Жанр: Религия
Евангелие от Афрания
...ем - это дело десятое, мне же сейчас важно
просто не дать в руки дражайшему коллеге даже такого утешительного приза,
как их арест: чем плачевнее будут его дела, тем активнее он будет топить
Иуду. Самое смешное, что эти ребята, похоже, так и не успели понять, что
же произошло прямо у них на глазах; будем надеяться, что и не поймут...
- Ну что же, Нафанаил, я вижу, наш давешний "провокатор" написал в
своем доносе чистую правду; надеюсь, вы понимаете, что ваша попытка
ликвидировать Назареянина получит должное отражение и в моем рапорте, и в
представлении прокуратора?
- М_о_я_ попытка?! О чем это вы, любезный Афраний?
- О человеке с дубинкой, остановленном декурионом.
- Гм... И вы можете предъявить этого человека?
Все верно. "Серый", конечно, уже растворился в глубине сада, а
приказа о его преследовании спецназовцы не получали - не до того было.
Впрочем, нет худа без добра...
- Боюсь, что вы переутомились, любезный Афраний, и у вас начались
галлюцинации. Слишком много работаете...
- Наверное, вы правы, достопочтенный Нафанаил, и нас с декурионом
просто посетила коллективная галлюцинация; это бывает. Так значит, как я
понимаю, мы сейчас отпустим этих оборванцев на все четыре стороны?
- То есть как это отпустим? После прямого вооруженного сопротивления
властям?
- Постойте-постойте, Нафанаил. И что же вы собираетесь им
инкриминировать? Отрубление уха у призрака?
- Призрака?!
- Ну да. Мы ведь с вами, кажется, пришли к выводу, что киллер с
дубинкой мне примерещился, разве не так?
До моего хитроумного диверсанта дошло, наконец, что он малость
перемудрил.
- Черт вас раздери, трибун! Остается еще, правда, такая "мелочь", как
незаконное ношение оружия...
- Оружия? Я вижу, любезный Нафанаил, что вы тоже переутомились и тоже
страдаете галлюцинациями. Думаю, нам обоим пора в отпуск. Знаете, у меня
есть на примете отличное местечко в горах - рыбалка, охота; махнем на
пару, а?
Взгляд начальника Отдела специальных операций отразил богатую гамму
чувств, из коих преобладающим было бессильное бешенство.
- Я не блефую, Нафанаил, тем более, что ваши люди наверняка уже
обшарили место стычки. Меч пребывает там же, где и ваш киллер; давайте из
этого и будем исходить.
- Я все-таки никак не пойму, трибун, зачем вы хотите освободить этих
бандитов?
- Ну так, значит, вы вообще ничего не поняли в происходящем; какого
же черта вы тогда лезете в эту чужую кашу? Ладно, Нафанаил: карты на стол.
Я хочу получить в свои руки киллера в сером плаще, а эти "бандиты" - мой
единственный, к сожалению, товар для торговли с вами. Или "серый"
существовал - и тогда мы немедленно начнем его официальный розыск, а вы
получите возможность повесить на сектантов дело о вооруженном
сопротивлении; или весь этот эпизод - плод наших с вами галлюцинаций.
Выбирайте. И помните при этом, что у вас, вообще-то говоря, нет никаких
резонов покрывать этого самого... галлюцинацию с отрубленным ухом.
- Что вы имеете в виду, трибун?
- А то, что я успел достаточно хорошо срисовать его и готов биться об
заклад, что не помню такого среди ваших коммандос. Зато, как мне сдается,
я видел эту рожу в другом месте: в личной охране Первосвященника. - Это
был выстрел наугад, но легкая тень, вспорхнувшая со дна зрачков дражайшего
коллеги подсказала мне: прямое попадание! - Нет-нет, Нафанаил, если вы
собираетесь сказать, что у меня, плюс к галлюцинациям, начались еще и
провалы в памяти, то давайте обойдемся без этого. Ваше дело - выбирать;
время пошло.
И когда Нафанаил выбрал "галлюцинации" (а что ему еще оставалось?),
я, всем своим видом выразив крайнее неудовольствие, слегка перевел дух.
- Значит, не сторговались; ну что же, хозяин - барин. Декурион,
распорядитесь отпустить задержанных.
