Жанр: Психология
Машина творящая богов
...ым.
Все происходит так, ткак если бы в каждом из этих
" Homo ceconomicus (лат.) - человек экономический - прим. перев.
^ Homo credens (лат.) - человек верующий - прим. перев.
Между экономикой и психологией: необходимость выбора 49
обстоятельств - интересе к нелогическому характеру и ценностям,
противопоставлении Марксу и отходу от экономики - акцент,
сделанный на факторе убеждения, склонял бы объективный
план общества в сторону большей субъективности. "Таким
образом, - заявляет Дюркгейм, - существует сфера природы,
где формула идеализма применяется почти буквально: это социальное
царство. Идея там представляет собой реальность гораздо
4J
больше, чем где-либо еще" . Очевидный контраст позволяет
догадываться о какой-то скрытой генетической связи. Именно
она приводит психологию, так решительно отстраненную от описания
социальных фактов, к восстановлению ее в правах в качестве
необходимой для объяснения. Изгнанная из социологии
через дверь правила метода, она возвращается туда через окно
теорий, которые не могут без нее обойтись.
Если темы, которые я упомянул, сближаются, это потому, что
их объединяет некое тайное видение, и какая-то непосредственная
интуиция позволяет нам это наблюдать. Общество повсюду
рождается изнутри. Как будто из страстей, исходящих от каждого
из нас, сшитых воедино бесчисленными поступками в бесчисленных
ситуациях. Таким образом объединенные и увлекаемые,
мы чувствуем себя, мы кажемся себе различными, наделенными
еще большей энергией. Она привносит целесообразность
в человеческие дела, даже если история предупреждает нас
о невозможности подтвердить правильность этих целей и достичь
их без нежелательных побочных эффектов.
Это именно то, что занимает первых социологов. Под зданием
общества учреждений, столь явным и видимым, в котором мы
живем, они предчувствуют и пытаются обнаружить общество
страстей, флюидов этой жизни. Можно ли сомневаться в том,
что именно эти страсти явились стимулом великих творений в
политике, религии и, вообще, признаком новшества в культуре?
И время от времени они поднимают тонус людей, подвергающихся
опасности впасть в безразличие. Изначальные связи одних
людей с другими - это не просто сплав интересов и мыслей,
это движения, внушенные страстью. Это заставляет людей
участвовать в такой, по существу таинственной вещи, как сообщество.
Не только потому, что, как говорится, ничто великое, как
впрочем и скромное, не совершается в бесстрастном мире. Не
только потому, что, как утверждает Маркс, страсть неотделима от
природы человека: "Именно поэтому человек, являясь существом
50 Машина, творящая богов
целеустремленным и чувствующим, есть существо страдающее, и
как существо, испытывающее страдание, он есть существо страстное.
Страсть является основной силой человека, который энергично
стремится к своей цели"^. Но особенно потому, что рождение
и возрождение общества совпадают с внезапным появлением
такой страсти. В подобные моменты поднимается волна
энтузиазма, властвующего над действительностью. Потребность
изобретать инструменты, знания и ценности ищет реализации.
Не стоит сейчас спорить о том, как ее назвать: харизмой ли,
жертвой, возбуждением, коллективностью, символическим обменом
или революцией. Понять науку этой страсти социального и
ее развитие в каждодневном в направлении рационального - вот
новшество. В социологии каждая теория по-своему нацелена понять,
почему возникает эта страсть, и как она превращает человеческую
массу в подлинное сообщество. Это ведет, как вы понимаете,
к объяснениям психического порядка.
Поставленная проблема заключается в том, чтобы узнать, являются
ли подобные объяснения социальных явлений возможными
и плодотворными. У меня нет намерения исчерпать ее
полностью, и я собираюсь рассмотреть ее под весьма специфическим
углом зрения. Если оставить в стороне разговоры о том, чем
должна быть наука, то речь идет о нахождении того, что сделали
разные авторы, о самих теориях. Они, как мы заметили, полностью
обновили описания социальных фактов и тенденций общества.
Затем, чтобы понять и объяснить эти факты и тенденции,
они изобрели психологические понятия. Произошло ли это по
той причине, что авторы не имели их в достаточно готовом виде
или запрещали себе принимать эти понятия такими, какими они
были, мы этого не знаем. Всегда случается так, что мы имеем
дело с великими психологами, свысока относящимся к психологии.
