Жанр: Психология
Машина творящая богов
... необходимости воплощенное в Боге или знамени, и
трауром, который налагает временную отчужденность. Качание
между чередующимися состояниями сознания: экстазом, одержимостью
и теми, которые заставляют вернуться к нормальному,
здравому сознанию, является основополагающим. Изначальные
импульсы обостряются, потом остывают и канализируются в
соответствии с требованиями реальности. Тогда, как писал Вольтер
госпоже Деффан, "грустно, рассудительность внушает к себе
доверие". По мере того, как отстраненная рефлексия завоевывает
позиции, эмоции отвергаются, связи между людьми становятся
более безличными, а поведение каждого следует правилам. Серость
повседневных занятий, машинально выполняемых обязанностей,
управления делами - вот колорит существования общества
в целом. Нет ничего необычного в приливах и отливах
обоих состояний сознания и отношений, которые им соответствуют.
Отсюда можно заключить, что это универсальное явление, подтвержденное
наблюдением в психологии масс, религий, властных
104 Машина, творящая богов
и экономических устройств, имеет кое-какую связь с нашими
кризисами, с тем, как мы их переживаем. Между тем, ему уделяется
так мало внимания, как если бы оно и не существовало.
Или как если бы наша цивилизация составляла исключение.
Может быть, напротив, нужно было бы принять его во внимание,
поскольку, именно пытаясь не признавать неизбежное, мы увеличиваем
его влияние. Обращаясь к глубинам истории, мы замечаем,
и именно это хотел сказать Дюркгейм, что культуры, предшествовавшие
нашей, и сейчас еще составляющие большинство,
преуспели в институционализации безумия. Она у них, так сказать
признана, укрощена с помощью всех этих ритуалов одержимости
и экстаза, которые разворачиваются периодическим образом,
следуют прочно установленным правилам и располагают
своими специалистами. Любые приемы излечения, охоты и повышения
плодородия несут на себе ее печать. Достаточно бегло
просмотреть исследования, посвященные праздникам, церемониям,
медицине и астрономии огромного числа народов, чтобы в
этом убедиться. Невозможно придумать лучшей иллюстрации
этому, чем лечение душевных заболеваний в Африке или дионисийские
культуры и католические процессии в Европе. И вообще,
все явления, которые завершаются сакральным и на него
опираются.
Зато наша современная культура старается и преуспевает в
направлении институционализации меланхолии. Волей-неволей
забота о секуляризации верований и обрядов, рационализации
экономики и управления с помощью расчета и количественных
величин ведет к этому. Я не знаю, нужно ли возводить истоки к
протестантам или к капиталистам-буржуа, чтобы обнаружить
причины этого. Но, каковы бы они ни были, вы понимаете, что
пренебрежение к церемониалу и ритуалу, борьба, ведущаяся со
страстями во имя интереса и с коллективными восторгами во
имя организации, могли привести только к такому результату.
Это состояние активного безразличия логически проистекает из
жизни, которая становится эгоцентричной и одинокой, из отношений,
которыми управляют нейтральные законы. В мире, который
желает быть профанным и авторами которого мы были,
все должно быть разочарованным, приговоренным к неизлечимой
слабости, чтобы быть понятым и подчиненным. И вовсе не
случайно, что науку, которая, как предполагается, объясняет
множество общественных явлений, предвидит этапы истории и
направляет наши действия, я имею в виду экономику, англичане
окрестили "унылой наукой". Выражения, обозначающие безуЛюди,
подобные богам 105
мие, экстаз и ритуалы в этом случае играют роль излишка, который
должен быть изгнан, подавлен, спрятан, поскольку иначе
общество снова слилось бы с религией.
Нет смысла дальше углубляться в это. Вы догадываетесь, чем
объясняется воздействие священного и профанного на восприимчивость,
каким аффективным нуждам они должны отвечать.
Также и в отношении обоих состояний сознания, которые установились
различным образом в двух периодах истории, прежде
всего в качестве культуры безумия, а затем - культуры меланхолии,
в частности нашей. Во всяком случае, гипотеза такого
плана заставляет думать о переплетении характеристик психического
и социального, индивидуальных и коллективных ритмов,
чему имеется множество свидетельств.