Ну вот, теперь все замотивировано как надо. Ученики на свободе, а
Нафанаил при этом еще и поздравляет себя с тем, что удержался на краешке
пропасти и уберег Первосвященника от грандиозного скандала. Впрочем, я
отчетливо понимал, что и это, и даже живой-здоровый Иешуа - не более чем
мелкие тактические успехи на фоне проигранной компании; одним словом -
"пустые хлопоты по дороге в казенный дом". Ибо за все то время, что наш с
Нафанаилом объединенный отряд тащился из Гефсимании, мне так и не пришло в
голову никакой спасительной для Назареянина комбинации - кроме, разве что,
такого шитого белыми нитками убожества, как "побег из под стражи". И вот,
когда перед нами уже вставали во весь рост выбеленные луной стены
Иерусалима, меня тихонько окликнули откуда-то из-за плеча: "Я здесь,
экселенц". Мы не спеша выбрались из колонны и пошли по обочине.
- Откуда ты взялся, центурион?
- Вернулся из города, дождался вашу колонну и тихонько пристроился к
ней - никто даже ухом не повел. Есть соображения, которые вам следует
выслушать до того, как арестант попадет в город.
- Ты знал, что Иешуа арестован?
- Я это предвидел.
- Предвидел... Оракул хренов... Ладно, докладывай.
- Никодим уже в Синедрионе. Я довез его до города, и сам провел через
римский караул в воротах; начальнику караула приказано немедленно забыть
об этом эпизоде. Вся наша агентура в Синедрионе приведена в полную
готовность...
- Это все хорошо, но не о том! Почему ты не эвакуировал Назареянина,
центурион? Опоздал?
В общем, все оказалось даже хуже, чем я предполагал; то есть
настолько хуже, что дальше просто некуда. Фабрицию удалось скрытно
приблизиться к Иешуа, когда тот беседовал в глубине сада с Никодимом -
ученики, на которых были возложены обязанности дозорных, тем временем
дрыхли без задних ног (меня пот прошиб, когда я представил себе, что на
месте Фабриция оказался "серый" или кто-нибудь еще из людей Нафанаила).
Назареянин же, как выяснилось, из неких религиозных соображений твердо
решил принять мученическую смерть, да не когда-нибудь, а чуть ли не
завтра. При этом он был Совершенно уверен в том, что по прошествии трех
дней воскреснет; вот тогда-то его божественная сущность и станет очевидна
всем, а проповедуемое им учение овладеет миром. Никодим же понадобился ему
из вполне прагматических соображений: необходимо, чтобы кто-нибудь
достаточно влиятельный позаботился в ближайшие дни об осиротевших
учениках, укрыв их от вполне вероятных преследований Синедриона. Фабриций
начал было излагать какую-то возвышенную тягомотину насчет "искупления
грехов человеческих", но мне было не до того.
- Почему ты не провел насильственную эвакуацию, центурион?
- Это бесполезно, экселенц. Он сейчас как мотылек, летящий на свечу;
отгони его - и он просто подлетит к ней с другой стороны. А то, что это
все совпало по времени с изменой Иуды - чистая случайность, сейчас это
совершенно ясно.
- Короче говоря, приплыли. Значит, у ключевого фигуранта поехала
крыша, он стал совершенно неуправляем, да к тому же еще и оказался
мазохистом. Правильно я тебя понял?
- Нет, экселенц. Все дело в том, что Иешуа совершенно не хочет
умирать и уж во всяком случае никакого удовольствия от грядущего он не
ожидает; в этом смысле он абсолютно нормален. Когда я, наконец, вышел из
тени и приблизился к ним со своим предупреждением, Иешуа велел нам обоим
немедленно покинуть сад, и еще раз повторил Никодиму: позаботьтесь об
учениках. Когда же я пытался уговорить его уйти с нами - ведь люди Каиафы,
убив его самого, _о_б_я_з_а_н_ы_ будут ликвидировать и учеников, просто
как свидетелей, - он явно заколебался на миг и произнес странную фразу:
"Господи! Уж не проносишь ли ты мимо меня чашу сию?" - и тут же, сразу:
"Отойди от меня, Сатана!" А потом начал буквально подталкивать нас - чтобы
мы уходили скорее и оставили его одного. Я видел его лицо в этот момент...
Одним словом, он вовсе не сумасшедший и не тупой религиозный фанатик,
которому море по колено.
- Ну так и что в результате? За каким хреном ты мне излагаешь всю эту
лирику, центурион?
- За тем самым, что это никакая не лирика, а крайне важные
оперативные соображения.
- Серьезно? Ну так и действуй в соответствии с ними - авось
что-нибудь да выйдет. А мне, извини, и без этого есть чем заняться -
например, надо за эту ночь подготовить дела к сдаче. Не забудь, что завтра
я уже буду в лучшем случае в отставке, а скорее всего - под арестом.