Дюркгейм осознает это, когда пишет: "Итак, социология,
истолкованная таким образом, не только не была бы чужда психологии,
но она сама заканчивается психологией, однако намного
более конкретной и более полной, чем та, которой занимаются
психологи" . Как если бы афишированный разрыв с психологией
означал также другой способ ее вновь обрести и продвигать.
Приступая к этой проблеме, я мог бы выбрать современные
теории, и моя задача была бы тем самым значительно облегчена,
поскольку они мне более близки. Однако, заботясь об объективности
и стремясь избежать ученых споров, не относящихся к
проблеме, мне показалось предпочтительным выбрать классические
и завершенные работы. Они проникли в большинство наук
Между экономикой и психологией: необходимость выбора 51
о человеке: из антропологии в экономику, пройдя через политическую
науку, и составили целое направление в социальной
мысли XX века. В этом смысле они современны, и достигнутый
результат будет иметь всеобщее значение. Точнее, мое исследование
начнется с трудов Дюркгейма, затем перейдет к Веберу и,
наконец, к Зиммелю, которые "в полном смысле этого слова яв37
-г"
ляются сущностью современной социологии" . Вы тем самым
сможете убедиться, до какой степени социологическое объяснение
социальных явлений остается неким идеалом, если не пожеланием,
поскольку с тех пор никто не продвинулся дальше этих
троих мужей.
Зачем я предпринял эту задачу? Никак не для того, чтобы уладить
спорные вопросы между психологией и социологией. Обе
эти дисциплины, впрочем, не слишком озабочены этим. Однако
я убежден, что их разделение имеет результатом обеднение содержания
первой и поддержку иллюзии, что она однажды сможет
стать ветвью биологии. А, с другой стороны, - ограничение
социологии, ее возможностей продвигаться в определенных направлениях,
на которые она сама наложила запрет. Совсем как
те люди, которые в силу религиозных мотивов, лишают себя
определенных средств и ресурсов, существующих вокруг них. Я
уже не говорю о тенденции социологии вновь стать тем, что англичане
называют социальной теорией, то есть философией, работающей
на материале из вторых и третьих рук. Своего рода
рассуждением об обществе, современным pharmakon", который
одновременно является и лекарством, и отравой. Но она рискует,
тем самым, рассматривать социальные явления в статике. Но ведь
именно необходимость раскрыть динамизм этих явлений придает
психическому, эмоциональному аспекту общей страсти всю его
важность. Если этот аспект упустить, социальный механизм становится
похожим на один из вхолостую работающих механизмов,
рожденных богатым воображением Марселя Дюшама, то
есть на механизм, сделанный из элементов реальности, но неспособный
функционировать как таковой. Он работает только ради
удовольствия художника, интеллекта критиков и увеселения
зрителей.
Затем, должен признаться, у меня есть причина и более непосредственная.
В целом, изучение теорий предполагает для исследователя
необходимость сделать и последний шаг. Когда он лишен
интересов и идей, именно тогда за неимением лучшего он
° Pharmakon (древнегреч.) - зелье, лекарство, яд - прим. перев.
52 Машина, творящая богов
начинает заниматься вопросами типа: "Что такое наука?" или
"Каково будущее этой науки?" Вот и я не удовлетворюсь тем,
что напишу об этих теориях, а воспользуюсь случаем, чтобы развить
некоторые соображения, которые привели меня к одной или
другой из них. Скажем, может ли психология толп быть усовершенствована
с помощью трудов Дюркгейма, а то, что мы обнаружили
в природе активных меньшинств и в инновационных феноменах,
прояснить труды Вебера и проясниться с их помощью.
Наконец то, что мы знаем о социальных представлениях дает
нам возможность глубже проникнуть в тайны мышления Зиммеля.
Можно сказать, что это возможность произвести мысленные
эксперименты над исследовательскими гипотезами, но рассмотренными
в масштабе общества. А также попутно прийти к выводам,
выражающим личную точку зрения.
Теперь остается сделать самое трудное: показать, что мы не
ошибаемся относительно смысла поднимаемой проблемы и ее
предполагаемых решений, которые нами так долго никоим образом
не признавались. Основательно взяться за эту проблему значило
бы сделать шаги к выходу из тупика, в который замуровывает
предвзятость^.
