Жанр: Психология
Машина творящая богов
... время и бальзам, заживляющий
ее. Дюркгейм предпринял решительный шаг, сделав выводы из
того факта, что религия есть неотделимая составляющая образа
жизни, присущая ему как таковому. Ф. Шацель назвал Дюркгейма
"подлинным основателем современной социологии".
Трудно быть просто интерпретатором какой-то мысли. На каждом
шагу, вместо того, чтобы оживлять мир, изобретенный другим,
пытаешься найти свой собственный. И находишь его какимто
образом, конечно, прежде всего - через убеждение в том, что
представления, которые мы разделяем, мифы, религии, мировоззрения,
термин здесь роли не играет, суть ткань наших общих
связей. Главное в этом отношении нам предложено Дюркгеймом в
"Элементарных формах религиозной жизни". Я не воспользовался
этим замечательным трудом в моей предыдущей работе" "Век
толп"^, посвященной скорее гипотезам Фрейда, содержащимся в
"Тотеме и табу". Обе книги близки по сюжету и были опубликованы
примерно в одно и то же время. Оба автора, Дюркгейм и
Фрейд, были вдохновлены одним и тем же английским антропологом
Робертсоном Смитом. Они исследуют одну и ту же проблему,
проблему происхождения религии, и объясняют ее через психологию
масс. Примечательно, что и один, и другой рассматривают
религию как матрицу связей между людьми в обществе. Но
если для первого - это матрица, в рамках которой общество себя
скрывает, себя не признает, то для второго - оно себя и признает,
и прославляет. Как по-разному сложилась судьба этих двух работ!
"Тотем и табу" стала одним из мифов западной культуры - кто
не слышал об убийстве отца? В сравнении с ней "Элементарные
формы" - книга почти доверительная, хотя это одна из наиболее
завершенных работ Дюркгейма. Она написана в непроницаемом и
суровом стиле, свойственном социологии, который обескураживает
читателя. Однако, если вдуматься глубже, то колдовская музыка
наполняет весь текст, как подземная речка, журчание которой
сопровождает вас в лесу. Это приводит в замешательство.
Язык ученого раскрепощается, возвышается, чтобы превратиться
в язык пророка и мечтателя. Я понял, почему он не уставал по"
См. русск, пер. этой книги: Московичи С. Век толп / Пер. с фр.
Т. П. Емельяновой - М., 1996.
Есть в религии что-то вечное 61
вторять своим близким: "Не нужно забывать, что я сын раввина".
В любом случае его теория религии лучше раскрывает нам уравнение
между социальным фактом и моральной, даже психической
властью. Эта теория является вершиной социологии. Все его
предшествующие работы в сравнении с этой великой книгой, как
гаммы пианиста или наброски художника.
Религия есть условие жизни в обществе во все времена и в
любых широтах. Она, на взгляд Дюркгейма, - "нечто вечное,
предназначенное пережить все частные символы, за которыми
религиозная мысль последовательно скрывалась. Не бывает общества,
которое не чувствовало бы потребности регулярно поддерживать
и укреплять коллективные чувства и идеи, составс)
ляющие его единство и его индивидуальность" . Религия есть совокупность
представлений и практики, которые воспроизводят
мировой порядок, позволяют репродуцировать и поддерживать
нормальное течение жизни. Бесспорно, можно заметить, что она
выполняет политические функции на службе у государства и
экономические функции, такие как накопление богатств в руках
класса священнослужителей или королей. А различные слои общества,
массы и элита, аристократия и буржуазия имеют верования
и обряды, соответствующие их собственным интересам .
Однако при этом разнообразии ситуаций и отношений существует
символическая форма коммуникации и взаимопонимания,
объединяющая людей между собой и моделирующая их коллективную
личность. Другими словами, религия дает индивидам возможность
жить сообща и сознавать себя обществом - вот загадка,
занимающая Дюркгейма. Остальное он полагает, справедливо или
нет, вторичным. Более того, он об этом не говорит. Что такое религия?
Нет, подождите, позвольте задать вопрос другим образом.
Как распознать религиозного человека? Как отличить представления
и практику, которые имеют этот признак, от тех, которые его
лишены? И, особенно, магические представления и практику.