Сперва галилейская резидентура, теперь вот - "Рыба". Два таких провала за
полмесяца - это для кого хочешь перебор, тут мне верный трибунал. Да еще
надо посмотреть, что там к утру прояснится насчет Иуды; и если он все-таки
не перебежчик, а проспанный мною _к_р_о_т_... Ну, в общем, тогда
дожидаться этого трибунала мне нет смысла. Такие дела.
- Ну, если "Рыба" окажется провалом, тогда конечно...
- Шутить изволите, центурион?
- Напротив, экселенц, я серьезен как никогда. В этой позиции у белых
есть один ход, приводящий к победе, и я, похоже, его нашел...
Насчет победы - это, конечно, было сильно сказано. Однако по мере
того, как Фабриций излагал свой план, я вновь начал чувствовать себя
готовым к борьбе: глухая стена дала трещину, по ней в принципе можно
карабкаться наверх, ну а уж что из этого выйдет - "будем посмотреть".
Конечно, задуманная центурионом комбинация была очень сложной по технике,
а риск был просто запредельным, однако в моем положении привередничать не
приходилось. Вся надежда на то, что первосвященники сейчас тоже побывают в
нокдауне - когда Нафанаил доложит им, что вместо вожделенного трупа
имеется в наличии живой Иешуа, с которым возни не оберешься. Синедрион, в
результате всех своих маневров, получил-таки именно то, чего всеми силами
пытался избежать - открытый процесс; к тому же, по случаю Пасхи,
действовать ему придется в сильнейшем цейтноте.
- ...А теперь, экселенц - самый рискованный момент во всей
комбинации: нам придется передать арестованного в руки Синедриона.
Избежать этого невозможно, иначе они никогда не поверят в наш нейтралитет
и полную незаинтересованность в деле Назареянина. Продемонстрировать, что
во всей этой истории наше дело - сторона и тем усыпить их бдительность -
единственный шанс на спасение и для нас с вами, и для Иешуа. Однако они
могут удариться в панику, и, вместо вынесения Назареянину смертного
приговора, попросту ликвидируют его нынешней ночью "при попытке к
бегству"; в этом случае воспрепятствовать им мы не сможем. Я, правда, уже
задействовал наших агентов в Синедрионе и сориентировал Никодима, но их
возможностей явно недостаточно. А вот если наутро приговоренного к смерти
Назареянина передадут в руки прокуратора, то, считай, полдела - да нет,
три четверти дела! - сделано. Так что еще до вступления в город нам
следует передать Назареянина храмовой страже, а после этого - только
молиться всем известным богам.
- А вот в этом пункте, Фабриций, нам нежданно-негаданно повезло, - и
тут я в двух словах поведал центуриону о неудачном Гефсиманском покушении.
- Не думаю, чтобы они решились пойти на второй заход после такого
позорного прогара.
Так оно и оказалось. Во всяком случае, коллега Нафанаил, которому я
тут же и передал - под расписку - арестанта, явно перестал вообще что-либо
понимать в происходящем; что нам и требовалось. Фабриций же, провожая
взглядом удаляющийся отряд Нафанаила, вдруг небрежно _п_р_о_б_р_о_с_и_л_:
- Вообще-то план действительно крайне рискованный. Знаете что,
экселенц: назначьте-ка меня официальным руководителем этой фазы операции -
со всеми отсюда вытекающими...
- Официальный руководитель официально не существующей операции - это
неплохо придумано! Скажи мне лучше вот что, центурион: вся эта комбинация
- она ведь в действительности придумана тобой ради того, чтобы спасти
жизнь Иешуа, а затем - вывести его из операции. Или я не прав?
- Я полагаю, что означенная комбинация весьма целесообразна в плане
долгосрочных интересов Империи, - и по тому, с какой непривычной
тщательностью Фабриций взвешивал слова, я понял, что угадал.
- М-да... Хреново тебе будет работать с другим начальником тайной
службы, центурион.
- Затем и стараюсь, - буркнул тот. - Разрешите приступать?
Да, что и говорить, ночка выдалась - не соскучишься. Не прошло и
часа, как во дворе дома Каиафы, где в тот момент находился арестованный
Иешуа, бдительные слуги схватили лазутчика - одного из учеников. Хвала
Юпитеру, что поблизости случился римский патруль ("А ну, расступись! Осади
назад, кому говорят! А ты давай, двигайся поживее, а то ползешь, как вошь
по трупу... Ученик-не ученик - нам это без разницы. Органы разберутся!..")