Что сказать в заключение? Жизнь в обществе, как ее понимает
психология толп, является результатом регрессии и содержит значительный
истерический элемент. Это одна из многочисленных
причин наличия архаического и галлюцинаторного. Эта же самая
жизнь, в трактовке Дюркгейма, обусловленная одержимостью,
оказывается маниакально-депрессивной. Какое же различие здесь
наиболее заметно? И нет ли в этой аналогии моментов, проясняющих
дело? Она заставляет понять, что разделительная черта
проходит не между теми, кто считает поведение толп патологическим
и теми, кто его оценивает как нормальное. Одно это противопоставление
не имело бы большого смысла. Нет, эта разделительная
черта проходит, по-видимому, между теми, кто делает
акцент на беспорядочности в истории, и теми, кто настаивает на
цикличности безумия. И Дюркгейм относится к последним.
Впрочем, его объяснения, может быть, имеют значение, выходящее
за рамки собственно религиозных явлений. Говоря об австралийцах,
обрабатывающих свой сад, готовящихся к сражению
или плывущих на лодках, английский социолог Б. К. Малиновский
отмечает сходное возбуждение, к тому же полностью
секулярного типа . Кроме того, доказано, что массовая психология
составляет наиболее значительную часть этой эмоциональности.
Согласно Леви-Строссу, источник священного находится
не там, куда его помещает Дюркгейм, теория которого содержит
логическую ошибку:
"Не реальные эмоции, - пишет Леви-Стросс, - ощущаемые в
случае собраний и церемоний, порождают и упрочивают ритуалы,
а ритуальная активность вызывает эмоции" .
106 Машина, творящая богов
Все это правильно, но не так разрушительно, как можно было
бы предположить. В чем состоит слабость этой теории? Она напрасно
не идет дальше, за пределы великих ритмов и общих
причин, чтобы поинтересоваться содержанием ритуалов и сакральных
представлений. За неимением этого оно сводится к тому,
что в них есть наиболее абстрактного и объективного. Между
тем, является ли это содержание таким произвольным и так мало
связанным с внутренней жизнью тех, кто его творит и разделяет?
Психология Дюркгейма, в этом смысле, довольствуется
поиском признаков там, где существует смысл. Вы меня спросите,
в чем разница?
Вернемся к тем праздникам плодородия Intichiuma, на которых
собравшееся вместе племя сообща съедает свой тотем.
Фрейд исследует смысл, который это могло бы иметь для
участников, специфические эмоции, возникающие при этом. И
благодаря такой интерпретации, он приходит к своему знаменитому
мифу убийства отца. Дюркгейм дает себе труд расшифровать
грамматику ритуала для того, чтобы установить, что в
нем содержится неспецифического и общего с другими. Он доказывает,
что это маневр, позволяющий племени вернуться к
периодическому возбуждению. Как если бы он изучал формулировки
и жесты не для того, чтобы понять, что люди говорят
и делают, а как они это делают и как говорят. Или, что мне
кажется еще ближе к истине, он лишь рассматривает частные
случаи сквозь призму категорий, а не категории сквозь призму
частных случаев. Обожествив общество, приписав ему непомерное
могущество, он таким образом снижает ценность своего
открытия и сковывает свою дерзость. Все это впечатляет, не
производя шока. Струна, которая могла бы отозваться в нас,
осталась незатронутой.
РЕЛИГИЙ НЕ УНИЧТОЖИТЬ
Единственный спектакль: общество без религии. Таково было
безусловное новшество, которое Французская революция выставила
людям на обозрение. Уже видели, как на этом континенте
буржуазия торжествует над абсолютизмом, как в Англии монархия
тонет в разбушевавшихся волнах народного восстания. Но
нация, ставящая права человека на место божественного правления
и следующая принципам философии вместо почитания догматов
веры, - этого еще никогда не видели. Не было мыслителя
или политического деятеля, который бы не задал себе вопроса:
Религий не уничтожить ______107
возможно ли, чтобы такое общество существовало долго? Может
ли оно учредить общественный договор, который бы имел единственным
основанием свободную волю граждан? Это то, что историк
Кинэ называет "жизнью народного тела без всякой религии"
. Как человек науки, Дюркгейм задает себе тот же вопрос,
но с другой стороны: почему общество существует долго? Этот
вопрос вдохновляет его на книгу и его ответ очевиден: это верования
и священные ритуалы. Без них ни одно общество не сможет
сохраняться и внушать своим членам согласие и уважение,
необходимые ему^.