Великий французский социолог излагает свою теорию, стремясь
прежде всего определить тот феномен, который нас занимает.
Действовать таким образом присуще его манере: вначале предложить
категории, затем уточнить понятия и, наконец, упорядочить
факты. Целое выстраивается именно через поиск оппозиций, противоположных
сущностей. Истинную путеводную нить этих оппозиций
Дюркгейм не объясняет сразу. Откуда происходит сила,
отделяющая внутри общества религиозное начало от того, что
таковым не является? Первое изолировано и защищено запретами
и предписаниями. Оно в повседневной жизни распространяется на
62 Машина, творящая богов
второе, нерелигиозное. Среди всех запретов один господствует
над остальными, а именно, запрет контакта. Этот запрет универсален.
Он запрещает касаться определенных объектов и определенных
личностей, считающихся нечистыми, под страхом в свою
очередь стать нечистым:
"Прежде всего, - признает Дюркгейм, - есть запреты контакта:
это первичные табу, и все другие запреты являются лишь
их частными случаями. Они базируются на принципе, что мирское
не должно касаться священного^.
Трудно вообразить страх, более острый, чем страх дотронуться
до священного предмета или взглянуть на священное существо.
Когда Саламбо замечает священную вуаль, похищенную Мато, она
испытывает ужас, а затем - отчаяние. В то же время, - говорит
нам Флобер, - "она испытала что-то вроде радости, тайной
гордости". Это гордость пренебрежения разделением и созерцания
того, что очаровывает именно потому, что запрещено.
Всякая порча через объект или существо, считающиеся нечистыми,
переживается как серьезное посягательство и кощунственное
нарушение порядка. В определенных случаях тот же характер
серьезности отмечает отношения с человеком, которого нельзя
касаться, например, во время менструации или болезни. В
число неприкасаемых людей нужно зачислить посторонних по
отношению к племени или клану, вождей и личности, одаренные
чрезвычайными способностями. Это ощущение не исчезло полностью,
ведь оно сопровождает наше отношение к людям с физическими
недостатками, психическими расстройствами, к инфекционным
больным. Я не акцентирую ни правил, которые учат,
как избежать такого заражения, ни обрядов, предназначенных
очистить тех, кто нарушил запреты и осквернился. Их диапазон
простирается от простого пожертвования до смерти виновного.
Чем больше изучаешь эти запреты, тем больше замечаешь их
родство с определенной двойственностью человеческой природы.
Ее можно встретить у всех народов, во все времена. Она выражается
в старой оппозиции души и тела, бессмертного и смертного,
души мыслящей и души растительной и т. п. Эти состояния
или эти инстанции всегда понимаются как сущностно различные,
первые - как превосходящие вторые, как своего рода
более чистые и идеальные.
Итак, эта двойственность приобретает религиозный характер,
когда она противопоставляет два класса вещей или сил, одни
Есть в религии что-то вечное
63
называемые священными, другие - мирскими. Первые вызывают
уважение, а в некоторых отношениях и страх, и люди стараются
избежать всякого контакта с ними. Однако при этом выявляется
что-то живительное, что сплачивает людей и оказывает
на них влияние, естественно, моральное. Вторые остаются в сфере
повседневности и не требуют никаких специальных предосторожностей
с нашей стороны. Отличительный признак, по которому
их распознают, - отсутствие, исключение. Читаем в "Зогаре"":
"То, что является мирским, не участвует в священном, а
целиком принадлежит другой стороне, стороне нечистого". Тот,
кто хочет перейти из мира мирского в мир священный, должен
подвергнуться ритуалам, будь то очищение или инициация. Последняя
в особенности касается молодых. По достижению определенного
возраста они, после успешно выдержанных испытаний,
продиктованных религией, допускаются к участию в деятельности
социальной и религиозной группы.
Вот такова великая идея Дюркгейма, значимость которой мы
теперь обсуждаем. Итак, что же заставляет нас признать какието
действия или верования религиозными? Речь идет не об их
отношении к божеству, хотя оно проявляется в большинстве
случаев. Не об их связи с какой-то силой или сверхъестественным
существованием, которые одушевляют явления природы и
придают им потусторонний характер. Но именно присутствие
этого фундаментального различия в человеческом мышлении
противопоставляет священное мирскому. Это разделение распределяет
вещи между двумя исключающими друг друга и антагонистическими
мирами. Кроме того, оно служит для формирования
рамок, в которых мы размышляем о том, что такое пространство
или время, сила или движение. Здесь обнаруживаются
начала принципов философии и науки, если восходить к их корням.
