, в котором "синергетически" совмещается немощная, грешная,
ибо страстная, человеческая сторона с вдохновением Духа Божия, открытым лишь
сердцу верующих, - один русский богослов задал мне вопрос: какую же Вы "икону"
укажете для V Вселенского собора, подразумевая всю болезненность его процедуры и
напряженно дипломатическую тактику его постановлений? Ответим на это достойное
внимания вопрошание в конце чисто исторической зарисовки хода дел на знаменитом
Юстиниановом соборе. Итак, прежде всего - история.
Халкидонский собор его счастливым оросом поставил законную плотину против
забурлившего на всем эллино-семито-коптском православном Востоке еретического
наводнения. To был пафос ложного спиритуализма - монофизитство. Но бессмертная
заслуга папы Льва Великого и римской христологии для господствующей религиозной
психики Востока была чужой, непонятной и соблазнительной. Сказалась колоссальная
стихийно-историческая перемена в духовной атмосфере восточного христианства.
Кристаллизовались итоги длительного, начиная с Македонской эпохи, перерождения
эллинизма в византинизм. Эллинство ориентализировалось - политически, расово,
культурно, духовно, религиозно-церковно-исторически. Западный центр христианства
- Рим переживал параллельно аналогичный синкретический процесс. Но его задача
оказывалась неизмеримо легче для христианского, церковного сознания. Старые
варвары, покорные Риму, и новые волны их, занесенные переселением народов, не
таили в себе какой-либо значительной религиозной идеи. Риму легко было самому
хранить ортодоксию церковного предания при его римском позитивизме, чуждом
метафизических фантазий. Римское сеяние на ниве западных варваров не родило
чертополоха. Если и было засорение в виде вандальского и вестготского арианства,
то это была сорная трава и зараза, захваченная на перепутье от того же
восточного христианства. Высшему управляющему центру Востока - Византии в этом
великом процессе общего и христианского синкретизма пришлось разрешать задачу
неизмеримо более трудную, чем Риму. Восток одарен религиозным гением. Эллинство
одарено гением метафизическим. Вершины двух родственных устремлений - Афины и
Иерусалим не могли не создать в синкретическом переживании религиозных проблем
неких искусительных вихрей и даже темных духовных смерчей. Таков естественноисторический
фон, на котором суждено было Великой Византии усвоить и осмыслить,
в конгениальных формах мысли и благочестия, великое наследие Божественного
Откровения.
Нежданно-негаданно пришла эта священная "зараза" под гордые портики Афин из
маленького Иерусалима, точнее, от полуномадов Вифлеема и Назарета. И... окаменели
в столбняке вечной смерти непревзойденные по красоте мраморы Парфенона, лики
резца Фидия и Праксителя. Дух жизни безвозвратно покинул их. A сердца бывших
поклонников этой бесспорной, но отныне навсегда мертвой красоты загорелись
очарованием новой, высшей, духовной, небесной красоты, красоты инобытия. Но,
поднявшись в сферы инобытия, эллинские сердца и умы, естественно, внесли туда
запросы своей утонченной диалектики и метафизики. Начался процесс освоения с
иррациональной мистикой "Благой Вести" об искуплении, спасении и обожении. И -
процесс усвоения ее в интерпретации изощренной эллинской философии. И если бы
это новое обогащение классической греко-римской души откровением Палестины
развивалось и протекало в рамках только старого Средиземноморского бассейна, то,
вероятно, не было бы тех глубоких духовных заболеваний, тех мук преодоления
неизбывных ересей, которыми отмечено первое тысячелетие церкви, и собственно
церкви Восточной. Но в недрах культурно-имперского эллинизма, ставшего во всем
своем вселенском охвате месторазвитием христианской церкви, кроме ведущей
эллинской расы оказались инородцы, одаренные особой, восточной энергией
религиозного горения: кушиты, семиты, арийцы, копты, арабы, сирийцы, персы. Им
классическая греко-римская ортодоксия казалась очень холодной, ее гармоничность
(Халкидон) - пресной. Их тянули к себе трагические диссонансы дуализма и
спиритуализма. В этом корень заразы монофизитства, так долго волновавшей и всю
христианскую вселенскую церковь, и особенно мучительно и изнурительно - ее
восточную, греческую половину. Последняя растрачивала много сил на борьбу с этой
расовой еретичностью своих инородческих чад, a за ними и своих собственных
сынов. По временам казалось, что с такими усилиями достигавшиеся директивы
редких вселенских соборов останутся мертвой буквой, "клочком бумаги", не одолеют
стихийного господства еретических вкусов народных масс. Но... как из вод потопа,
церковь вновь и вновь выходила победительницей. Однако какой ценой! Ценой
внешнего умаления, ценой потери обширных восточных областей и целых народов.
Поэтому не надо себе строить иллюзий, будто после достигнутого на одном
вселенском соборе вероопределения, церковь жила до другого собора, собираемого
против новой ереси, в относительном покое и догматическом здоровье. От собора до
собора десятилетиями и столетиями тянутся не просто споры на те же темы, о тех
же вопросах, но и церковные и политические конфликты, волнения, потрясения и
расколы. Ими наполнено и все время между IV Вселенским Халкидонским собором 451
г. и Юстиниановым Константинопольским собором 553 г., V Вселенским.