- иначе парня наверняка линчевали бы на месте. Я же, едва получив этот
рапорт, сразу подумал, что задержанным непременно окажется Петр - и был
прав. Будучи же задержан, тот повел себя абсолютно правильно - ушел в
глухую несознанку, и это дало нам вполне законную возможность ближе к
утру, с третьими петухами, выпустить его из-под стражи - якобы "за
недостатком улик". Положительно, к этому парню стоило присмотреться как
следует.
А еще через полчаса Фабриций получил от своих агентов то самое, давно
ожидаемое и единственно спасительное для меня сообщение. Иуда покинул
Синедрион (как установила служба наружного наблюдения - безо всякого
сопровождения) после краткой беседы с Первосвященником и сотрудниками
внутренней контрразведки, завершившейся вручением ему небольшой суммы
денег, а именно - _т_р_и_д_ц_а_т_и _с_е_р_е_б_р_е_н_и_к_о_в_... Значит,
мне удалось-таки руками Нафанаила пропихнуть свою _д_е_з_у_, и Иуда теперь
сгорел дотла. Меня не слишком расстроило даже то, что ему и на этот раз
удалось обрубить хвост и раствориться в закоулках Нижнего города. Черт с
ним; непосредственной угрозы он уже не представляет, так что его поиском и
ликвидацией можно будет заняться и чуть позже, а пока есть дела поважнее.
Лишь получив это сообщение, я счел, что заслужил пару часов сна,
необходимых мне как воздух: утром предстояло объяснение с прокуратором
Иудеи, и тут следовало иметь исключительно ясную голову. Ибо верно
говорят: самая опасная драка - это драка со своими...
Должен заметить, что "своим" я могу назвать прокуратора с полным на
то основанием. Иудеи в бесчисленных доносах - и вам, проконсул, и в
метрополию - пишут о нем как о кровожадном чудовище, погрязшем в
коррупции; и то, и другое - вранье. Это все-таки третий прокуратор на моей
памяти (а службу я, если вы помните, начал еще при Валерии Грате), так что
мне есть с чем сравнивать. Что до иудеев, так им каждый следующий
прокуратор кажется хуже предыдущего - это естественно; я же могу честно
сказать, что впервые вижу на этом посту человека, озабоченного не только
восточными наслаждениями и наполнением собственных карманов.
Жил-был боевой генерал, честный, но простоватый, как мне поначалу
казалось, мужик, потом и кровью выслуживший на германской границе погоны с
зигзагами. И вот его - от большого, видать, ума - бросили на руководящую
работу в этот, как он изволил выражаться, "гребаный Чуркестан", где
местным чукчам неведомо зачем даровали все блага цивилизации - от римского
права до водопровода, а эти азиатские свиньи, ясное дело, спят и видят,
как бы им залечь обратно в канаву. Ну уж хрен им - он, Понтий Пилат,
всадник Золотое Копье, поставлен сюда насаждать цивилизацию, и насадит,
будьте покойны - хоть бы вся эта Палестина провалилась в тартарары. Одним
словом, "не умеешь - научим, не хочешь - заставим". Как легко догадаться,
первые результаты деятельности прокуратора были совершенно чудовищны -
чего стоила одна только конфискация храмовых сокровищ на нужды
строительства нового акведука, приведшая к грандиозному бунту. Тем
интереснее была стремительная эволюция бравого генерала.
Во-первых, прокуратор сохранил армейскую привычку - до принятия
окончательного решения выяснить мнение подчиненных, начиная с младшего по
званию. Во-вторых, привыкши рачительно относиться к вверенным ему личному
составу и казенному имуществу, и раз обжегшись на фронтальной атаке, он
незамедлительно перешел к правильной осаде; прогресс в его понимании
местной обстановки и тонкостей восточной политики за эти годы был просто
поразителен. Короче говоря, прокуратор продемонстрировал не просто умение
не наступать дважды на одни и те же грабли, а истинный административный
талант; достаточно сказать, что деятельность нашей службы он стал
оценивать не по количеству обезвреженных террористов, а по качеству
аналитических обзоров.
Было здесь и еще одно, достаточно забавное, привходящее
обстоятельство. Всю жизнь прокуратору исподтишка тыкали в нос пятым
пунктом, подмоченным матушкой-самниткой. В итоге он, как часто бывает,
превратился в умопомрачительного римского патриота и интересы Империи
искренне воспринимает как свои кровные. Иначе он, надо думать, никогда в
жизни не дал бы мне разрешения (пусть даже и устного, неофициального) на
проведение такой скользкой во многих отношениях операции, как "Рыба".