Объекты и представления, наделенные званием священных,
по существу, превосходят объекты и понятия мирские. Им приписывается
значительно большее влияние, особенно на людей,
которые раболепствуют перед ними и приносят различного рода
жертвы - от материальных благ до самой жизни. Некоторые
делают вид, что смеются над ними и презирают их. Они обращают
свой гнев против идолов, которые не помогли им или причинили
какое-нибудь несчастье. Однако это ничуть не мешает им
верить в них и преклоняться перед ними. Именно таким образом
° Зогар - иудейский каббалистический комментарий к первым пяти
книгам Библии - прим. пер.
64 Машина, творящая богов
превосходство священного становится превосходством общества
над индивидами, принадлежащими к нему. Священное воплощает
коллективное сознание, представленное реальным и видимым.
Или, если хотите, оно есть его творение, материализованное в
действиях, формулах или предметах:
"Религиозная форма, - пишет Дюркгейм, - лишь чувство, которое
общность внушает своим, членам, но спроектированное вне
сознаний, которые его испытывают, и объективированное. Чтобы
объективироваться, оно фиксируется на объекте, который
становится священным"'.
Можно легко заметить, в чем именно проявляются его эффективность
и его динамика. Чем больше сплоченность общества,
чем сильнее близость его членов друг к другу, тем более выражено
противоречие между священным и мирским, между верованиями
и практикой. Появляющееся при этом религиозное
воздействие будет оказываться на каждого, препятствуя ему
смешивать одно с другим и нарушать их границы. Запрет, таким
образом, усугубляется укоренившимся разделением между двумя
мирами, взаимно исключающими друг друга. Дюркгейм указывает
на это: "Так как в человеческом мышлении понятие священного
всегда и повсюду отделено от понятия мирского, так
как мы ощущаем между ними что-то вроде логической пустоты,
ум испытывает непреодолимое отвращение к тому, чтобы соответствующие
предметы смешивались или просто вступали в контакт,
потому что такое смешение или даже непосредственное
соприкосновение слишком резко противоречат состоянию разъединенности,
в котором находятся эти идеи в сознании. Священная
вещь есть преимущественно та, которой мирское не должно,
не может безнаказанно касаться" .
Так, сколь ни была бы обнажена абстракция, в которой социолог
выражает полярность священного и мирского, эта полярность
составляет рамки нашего существования. Запрет на их
контакт обозначает нечто прочное и неприкосновенное. В нем
можно увидеть логическую невозможность, но он не исключает и
присутствия эмоциональной, конкретной нагрузки. Примечательно,
что в основном именно идея священного, а не идея бога,
сверхъестественного и всемогущего существа, определяет религиозное.
И если даже она содержит известное число исключений
или требующих подтверждения моментов - понятие священного
почти отсутствует в Библии, - никто не оспаривает ее важЕсть
в религии что-то вечное 65
ности. Она предлагает рамки, в которых можно классифицировать
и осмысливать явления веры в их совокупности.
От Дюркгейма не могло ускользнуть, что определение, которое
я сейчас бегло воспроизвел, так же хороню применимо к
магии, как и к религии. Обе они разделяют одни и те же категории,
противопоставляют священные реалии мирским. Как их
различать? Можно ли приписать их различие специфичным
практическим и интеллектуальным операциям, так, как мы это
делаем, чтобы отделить науку от магии, химию от алхимии?
Успех здесь не гарантирован. Кажется определенным лишь то,
что нет религии без Церкви. Что на это сказать? Согласитесь,
что, с одной стороны, магия это деятельность индивидуальная, а
религия - творение коллективное и заметное. Это утверждал
уже Паскаль: "Религия не есть неосязаемое и неразличимое сообщество
предопределенных для нее людей, это собственно говоря,
тело иерархии, в совокупности всех окрещенных". С другой
стороны, она предполагает сообщество верующих, разделяющих
ее кредо и исполняющих ее ритуалы. Никто не может учредить
Церковь по своему желанию или по команде. Тот, кто желал бы
этого и пытался бы сделать из нее нечто личное, свое, не понимал
бы основного условия религиозной жизни и ее действенности.