Монофизитские историки датируют пятым годом Юстиниана (531 г.) изменение его
политики в сторону для них благоприятную благодаря влиянию Феодоры. Монахи,
изгнанные за ересь из монастырей (особенно из Амиды и Эдессы), получили
дозволение вернуться к себе. Часть их по собственной инициативе стянулась к
монахолюбивому Константинополю, a часть пристала в качестве свиты к восьми
изгнанным епископам, вызванным теперь Юстинианом в столицу для уговоров. Этих
так называемых месопотамцев собралось в Константинополь целых полтысячи. И уже
совсем не случайно, a планомерно это множество нашло себе гостеприимный приют
рядом с императорским дворцом, в так называемых Палатах Гормизда. Августейшая
покровительница не желала делать вызова общественному мнению. Монофизитствующим
гостям запрещено было свободно бродить по городу, но внутри дворца они получили
полную свободу священнослужения и уставной жизни. Распространялась молва об их
аскетических подвигах, a царица внимательно выслушивала их духовнические советы.
B такой, полной двусмысленности, атмосфере, утвердившийся на троне Юстиниан
безотлагательно приступил к опытам своей унионистской, в церковных и
политических целях, программы. Он организовал во дворце Гормизда серию очень
обходительных и ласковых по отношению к еретикам богословских диспутов с ними.
Но общий результат их был количественно ничтожен, ибо массы не тронулись. Однако
Юстиниан, как юрист и истый государственник, был носителем остро сознаваемой
ответственности за судьбы Ромейской империи и вселенской церкви. Он искренно
сознавал себя обязанным по долгу православного василевса искать все новых и
новых компромиссов с антихалкидонским богословием.
Уже задолго до Юстиниана византийское правительство признавало свое бессилие
удерживать в строгом бескомпромиссном православии обширные тогда восточные
патриархаты - Александрийский, Иерусалимский, Антиохийский. Теперь под углом
зрения Феодоры и Юстиниана верховная власть империи обязана была идти на
максимальные соглашения. По пословице "желание есть отец мысли" и в своем
искреннем богословском мышлении Юстиниан сам стал на наклонную плоскость -
вплоть до своего предсмертного соблазна на крайнюю форму монофизитства. B
течение двух десятилетий царская чета упорно и небезуспешно занималась
вмешательством в местную борьбу церковных партий и проведением на кафедры
патриархов угодных ей возглавителей из умеренно монофизитствующих богословов. И
хотя правительство официально запрещало создание и умножение монофизитского
епископата, но его двусмысленная, компромиссная политика не только не помешала
иерархической организации монофизитства подпольными и нелегальными путями, но
при прямом содействии Феодоры искусственно размножила монофизитские хиротонии и
прямо создала и укрепила историческое существование монофизитских церквей вплоть
до наших дней.
Как мы уже говорили выше, приезд папы Агапия в Константинополь временно сорвал
успехи монофизитствующей интриги.
Огорченная Феодора решила теперь сделать "подбор" и в замещении патриарха I
Рима, с тем чтобы гарантированно проводить свою промонофизитскую линию. Задача
очень смелая, но при абсолютной монархической власти оказавшаяся не столь
фантастической, хотя политическое обладание Римом все время захватывалось y
Византии готами. B данный момент y Феодоры был свой кандидат на папство -
апокрисиарий Вигилий.
Вигилий происходил из аристократической римской фамилии. Рукоположен в диаконы
папой Бонифацием II, по смерти которого (532 г.) стремился стать его преемником
через протекцию готского правительства. Ho, c переходом в 536 г. Рима в руки
Византийского двора, Вигилий, естественно, перенес свои расчеты на протекцию
Константинополя. B 533 г. он приезжает туда апокрисиарием от Рима. Когда в 536
г. в Константинополь прибыл папа Агапий, Вигилий уже снискал благоволение
Феодоры. A Феодора поставила ставку на него как на будущего папу, который
согласится на смягченное толкование формул Халкидона с прибавкой повторных
анафем на несториан в угоду массам Востока. Когда Агапий скончался в
Константинополе (536 г.), Вигилий с его телом поспешил вернуться в Рим в расчете
пройти теперь же на выборах в преемники Агапия. Но... опоздал, был уже избран
Сильверий, оказавший Велизарию прямую услугу при захвате Рима. Однако пришел
приказ из Константинополя - обвинить Сильверия в политической измене, убрать его
и заменить Вигилием. Тогда Велизарий и особенно жена его Антонина цинично
провели искусственный клеветнический процесс против Сильверия, и он был удален в
ссылку, a на его место поставлен Вигилий. Ценой этой неправды Вигилий стал
папой. Но на нем повисли тяжелые обязательства пред Феодорой, a потом и пред
Юстинианом. Дорогая расплата за карьеру стала завязкой не только личной драмы
Вигилия, но и болезненной драмы всего V Вселенского собора.
B эту драму внешне вплетается эпизод борьбы Юстиниана с монахами-оригенистами и
оригенизмом. Более подробная речь об этом ниже. Сейчас только нужно подчеркнуть,
что благодаря неточности учебников распространилось ошибочное мнение, будто
Ориген и его учение анафематствованы V Вселенским собором, чего на самом деле не
было. Дело оригенистов разбиралось, и осуждение Оригену вынесено местным
Константинопольским собором, который предшествовал V Вселенскому собору в том же
553 г. Положение было так остро, что Юстиниан после этого вынужден был
разгромить палестинских оригенистов военно-полицейскими мерами. Пункт второй
сводится к тому факту, что один из тайных вождей оригенизма, митрополит КесариеКаппадокийский
Феодор (Аскида), проживал длительно при дворе Юстиниана на
положении придворного епископа и приближенного советника императора по делам
церковным и богословским. Когда разгорелось с 539 г. дело об оригенизме
палестинского монашества, Юстиниан увлекся этим вопросом как богослов-любитель и
к 545 г. сам написал против оригенизма остро обвинительный трактат, закончив его
15 анафематизмами. He мобилизуя пока никаких соборных органов церкви, Юстиниан с
кесаро-папистической убежденностью сам бер
...Поділитися у соцмережах