" Выражаю глубокую признательность Нелли Стефан, существенная
помощь и критические замечания которой помогали мне на протяжении
всей работы над книгой.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
РЕЛИГИЯ И ПРИРОДА
В ВОЗНИКНОВЕНИИ ОБЩЕСТВА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
МАШИНА, ТВОРЯЩАЯ БОГОВ.
ТЫ ДОЛЖЕН, Я ДОЛЖЕН
Такой машиной, конечно, является общество. Это можно утверждать
без колебаний, но что оно собой представляет, как его
распознать? Немедленно скажут, что его распознают по большому
числу индивидов, которых оно объединяет, по определенному
договору, который связывает одних с другими, по господству в
нем человека над человеком, по обмену благами и т.д. И вы
будете, определенно, правы. Обратитесь, однако, к вашему каждодневному
опыту и спросите себя, нет ли в этих формах связей
чего-то общего. Тотчас же вы заметите, что это "что-то", столь
близкое и осязаемое, есть принуждение.
Принуждение существует, когда вы входите в класс или когда
вы собираетесь вместе, чтобы сообща принять решение. Оно еще
сильнее в отношениях с начальником или с администрацией, оказывающих
давление на человека и навязывающих ему выбор, который
часто противоречит его воле и его собственному выбору.
Принуждение существует и в таких близких отношениях, как отношения
двух влюбленных, родителей и детей, даже друзей: именем
супружеской четы, семьи или дружбы навязываются определенные
поступки и определенные мнения. Вы узнаете социальный
факт в том принуждении, что оказывается извне на вашу жизнь и
отличает ваши поступки, ваши мысли и чувства. Во многих отношениях
оно похоже на другое принуждение, испытываемое нами,
на принуждение физического свойства. Руководствуясь смутным
инстинктом, наше тело чувствует предел своих сил, тот момент,
54 Машина, творящая богов
когда оно должно прервать свою активность, чтобы отдохнуть,
накормить себя или поспать. И мы знаем, что должны легче
одеться летом и теплее зимой, наклонить голову, чтобы не удариться
о дверной косяк. Мы также должны покрывать голову,
входя в место отправления израильского культа, и снимать головной
убор в церкви, кланяться, приветствуя значительных персон,
чтобы не подвергнуться порицанию или санкциям. Все эти действия
кажутся нам неизбежными и даже необходимыми.
Однако социальное принуждение не тождественно принуждению
физическому, хотя их результаты могут быть подобными.
Если их различия и выглядят внешне очевидными, необходимо
еще понять их существо. Не будем обольщаться простотой моих
примеров и выражений. Она вызвана не стремлением проще
объяснить то, о чем идет речь, а тем, что мы имеем дело с неким
человеческим опытом, который, внешне представляясь элементарным,
вовсе таковым не является. И который во все времена
каждым переживался как вечная дилемма.
Если позволительно обратиться к роману как к зеркалу, отражающему
общественные проблемы, то мы углубимся в типично
человеческую драму, чтобы отыскать смысл этого принуждения.
Ведь всякая драма рождается из намерения уклониться от
того, чего избежать нельзя, из возможности не делать того, что
делать необходимо. Одним из наиболее знаменитых романов всемирной
литературы является, без сомнения, "Анна Каренина".
Его героиня - женщина красивая, глубоко искренняя и великодушная.
В совсем юном возрасте она выходит замуж за высокопоставленного
русского чиновника, перед которым открывается
блестящая карьера, и ведет счастливую жизнь. Она принята в
высших кругах Санкт-Петербурга, охотно и без всяких усилий
приноравливается к их правилам и этикету. Она обожает своего
сына, любит своего единственного брата, уважает мужа, который
старше ее на двадцать лет. Жизнерадостная и подвижная от
природы, она пользуется всеми благами, которые дарит ей удобное
окружение. Вплоть до того дня, когда, возвращаясь из путешествия
в Москву, она знакомится с Вронским, аристократом
и молодым офицером. Анна без памяти влюбляется в него. Эта
любовь словно изменяет ее саму и все, что ее окружает. Люди и
вещи предстают перед ней в другом свете. Ее страсть к Вронскому
- это пожар, который охватывает ее старый мир и уничтожает
его, как лава извергающегося вулкана сжигает все вокруг.