Идея священного, соединенная с идеей Церкви или сообщества
верующих, определяет занимающий нас феномен:
"Религия, - заключает Дюркгейм, - есть внутренне связанная
система верований и действий, относящихся к явлениям священным,
так сказать, отделенным, запрещенным, верований и
действий, объединяющих в одно моральное сообщество, называемое
Церковью, всех примкнувших к нему. Второй элемент,
занимающий место в нашем определении, не менее важен, чем
первый; так как, показывая, что идея религии неотделима от
идеи Церкви, он заставляет понять, что религия должна быть
вещью в высшей степени коллективной" .
Писали, что это определение обнаруживает древнееврейские
Q
корни его автора . Даже разделение священного и мирского
имеет якобы такое же происхождение, как не без некоторого
пренебрежения замечает Эванс-Причард: "Я думаю, что здесь
Дюркгейм обобщает, исходя из своего семитского происхождения^".
Это скорый, но не ошибочный вывод. Однако Церковь
включает светское крыло, которое оказывает принуждение на
своих верующих и не зависит от их согласия. Формула, которая
3 С. Московичи
66 Машина, творящая богов
была в ходу до настоящего времени, показывает, что это согласие
не содержит ничего добровольного. Тем не менее, на взгляд
Дюркгейма, внешнее принуждение, иерархия, которая его поддерживает,
суть аспекты вторичные. Они не смогли бы навязать
себя без внутренней, моральной власти, придаваемой ей верующими.
Главное для Церкви - это объединить людей вокруг одной
святыни. Придавая силу запрету на контакт, она огораживает
физическими и психологическими барьерами какую-то общность,
внутреннюю связность которой она обеспечивает. Я не
обсуждаю здесь ценность этого повсеместно принятого определения
религии. Но я остаюсь убежденным в том, что именно запрет
на контакт и является ее истинной сутью. Без понимания
этого, признаем прямо, теории недостает надежной точки опоры
и убеждающего воздействия.
БОГ - ЭТО ОБЩЕСТВО
"Для Фрейда Бог - это отец, для Дюркгейма Бог - это общество",
- пишет Эванс-Причард.
"Бог мертв" - таков девиз века, а также отправной пункт
философской и научной рефлексии. Мы убили Бога в два этапа.
Вначале, выдворив его за пределы мира и человеческих поступков,
лишив атрибутов и могущества, которые позволяют ему
обнаруживать свое присутствие и свою власть. Он царит вечно,
но больше не правит. Затем, лишив его существования как такового,
для того, чтобы господствовать над миром и вести дела по
своему усмотрению. Но что представляют собой люди, которые,
как они считают, могут без него жить? Как возможно общество
без Бога? Определение, которое мы только что привели, дает ответ:
такое общество невозможно. В эпоху, когда мы даем себе
отчет в том, что многомиллионная человеческая лава катится
вслед за папой, а взрыв ислама расшатывает устои Африки и
Азии, ответ уже перестает быть академическим. Он соответствует
тому, что мы видим в данный момент. В конце концов всякая
попытка определить, академична она или нет, всегда связана с
некоторой бесцеремонностью. Поскольку, что значит определить,
как не лишить объект его исключительного состояния и не совершить
насильственный акт, посредством которого его топят в
обычном целом? Акт тем более насильственный, что определение
всегда ограниченно и нестерпимо наивно. Оно никогда в достаточной
степени не учитывает реальность. Если бы вы возразили,
Бог - это общество 67
что определению, данному выше, недостает нюансов, вы обратили
бы на себя замечание Дюркгейма: "О! Нюансы! Это излюбленное
слово людей, которые не желают думать" . В любом
случае, религия, определенная таким образом, с одной стороны,
теряет ауру необычности, которую она имеет в глазах верующих,
а, с другой стороны, она приобретает легитимность в глазах
здравого смысла. Вот оно, сакральное, помещенное в сердцевину
коллективной жизни. Без него, без этого иррационального элемента,
внешне бесполезного, никакое общество не удержалось бы
как единое целое . Теоретически общества ведь располагают
всем, что нужно, чтобы в каждую эпоху поставлять себе тех богов,
которые им необходимы. И, похоже, вообще не наступит то
время, когда наука сможет от них освободиться или создать чтонибудь
взамен религии.