Тогда проблема заключается не в том, чтобы узнать, нужна
или нет религия: речь идет о том, какая именно. Один человек
наедине с самим собой не сможет создать никакой религии, каков
бы ни был его гений. Чем бы она могла быть иным, как не
скоплением воспоминаний и изощренных идей наподобие того, о
чем говорил Огюст Конт? Или нарциссическим культом пророка,
пришедшего ниоткуда, химерой которого был, вероятно, сверхчеловек
Нищие? В любом случае, такая религия обладала бы
холодностью философского и отстраненного предмета, которую
никакая коллективная горячность не разогрела бы и не посетила
бы никакая страсть:
"Поскольку вера - это, прежде всего, пыл, жизнь, энтузиазм, экзальтация
всей психической активности, способ поднять человека
над самим собой. Между тем, как он мог бы, не выходя за
пределы самого себя, добавить еще энергии к той, которая у него
уже есть? Как он смог бы превзойти пределы своих индивидуальных
сил? Единственный очаг жара, у которого мы могли бы морально
согреться, это очаг, образуемый обществом подобных
нам; единственные моральные силы, которыми мы могли бы себя
подпитать и поднять наши собственные - это силы другого...
верования, что становятся активными только когда они разделяются"
Однако, если религия не может возникнуть из медитации одного
человека, должны ли мы реставрировать одну из религий
прошлого, христианство, например? Эта идея выдвигалась со
времен Французской революции, она продолжает поддерживаться
и сейчас. Дюркгейм считает, что это уже невозможно. Кто
проникнется страстью к нему и найдет в нем вдохновение? Оно
было причастно к слишком многим несправедливостям и больше
не отвечает запросам современной эпохи. В отношении него уже
108 Машина, творящая богов
не допускают возможности поддерживать доверительные отношения
и тонус в секуляризованном мире. Вспомним вопрос Шатобриана:
"Какова же та религия, которая заменит христианство?"
У Дюркгейма не было полностью готового ответа. Он,
однако, знал некоторые вещи, которые указывали путь. Скажем
для начала, что она могла бы быть задумана сверху, группой
специалистов и распространена посредством коллективного внушения
и насилия. Это была бы одна из тех религий, которые я
назвал профанными^, они принуждают личность регрессировать
в угоду толпе и ими так богата современная история. Для нее
необходим харизматический вождь, с которым себя отождествляют,
эмоционально выразительные и содержащие древние значения
верования, наконец, соответствующая организация. Эти
религии, разумеется, редко бывают долговременными, но собирают
огромное количество людей, объединяют их и побуждают
действовать в четко определенном направлении.
Не они грезились Дюркгейму. Он и не мог о них мечтать, поскольку
они были почти неизвестны в его время или же их считали
невозможными. В целом же, и такова его точка зрения,
сакральные религии были произведены на свет общественными
массами в момент творческого порыва и экстаза. Те, которые
будут подобным образом рождаться, станут подбирать людей, относящихся
к разряду посредственности, в которой они вязнут:
"Настанет день, когда наши общества снова узнают минуты
творческого возбуждения, в ходе которых возникнут новые идеи,
появятся новые формулы, которые на какое-то время будут
служить человечеству руководством; и однажды пережив эти
минуты, люди непроизвольно испытают потребность время от
времени мысленно возрождать их к жизни, то есть поддерживать
воспоминания с помощью праздников, которые регулярно
воскрешают их плоды... Нет евангелий, которые были бы бессмертны,
и нет основания считать, что человечество впредь будет
неспособно придумывать новых" .
Известно, что смерть неотвратима, но никто не может сказать,
ни как, ни когда она придет. То же самое происходит с
религией. Дюркгейм предсказал ей будущее, находясь в интеллектуальном
климате, в котором с ней боролись и считали ее
чем-то из прошлого. Он тем самым примиряет теологическое
утверждение ее непреходящего характера с позитивистским пафосом
ее обновления. Я не знаю другого текста, где эта точка
Религий не уничтожить 109
зрения проявилась бы с такой убежденностью и защищалась бы
с таким жаром' .