Анна Каренина - не просто влюбленная женщина. Это женщина
цельная, одаренная глубоким моральным чувством, котоТы.
должен, я должен 55
рое руководит ее действиями. И она не может принять, как,
скажем, героиня Бальзака Дельфина де Нусинген, узаконенный
в свете адюльтер. В отличие от Эммы Бовари, эта женщина не
способна на компромисс ради сохранения приличного буржуазного
существования и одновременно исполнения своей мечты о
любви в постели со сменяющими друг друга любовниками. И
Анна уезжает с Вронским в Италию, а затем в его поместье в
Центральной России. Их совместная жизнь вовсе не приносит
ожидаемого счастья. За границей, как и в деревне, они не приняты,
можно сказать, деклассированны, их союз считается незаконным,
а значит, презираемым. Устав от этого унизительного
существования, они возвращаются в Санкт-Петербург. Но их
окружение отвергает их, поскольку они оказались в ложном
положении, не свободны и не связаны законом, другими словами,
неприличны. На самом деле эта среда, как и в других случаях,
прощает соблазнителей, но не терпит женщин, совершивших
адюльтер. Анна Каренина вызывает на себя гнев - она оскорблена
и освистана, люди ее осуждают и клеймят. Эта прямая
женщина, которая осмеливается бросить им вызов, в глазах всех
представляет собой верх развращенности и аморальности. Доведенная
до отчаяния враждебным отношением своего окружения
и запутанностью своих любовных дел, в один из воскресных дней
мая она бросается под товарный поезд. Теперь Вронский осознает
свое собственное легкомыслие и свою утрату. Он уезжает на войну,
которую Россия ведет с Турцией, чтобы там найти смерть, подобающую
людям его круга.
"Анна Каренина" - один из величайших романов о любви,
которые были когда-либо написаны, и это не просто драма одной
любви, прекрасной, несмотря на все, что ее омрачало. Мучимый
религиозными и социальными проблемами, Толстой через своих
персонажей ставит перед собой жизненно важные вопросы. Его
героиня терзается проблемой: что может подлинная личность
перед лицом общества. Какова природа тех оков, из которых
нельзя вырваться? Эта личность чувствует груз необходимости,
которой она подчиняется в каждое мгновение своей жизни. Мы
узнаем эту необходимость по тому, как она заявляет о себе с
властностью долженствования: "Ты должен любить ближнего своего",
"Ты должен повиноваться отцу и матери" или "Ты не должен
убивать", "Ты не должен прелюбодействовать", короче, "Ты
должен". Таким образом, жизнь и поступки в обществе отмечены
этими предписаниями и этими запретами. И мы обновляем
их, не отдавая себе в этом отчета, ежеминутно. Но симметрия
_56_____ Машина, творящая богов
обманчива. Так как в целом запрещения доминируют. Из десяти
библейских заповедей семь выражены в форме "Не делай..." А
другие позитивны лишь на первый взгляд. Когда провозглашают
заповедь: "Люби ближнего своего", вам предписывают: "Не ненавидь
его", как если бы у вас было такое желание. Чаще всего
родители воспитывают своих детей, приказывая им: "Не делай
этого", "Не трогай того", прежде, чем они позволят им: "Ты можешь
делать это", "Ты можешь трогать То". Есть основания
сказать, что мы, по-видимому, обязаны выполнять наш долг,
каковы бы ни были ограничения, вознаграждения и наказания,
которые из этого следуют. Витгенштейн пишет по этому поводу:
"Так вопрос, относящийся к последствиям поступка, не должен
представлять интереса".
Нельзя сказать, что мы выполняем это охотно. Человек, который
делал бы так, не имел бы никаких заслуг и не чувствовал
бы никакого оказываемого на него принуждения. Напротив,
принуждение существует лишь в той мере, в какой индивид сопротивляется
долгу, навязанному группой. Или когда он жертвует
чем-то, отказывается от ожидаемой выгоды или от надежды
на счастье. Запрещая своим приверженцам есть свинину, Коран
оговаривает это специально: "Не говори: я не люблю свинину.
Скажи: я любил бы ее, но мой небесный отец запретил мне есть
ее". Если мы чувствуем давление, а подчинение внушает нам отвращение,
это именно потому, что существует некое принуждение,
которое останавливает данное принуждение. Это чрезвычайное
зло, против которого любое общество борется и должно бороться.