Пока все, что мы знаем, это то, что она существует и стоит
продвигаться дальше в ее описании и анализе ее внутренних пружин.
Как же действовать иначе, если не обратившись к самому
простому, самому архаичному и, в этом смысле, самому изначальному,
к тому, что, как нам казалось, известно. Мы надеемся там
найти общие и фундаментальные компоненты, лежащие в основе
великих религий, созданных совсем недавно. Не этим ли занимаются
физики, когда ищут элементарные частицы материи или
естествоиспытатели, когда изучают наиболее примитивные формы
жизни, а также космологи, которые исследуют почву планет, чтобы
понять эволюцию Земли? И мы тоже отвлеченно предполагаем
существование связей между верованиями и священными ритуалами,
с одной стороны, и обществами, с другой. Дюркгейм так
подходит к этой идее: тотемизм содержит в себе зачатки любой
религии. Некоторые из них, например, христианство или буддизм,
затем их развили и заставили приносить плоды. Достаточно тщательное
исследование этих зачатков под мысленным микроскопом
позволяет прийти к некоторым общим заключениям. Вот в каких
выражениях он формулирует эту идею:
"Мы ведь не будем изучать совсем древнюю религию, интерес к
которой состоит только в удовольствии поговорить о ее причудливости
и своеобразии. Если мы. ее сделали объектом нашего исследования,
то только потому, что она нам показалась более
пригодной, чем любая другая, для того, чтобы сделать понятной
религиозную природу человека, то есть раскрыть перед нами
важнейшую и постоянно присутствующую черту человечества" .
68 ___ Машина, творящая богов
И двумя страницами дальше:
"По сути дела не существует таких религий, которые были бы
ложными. Все они по сути дела истинны; все отвечают, хотя и
по-разному, данным условиям человеческого существования... Все
они равным образом являются религиями, как все живые существа
равным образом живые от самых простейших пластид
до человека."^
Никто не сможет с легкостью представить себе, как такой
скачок может быть совершен. Отсюда и интерес к нему. Что может
быть на первый взгляд более простого, чем австралийское
племя? Это родственная группа, сформированная не из отношений
кровного родства. Она более или менее постоянно занимает
какую-то территорию, поглощена охотой и собирательством,
признает одного вождя и пользуется своим диалектом. Ее можно
было бы рассматривать как атом или социальный изолят, если
бы она не поддерживала многочисленных связей соседства и
обмена с другими подобными ей племенами. Каждая из них
идентифицирует себя со своим тотемом и почитает его. Люди,
составляющие племя, чувствуют себя объединенными этим тотемом.
Он служит им эмблемой или гербом в такой же степени,
как нам трехцветное знамя или галльский петух. Эта связь
ощущается сразу. Ценности и эмоции всегда имеют тенденцию
порождаться каким-то объектом. Если этот объект не будет легко
доступным, его заменят другим знаком или символом этого
объекта. Именно поэтому нас так волнует вид знамени и мы объединяемся
вокруг этого символа родины. Вплоть до того, что
забываем, что это знамя не более чем субститут и знак. Именно
цвета знамени, а не представление о родине выходят на первый
план сознания при объединении. Для племени эту роль выполняет
тотем. Он является одновременно внешней, видимой формой
бога и символом этого типа общества. К нему восходят рвение
и привязанность, которые испытываются по отношению к
племени как таковому. Итак, если он воспринимается как представитель
божественного и социального, не означает ли это, что
божественное и социальное составляют единое целое?
Как выбираются тотемы? Австралийцы делают эмблемами
своих племен самые простые существа, обитающие вокруг них -
животных или растения. Уточним, что тотем представляет собой
не единичное существо, а скорее вид животных или растений.