Есть ирония в том, что большая часть авторов, следующих сегодня
за Дюркгеймом, акцентируют чопорную сторону его мысли,
посредством которой она довольно точно имитирует всю систему.
Они приводят в качестве основного аксессуар - противопоставление
священного и профанного, а в качестве аксессуара -
основное, а именно: противопоставление возбуждения и учреждаемого
в обществе. Они неустанно занимаются, кроме того, интеллектуальными
аспектами - как говорят, когнитивными, -
которые соответствуют структурам общества. Несомненно забывая,
что религия для Дюркгейма является изначальным источником
любых форм познания. То же самое объяснение остается в
силе для любых форм, без этого нарушается единство теории
Дюркгейма. Очевидно, что эта сторона больше подходит здравомыслию
людей, живущих в упорядоченном и развивающемся обществе.
Они упускают, однако, что он писал в обществе, находившемся
в возбужденном и потрясенном состоянии. А вернее,
они позволяют бить ключу свежих мыслей до тех пор, пока они
не становятся плоскими и пошлыми.
Я упоминаю об этом отклонении от его теории именно потому,
что оно не беспричинно. Дюркгейм предчувствовал его. И усилия,
которые он предпринимал для того, чтобы это предотвратить,
не раз вынуждали его уклоняться от пути, намеченного заранее.
Поэтому в его книге существует другая книга. В ней вырисовывается
видение человека одновременно верующего и рационального,
рационального, потому что верующего. Временами
вы слышите вдохновенный голос одного из создателей религий,
для которого не существует религии иной, кроме науки, одного
из творцов бога, имя которого он не отваживается произносить,
разве, что заменив его другим, более привычным - общество.
Раймон Арон с горячностью упрекал его в этом:
"Мне, по правде говоря, кажется немыслимым определять сущность
религии через поклонение людей группе, поскольку, по
крайней мере на мой взгляд, поклонение социальному порядку является
сущностью безбожия"'^.
Именно потому, что теория показывает нам, как религия возникает
и длительное время существует в безбожии, она тоже
оказывает на нас своего рода завораживающее воздействие. Во
все времена философия ставила перед собой задачу найти дока110
Машина, творящая богов
зательства существования Бога, или сакрального, если угодно.
Социология делает это в наше время. Но, заменяя это высказывание
обратным: не человек представляет одно из доказательств
существования Бога, а именно Бог представляет одно из доказательств
существования человека. Если существует безбожие, то
оно как раз в этом.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НАКАЗАНИЯ.
НАУКА О НЕДОМОГАНИЯХ
Науки о человеке ностальгически настроены по отношению к
прошлому, оптимистично - к будущему и пессимистично - к
настоящему. Навеянные временем затруднений и кризиса, - а
какая эпоха от них избавлена? - они изображают нам в самых
мрачных тонах то время, в котором мы живем. Надо полагать,
что их принципиальное отличие от естественных наук состоит в
том, что от последних мы всегда ожидаем сотворения чуда, а от
первых - диагностики недомоганий. От страниц, которые Дюркгейм
посвятил австралийцам, остается впечатление безмятежности.
Он чрезвычайно уважительно, с бесконечной трепетностью
подходит к самым незначительным из их обычаев и представлений,
этим искрам очага, общего для всех этих обществ.
Но тон меняется, когда социолог обращается к нашему обществу.
Им овладевают два ощущения: уныние и безразличие. Как
говорится, оседлав историю, начиная с Ренессанса, современность
разоряет европейский континент своей промышленностью, разрывая
связи, которые удерживали нас вместе. Только личность
выживает в крахе религий, в распаде старинных сообществ: племени,
греческих городов, римской республики, средневековых
цехов и так далее. Сознание этой утраты и ностальгия по тому,
что было утрачено, живут в наших воззрениях на общество от
Руссо до Маркса. Это действительно так, поскольку именно личность
является наследницей этих потопленных сообществ, настоящих
Атлантид памяти, разрушительницей которых она, похоже,
и была. На ум тотчас же приходит имя Огюста Конта,
который считал, что это "болезнь западного мира". Болезнь,
неотделимая от беспорядочности и инакомыслия, которые день
изо дня терзают тело общества.