Назовем его желанием, эгоизмом, грехом, интересом, инстинктом,
отклонением от нормы или другим именем. Оно противопоставляет
себя, а так как оно себя противопоставляет, давление
всего того, что нас обязывает и чему мы должны уступить,
признается таковым.
Анна Каренина была счастливой и внутренне спокойной женщиной,
пока она выполняла свой долг по отношению к своему
сыну, своему мужу, своей семье и обществу Санкт-Петербурга.
Она сознательно платила за это своей молодостью, своей непосредственностью.
Толстой это подчеркивает: существование Анны
оставалось образцом довольства и душевного покоя, пока она
шла на эти жертвы. Драма ее связи с Вронским рождается не
тогда, когда она совершает адюльтер и поступает вопреки своему
долгу. Она могла бы продолжать вести ту же жизнь, иметь одного
или нескольких любовников, любить Вронского с согласия
Ты должен, я должен 57
всех, включая ее собственного мужа. В конце концов ситуации
подобного рода были расхожими в ее окружении, и никто не
требовал от нее выходить за рамки обычного. Достаточно было
пойти на компромисс, как большинству людей, позволить себе
быть обязанной по привычке, не беря на себя настоящих обязательств.
Но цельная личность не может с этим согласиться. Она
придает понятию "долг" полный и глубокий смысл. Подчиняясь
обществу, своим близким, их ценностям, она желает подчиняться
и себе самой. Драма Анны Карениной разыгрывается потому,
что она не может больше этого делать. Именно в момент разрыва
обнаруживают себя эти связи, именно в свободе проявляется
внутреннее принуждение.
Выходя замуж, Анна Каренина обещала быть супругой Каренина,
родив сына, она обещала быть хорошей матерью, а встретив
Вронского, она обещала ему свою любовь. Конечно, глагол
"обещать" и выражение "я обещаю" суть стереотипные формулы.
Но имеющие тяжелые последствия. Когда их употребляют
по отношению к себе самому и по отношению к другим, делают
больше, чем просто заявляют о своих намерениях или дают какую-то
информацию: этим берут на себя обязательство. Точнее,
принимают обязательство совершить поступок, уважать связи, за
которые ответственны перед обществом и перед совестью. В конечном
счете мы можем уподобить его присяге. Тогда тот, кто
обещает, подвергается зачастую тираническому влиянию своего
"я должен". Не точно ли такое чувство испытывает тот, кто считает
себя наделенным какой-то миссией, кого отличают сильные
убеждения или кто, подобно художнику или святому, верит, что
отвечает призыву, следует призванию? Сам по себе, абсолютно
добровольно, он чувствует себя обязанным подчиняться правилам
и, чтобы доказать их истинность, отказываться в случае
необходимости от своего комфорта, даже от своей жизни.
Без сомнения, вы испытали на себе, что императив "ты должен"
становится гораздо более властным, когда внутренний голос
вторит ему, как эхо, и приказывает "я должен". Анна Каренина
не может не услышать его. Она не обладает необходимой
силой лицемерия, чтобы отказаться от своих обещаний и свести
их к шутке или уловке, как это делают ее приятельницы. Она
убивает себя не из-за того, что совершает грех против таинства
брака. Все бы простили ей этот пикантный грех. И не из-за того,
что она плутует с правилами общества, не очень придирчивого
на самом деле. Она могла бы к этому приспособиться, используя
один из тех светских пируэтов, которые спасают положение.
58___________________ ___ Машина, творящая богов
Толстой подчеркивает это на примере одного из персонажей романа
- княгини Бетой, которая безмятежно существует между
мужем и любовником, так, что ни у кого не находится повода
для критики. Но натура Анны Карениной такова, что пренебрежение
своим долгом по отношению к мужу и близким напоминает
ей о ее собственных обязательствах. Обнаруживается истинная
причина ее самоубийства, лежащая в основе завязки и развязки
драмы: она нарушила клятву, она предала свое обещание.
Какое-то время длится борьба между двумя обязательствами,
которые она пытается мало-мальски примирить. Но эта борьба
истощает все: и ее любовь, и ее желание жить.