Предполагается, что он заключает в себе отличительные черты
Бог - это общество 69
племени и в этом качестве его окружают определенными ритуалами
и запретами. Помимо прочего, ему стараются не причинять
зла и не есть его. Таким образом племя выражает свою идентичность,
связывая себя с каким-то видом - кенгуру или лягушкой,
бамбуком или шпинатом. На самом деле, оно поклоняется
скорее изображению этих видов, чем животным или растениям
как таковым. Их воссоздают из больших кусков камня или дерева
часто в скорме челнока, чуринги, некоторые из которых гравированы
символическими обозначениями или же просверлены.
Относящиеся к ним ритуальные действия напоминают те, которые
можно наблюдать в отношении самих тотемических существ.
Можно даже сказать, что племя очень настойчиво требует
такого почитания изображений или материальных предметов.
Похоже, не так страшно было бы в случае необходимости дотронуться
до тотема или использовать его для чего-либо, чем уничтожить
его дубль и субститут^. Никто не сравнится с ним по
могуществу, никто не может не повиноваться ему, какова ни
была бы его природа, реальная или символическая.
При ближайшем рассмотрении тотем обнаруживает свой религиозный
характер.
"Эти тотемические украшения, - замечает Дюркгейм, - позволяют
предполагать, что тотем - это не только имя и эмблема.
Именно в ходе религиозных церемоний они играют роль тотема,
в то время как он является коллективным ярлыком и имеет религиозный
характер. В самом деле, именно в связи с ним вещи
классифицируются на священные и профанные. Он и является
самим этим типом священных вещей" .
Итак, для австралийцев таким же святотатством было бы повредить
тотем, нарушить запреты, касающиеся его (съесть его,
если это животное, сорвать, если это растение), как для нас порвать
или сжечь знамя, поломать символы Республики. Этот запрет
не распространяется на книги - их можно рвать или сжигать,
поскольку они не являются священными предметами.
Наконец, помимо самого тотема и предметов, которые его представляют,
качества святости приписываются третьей категории
существ: это члены племени. Они образуют что-то вроде сообщества
верующих, объединенных настоящей родственной связью.
"Каждый член племени, - уточняет по этому поводу Дюркгейм, -
наделяется неким священным свойством, ничуть не уступающим
70 Машина, творящая богов
тому, что мы только что обнаружили у животного. Причиной
этой личной святости является то, что человек считает себя в
одно и то же время человеком в обычном смысле этого слова и
животным или растением тотемического вида. Он на самом деле
носит это имя; при этом тождественность имени заключает
в себе, как считается, природную тождественность"".
Итак, человек сам по себе не может быть священным, это
происходит благодаря тотему, с которым он себя связывает. Отсюда
- невыполнение предписаний, религиозных обрядов чревато
не только физическими репрессиями. Оно безусловно влечет
за собой суровое порицание, навлекает на виновного месть богов,
суровую и неумолимую. Всякий, кто вознамерился бы это сделать,
был бы удержан страхом неизбежного наказания.
Что же именно почитают и увековечивают через тотем? Это
принцип, упорядочивающий универсум. Анализируя материалы,
которыми он располагал на примере австралийских племен и
коренных племен Америки, Дюркгейм утверждает, что они, в
отличие от нас, не делают такого различения между миром человеческим
и внечеловеческим. Для них элементы природы составляют
часть общества, а члены племени составляют часть природы.
Всякий раз явление, происходящее на земле, или небесное
тело приписываются какому-то отдельному племени. Они принадлежат
той же сфере и имеют тот же тотем, что и члены племени.
Какое-то другое явление на земле, другое небесное тело
достаются в удел другому племени и обладают тотемом последнего.
Таким образом, солнце и луна, например, имеют разные
тотемы. Искушенные в этом искусстве австралийцы классифицируют
все, что их окружает: предметы, растения, животных
подобно группированию людей в обществе. Таким образом, они
располагают совокупным мировосприятием, в котором все слаженно
и все объясняется. Не восходят ли они в создании этого
мира к какому-то далекому прародителю и событию, о котором
повествуют мифы? Из этих рассуждений явствует, что тотемический
принцип выводит космологию к понятию, превращает язык
в инструмент классификации и придает действительности ясный
смысл. Можно пойти еще дальше. Выстрои
...Закладка в соц.сетях