К этому можно прибавить имена Токвиля, Бональда и Ницше,
придерживавшихся того же мнения. Пессимизм последнего предстает
во всей своей полноте, когда он заявляет, что "человек поздних
цивилизаций и клонящегося к упадку просвещения скорее
112 Машина, творящая богов
всего будет немощной личностью"^. Кстати сказать, эта тема,
как и большинство других, относящихся к тому времени, знала
как периоды забвения, так и моменты расцвета интереса к ней.
Сегодня ее можно найти у Луи Дюмона, обращающегося к ней.
Где тот ключ, который позволит нам однажды разумно оценить
ее действительное значение? Дюркгейма увлекает идея того рая,
который мы обычно называем сообществом, и он диагностирует
в современном обществе скрытое недомогание, требующее лекарства.
Он обнаруживает это неблагополучие в "потоках депрессии
и разочарования, которые исходят не от каждой личности в отдельности,
а выражают состояние распада там, где есть общество.
Они проявляют себя в ослаблении общественных связей, это
своего рода коллективная астения, социальная тревога, как и у
отдельного человека уныние, когда оно приобретает хронический
характер, может служить своего рода признаком органического
заболевания" .
Обескровленный одиночеством, оторванный от себе подобных,
лишенный коллективной энергии, современный человек подобен
тому Аврааму, которого в юности изобразил Гегель. Он покинул
землю своих отцов, разорвал жизненные узы, и теперь он не
более, чем "чужак на земле"^. Эти депрессия и разочарованность
были, наверное, единственным, что присовокупила наша цивилизация
к человеческим бедам. Она оставляет человека на растерзание
собственным желаниям, одержимого страстями, которых
он не может удовлетворить, и заставляет желать невозможного.
Желанию, по его природе, свойственно никогда не исполняться,
а его предмет кажется удаляющимся по мере приближения
к нему, как линия горизонта, убегающая перед кораблем.
Этот поиск наслаждения, еще более безнадежный, чем поиски
Грааля, восстанавливает каждого против каждого и против самого
себя. Он истощает и деморализует личность, обреченную
узнать лишь неудовлетворенные страсти и преследовать бессмысленные
цели.
"Вот почему, - отмечает Дюркгейм, - такие эпохи, как наша,
которые содержат в себе бесконечные беды, по необходимости
становятся грустными. Пессимизм всегда сопровождает безграничные
устремления. Литературный персонаж, который может
рассматриваться как воплощение именно этого ощущения безграничности,
- Фауст Тете. Разве безосновательно поэт нам
описал его, как терзаемого вечной мукой" .
Наука о недомоганиях 113
С другой стороны, общества не составить из просто перемешанных
между собой индивидов, так же как не получить материи,
смешивая атомы. Необходимо нечто большее, чтобы преодолеть
эту "страстную и непомерную любовь к самому себе, приводящую
человека к тому, чтобы все соотносить только с самим
собой и всему предпочитать себя" , одним словом, эгоизм. Замкнутые
в круге эгоистических интересов, люди ввязываются в противостояние
и беспощадное соперничество, похожее на войну
всех против всех. Более или менее осознанно, более или менее
обдуманно они постоянно существуют на грани отклонения и с
риском извратить ценности. Преступление, направленное не против
одного из себе подобных, а против жизни как таковой в целом,
вне которой ни зверь, ни даже бог существовать не могут.
"Если аномия это зло, - пишет Дюркгейм, - то прежде всего
потому, что им страдает общество, не имея возможности обходиться
без единения и упорядоченности" .
Между тем и человека не пощадили. Будучи виновником "депрессии
и разочарованности", он сам становится их первой жертвой.