Когда Анна убивает себя, она выступает не против общества,
протестуя своей гибелью. Она выступает против себя самой, выбирая
смерть грубую и публичную. Это единственный свободный
поступок, который ей дозволен, пожалуй, единственный моральный
поступок - единственный, за который она берет на себя
ответственность: я должна. В каком-то смысле она возвращается
к прежнему состоянию, к невинности, к моменту, предшествующему
ее встрече с Вронским. Не тогда ли завязывается интрига,
когда офицер узнает, что какой-то железнодорожник попал под
поезд? И Анна говорит: "Это зловещее предзнаменование". Интрига
развязывается, когда героиня сама бросается под поезд.
Можно предположить. Толстой видит в нем символ современного
общества, притесняющего личность, будь то великосветская дама
или рабочий. Мы знаем, что в первую очередь интересует романиста.
Для него любовь не может быть ни исключительно плотской,
ни полностью эгоистичной, противоречащей высшим ценностям.
В этом случае она была бы нежизнеспособной или искусственной.
Любовное существование совместимо с моралью и
подлинным обществом лишь тогда, когда индивид уважает то,
что он обещает, и обещает то, что обязуется уважать. Для сопоставления
Толстой иллюстрирует это историей образцовой любви
и женитьбы княжны Щербатской и Левина, выражающего мысли
автора.
Углубленное исследование этого персонажа романа открывает
нам тот отличительный признак, который мы ищем. Очевидно,
именно ограничения и сопротивление, которые мы встречаем в
том, что мы можем и чего не можем сделать, позволяют распознать
физическое принуждение. Так, мы никогда не сможем
построить машину, которая производила бы больше работы, чем
потребляла энергии, ни изобрести средство, которое позволило
бы избежать смерти. Но именно обязанность, которая навязыТы
должен, я должен 59
вается нам другими и которую мы навязываем самим себе, придает
принуждению социальный характер и отличает его. Она
указывает на то, что мы должны или не должны делать. Случается,
что запрещается невозможное, например, кровосмесительные
отношения между очень молодыми братьями и сестрами, или
разрешается возможное - есть животную пищу, запрещенную в
другой группе. И тут наблюдается разница между физическим и
социальным: первое вынуждает, второе велит и запрещает. Природа
того, что запрещено или велено здесь и там, не играет роли.
Главное состоит в том, что отношения между людьми определены
смыслом, который они вкладывают в формулы "ты должен"
и "я должен", и объектами, к которым они их применяют. Эти
формулы делают из общества творение моральное.
ЕСТЬ В РЕЛИГИИ ЧТО-ТО ВЕЧНОЕ
Отчего же выбор долга как отличительного признака удивляет
нас? Оттого, что сегодня для нас политические и экономические
интересы ближе к реальности, так же, как и проза нам кажется
более соответствующей реальности, чем поэзия. Однако социальные
связи подкрепляются авторитетом иного рода. Это ощущение
не иллюзорно. Оно предполагает твердую, хотя и подспудную,
уверенность в том, что давление, оказываемое на нас, всегда идет
изнутри. Оно - одна из двух первопричин этих связей, - второй
является природа, - которая подчиняет эти связи себе и единственная
может внести окончательные штрихи в их смысл. Если
такое давление существует и обладает моральным эффектом, предписывая
нам делать то или приказывая не делать этого, нужно,
чтобы оно казалось нам потусторонним. Иначе, каким бы образом
оно имело ту ценность, которая одинаково навязывается всем,
почти без исключения, и которую никто не может принять или
отринуть по своему усмотрению. Более того, каждый должен выступать
в качестве его гаранта и ощущать удовлетворение от того,
что чтит его совместно с другими, действуя в унисон, особенно в
моменты волнений, катастроф и опасности. Когда он слышит коллективный
голос, говорящий ему: "Ты должен", человек отвечает
эхом: "А что произойдет, если я этого не сделаю?", и ответ приходит
сам собой.
Религия - синоним этого давления. Она парадоксальна постольку,
поскольку состоит из чего-то, во что невозможно поверить:
слова, жесты, камни, куски дерева и т. п. Или из чего-то,
что должно представлять вещи, в которые нельзя поверить: конец
60 Машина, творящая богов
света, воскрешение мертвых, союз с небесами. Но, непрерывно
заставляя нас верить в абсурд или, что сводится к тому же, в
неосязаемые силы, она наглядно показывает нам мощь существующих
между нами связей и повышает их прочность, - открытая
рана религии, но в то же
...Закладка в соц.сетях