...Прокуратор был хмур, а пепельные рассветные тени сообщали его лицу
дополнительную мрачность. "Ты что это тут понаписал? - возгласил он сиплым
кавалерийским басом, тыкая в моем направлении листком рапорта, брезгливо
придерживаемым за уголок. - Суда и отставки ему, видите ли, захотелось! А
блевотину, которую ты тут развел, стало быть, я должен прибирать? Или,
может, Александр Македонский? Писатель хренов!.. Аналитик, мать твою...
перемать... в крестовину - в Бога - в душу..." На этом месте я мысленно
перевел дух, и, потупя очи, стал терпеливо ждать неизбежного теперь
финала: "Искупишь работой!"
- ...В общем так, трибун: забери свою писанину - с глаз моих долой;
не хрена сопли по столу размазывать - искупишь работой. А теперь давай к
делу. Что у тебя там по операции "Рыба"? Что дело - дрянь, это я уже понял
из твоей писульки; давай излагай конкретные соображения.
Итак, прокуратор нынче в ипостаси "Отец-командир", что весьма
отрадно. Ипостась, любимая, кстати, и самим прокуратором - как не
требующая особого искусства перевоплощения.
- Насколько я понимаю, трибун, от меня требуется найти способ
освободить твоего Иешуа; это будет, конечно, нелегко, но...
- Совсем напротив, игемон; вам следует утвердить тот смертный
приговор, который наверняка вынесет ему Синедрион. Важно лишь, чтобы они
не убили его сами, а передали для совершения казни в наши руки.
- Как?! Я не ослышался, трибун? Я, конечно, солдат, а не
контрразведчик и могу не понимать каких-то тонкостей твоего ремесла, но
все-таки... Этот Иешуа - ключевой агент в стратегической операции,
влияющей на судьбы Империи; ты сам мне говорил, что замены ему нет и не
предвидится. Это же... ну вроде как господствующая высота; а
господствующую высоту положено удерживать любыми средствами, не считаясь с
потерями. Так или нет?
- В принципе, да. Но все дело в том, что Иешуа нельзя так вот в лоб
назвать "моим агентом"...
- То есть как это - нельзя? - "Отец-командир" исчез, будто его и не
было никогда. А передо мною воздвигся подернутый изморозью гранитный
истукан, "Государственный чиновник третьего класса. VIII в. от осн. Рима,
неизв. автор". - Извольте объясниться, трибун. Правильно ли я вас понял,
что на протяжении двух с лишним лет вы финансировали из казенных средств
неподконтрольную вам подрывную организацию?
- Никак нет, игемон. Вся деятельность Назареянина и его секты
находилась под полным нашим контролем - и чрезвычайно эффективным. Главное
же наше достижение - то, что Назареянин до сих пор об этом контроле не
подозревает и полагает, будто он абсолютно свободен в своих словах и
поступках. Я, игемон, имел в виду лишь то, что к нему нельзя предъявлять
такие же требования, как к кадровому сотруднику разведки, прошедшему
соответствующую подготовку. Беда в том, что в последние дни Иешуа пережил
столь сильный психологический криз, что это сделало его непригодным для
дальнейшего использования в роли религиозного лидера: он вознамерился
добровольно погибнуть, приняв на себя все грехи мира - ни больше, ни
меньше. В связи с этим возник следующий план завершения операции...
Прокуратор слушал не перебивая, а когда я закончил - воззрился на
меня тяжком изумлении.
- Ты что, трибун, шутки пришел сюда шутить? Или не проспался после
вчерашнего? Чтобы покойник ожил на третьи сутки после погребения и
принялся разгуливать средь бела дня, ведя назидательные беседы - да кто же
в такую хрень может поверить? Конечно, евреи - народ темный и суеверный до
крайности, но это уж даже для них чересчур. Да и по технике эта твоя
подмена... Представь-ка себе, что Каиафе пришло в голову посетить место
казни (а ведь с этого извращенца станется!) и присмотреться к лицу
распятого. Ты соображаешь, каких масштабов скандал возникнет? Это не
говоря уже о том, что все учение этого твоего пацифиста отныне и навеки
будет скомпрометировано насмерть...