Остается удивляться той палитре мрачных тонов, в которые
Дюркгейм окрашивает свою эпоху. Эпоху, которая была свидетельницей
творческого взрыва, появления таких исполинов романа,
как Диккенс, Флобер, Толстой, импрессионизма в живописи,
термодинамики, неевклидовой геометрии и естественного отбора в
науке. Сквозь катастрофы и сражения возникают профсоюзы и рабочие
партии, нации и демократия в современном смысле этого
слова. Нельзя забывать и о наиболее обширных за всю историю
колониальных империях. Нюансы цветов и ощущений, которые
использует Дюркгейм, невозможно сравнить ни с одним Мане и
ни с одним Золя, ни с учеными, его коллегами, которые с большим
доверием рассчитывали на бесконечные открытия, а также с
этими строителями новых государств или с людьми, которые
вдохновляли массы на грядущие революции. Во всех этих современных
силах, которые им воспринимаются как силы дезинтеграции
и раскола, он обнаруживает мало признаков творчества, заявляющих
о рождении нового мира. Он, похоже, забывает, что если
каждый разрыв имеет следствием кризисы и является причиной
для разрушений, то без них общество утрачивает свое содержание
и мало-помалу соскальзывает к косности. Социология унаследовала
от него эту сдержанную дистанцию по отношению к событиям,
которые взрезают историю и населяют ее пророками или энтузиастами.
В его глазах находят понимание только сдержанная эмоциональность
и продуманная дисциплина аскетов.
114 Машина, творящая богов
Недомогание не составляет проблемы социологии, но это ее
фундаментальная тема. Я потратил свое время и ваше. собрав
эти свидетельства, чтобы подчеркнуть его. Недомогание указывает
на утрату общности, истощение человеческих связей и астению
личности. Симптомы, расписанные всеми и на все лады. Одни
их отрицают, другие относят к величию и ограничениям нашего
времени. Открытие Дюркгейма состоит в том, что он увидел
их причины в обществе и захотел найти для них лекарство.
Примечательно, что изучая современную аномию, он в качестве
примера взял самоубийство. Разумеется, выбор Дюркгейма продиктован
соображениями теории и метода. Он мог бы показаться
нам узко позитивистским, как и когорте биографов Дюркгейма,
если бы в нем не просматривался глубокий смысл. Самоубийство,
посредством которого мы добровольно расстаемся со своими
близкими, является одной из фигур мифа на Западе. Торжествующий
человек, будучи хозяином своей судьбы, оказывается в
небытии бесконечных желаний и утраты смысла. На его счет
можно отнести фразу французского социолога Гобино: "Существует
работа, затем любовь, а затем ничего". Покинутый, как ребенок
без матери, человек отказывается от жизни, совершая поступок,
который ничего не предотвращает и не останавливает. И
на который каждый смотрит, не выражая ни порицания, ни
одобрения, как смотрят на вещи, происходящие каждый день в
свое время. Безразличный к другим, он гибнет в среде их безразличия.
Осознавал ли это сам Дюркгейм? Воспринял ли он из духа
времени то убеждение, которое Бальзак выразил несколькими
превосходными словами в предисловии к философскому этюду
"Шагреневая кожа"'. "По мере того, как человек цивилизуется,
он убивает себя; и эта бьющая в глаза агония обществ представляет
глубокий интерес". В любом случае, Дюркгейм делает из
самоубийства символ жертвы в современном обществе, которое
осуждает тех, кого оно призвано спасать. Символ, кроме того,
участи человека, одерживающего в войне, что он ведет с самим
собой и с себе подобными, единственную победу: над своим собственным
существованием. Напротив, сообщество преподносится
как источник самой жизни:
"Группа - не просто моральный авторитет, распоряжающийся
жизнью своих членов, это и есть sui generis" источник жизни. От
' Sui generis (лат.) - в своем роде, особого рода - прим. перев.
Наука о недомоганиях ___115
нее исходит тепло, которое согревает и оживляет сердца, открывает
их к сочувствию, растапливает эгоизм" .
Как именно, нам уже отчасти известно и далее мы узнаем об
этом больше. Как бы то ни было, личность получает от группы
прибавку энергии и осмысленности, которые позволяют ей и
обязывают ее вести до конца свое существование, иначе лишенное
энергии и обделенное смыслом.
На самом деле, общество, посредством своих правил и институтов,
обеспечивает цель любому виду, которому предназначено
воспроизводить себя. Роджер Бэкон уже очень давно утверждал
это: "Люди были рождены для людей". Они родились от отца и
матери, чтобы в свою очередь стать отцом или матерью, передать
то, что они получили по наследству. Именно поэтому укрепление
социальных связей и укрепление связей с жизнью сводится к
одной и той же и единственной вещи. "Совместная жизнь привлекательна,
- утверждает Дюркгейм, -и в то же вре
...Закладка в соц.сетях