- Это предусмотрено планом, игемон, - пытался возражать я, в душе,
однако, сознавая, что он прав; тем более, что все эти соображения (а также
множество других) я сам этой ночью приводил Фабрицию. Беда в том, что
выбирать нам просто не из чего, а вот этого-то прокуратор, к сожалению,
пока не уяснил.
- А теперь послушай меня внимательно, трибун, - промолвил Пилат
ровным глуховатым голосом, и я внутренне подобрался: в _э_т_о_й_ ипостаси
прокуратор являлся нечасто, а только она и давала представление о том,
сколь опасен может быть этот человек.
- Твой хитрый замысел на самом деле просвечивает насквозь. У тебя
недавно приключился крупный провал (в Галилее, кажется, я не путаю?), и,
чтобы его прикрыть, ты нуждаешься в крупном же успехе. Фортуна, однако,
повернулась к тебе задницей: следует предательство Иуды, и ты теряешь еще
и Назареянина; правда, в последний момент удалось предотвратить его
ликвидацию - тут честь тебе и хвала. "Отмыть" живого Назареянина на самом
деле можно, но это тяжелая, кропотливая, а главное - медленная работа,
тебе же необходим _б_ы_с_т_р_ы_й_ успех. Вот тут-то в твою умную голову и
приходит идея - выдать нужду за добродетель: Иешуа, видите ли, повредился
умом и все равно ни на что больше не годен, так что это даже вроде как
хорошо, что он арестован. А мы теперь по-хитрому выведем его из игры,
устроив напоследок грандиозный спектакль - так сказать, по мотивам его
проповедей - да такой, что его секта разом процветет, даже лучше, чем при
живом лидере. Одним словом: р-р-раз - и в дамки! Правильно я говорю?
- Так вот, трибун: план твой я не одобряю, а в помешательство
Назареянина - просто не верю. Вся твоя затея - это чистейшей воды
авантюра, да к тому же техническая ее сторона подготовлена через
пень-колоду. За каким дьяволом ты лезешь на рожон? Я уже один раз сказал и
еще раз повторю: с твоими провалами мне все ясно, работай дальше и не
дергайся; как я буду тебя отмывать перед начальством - это мои проблемы, а
не твои. Кстати, об отмывке: не забудь, что именно сегодня мы могли бы
освободить Назареянина вчистую, не вызывая вообще никаких вопросов - в
соответствии с обычаем пасхального помилования одного из осужденных.
- Короче говоря, трибун, диспозиция будет такова. Мы сейчас
расстанемся, и дальше ты будешь действовать самостоятельно, безо всяких
консультаций со мной. Полагаю, что у тебя хватит здравого смысла сохранить
Назареянина и воспользоваться для этого пасхальным помилованием. Я же
сейчас сяду играть в поддавки с Синедрионом; они ведь наверняка захотят не
только устранить Назареянина, но и перепихнуть саму казнь на меня, а самим
остаться чистенькими. Только этот номер у них не пройдет - я в любом
случае заставлю их расписаться собственным дерьмом на каждом листе этого
протокола. А пока мы с Каиафой будем перепихивать арестанта друг дружке,
ты вполне успеешь подготовить толпу на площади перед Преторией - так,
чтобы при моем вопросе: "Кого отпустить вам?" они кричали: "Иешуа
Назареянина!" громко и внятно. У тебя в запасе не меньше трех часов -
вечность!
- Ну а если толпа заорет другое имя (которое ей сейчас, вполне
возможно, нашептывает Каиафа) - это будет означать, что ты не захотел (или
не сумел - что несущественно) воспользоваться своим шансом, и тогда я
умываю руки. Можешь действовать по любому сценарию - ты начальник, и флаг
тебе в руки! Я не могу тебе ничего запретить (ведь никакой операции "Рыба"
попросту не существует), а о твоих намерениях ничего не знаю, да и знать
не желаю. Сам я, естественно, буду действовать в строжайших рамках закона,
беспощадно карая малейшие от него отступления. То, что победителей не
судят - чистая правда. Но если ты и в самом деле угробишь Назареянина или
будешь схвачен иудеями за руку при передергивании карт... Тогда, боюсь,
тебе предстоит попробовать - как влияет цикута на вкус твоего любимого
фалернского; впрочем, ты, как офицер, наверное воспользуешься мечом, не
так ли?
Ну что же, прокуратор сделал для меня все, что было в его силах - не
произнес магической формулы: "Именем Кесаря, категорически запрещаю...";
дальше все в моих руках. Кстати, все его соображения были весьма
...Поділитися у соцмережах
