Жанр: Политика
Русская судьба, исповедь отщепенца
...казывали такой анекдот один старый большевик в пункте анкеты, в
котором спрашивалось, колебался ли он в проведении генеральной линии партии,
написал, что он колебался вместе с генеральной линией партии. Этот анекдот
рассказывали открыто, над ним открыто смеялись, но за это почему-то не
сажали.
АНТИСТАЛИНИСТСКОЕ ДВИЖЕНИЕ
Я пришел в Институт философии АН СССР в конце 1954 года, когда там уже
существовала влиятельная антисталинистская группа. Эта группа - явление,
характерное для того времени. Такого рода группы возникали тогда повсюду в
той или иной форме. Хотя они и не объединялись в единое антисталинистское
движение с четко сформулированными лозунгами, все же есть основания говорить
в данном случае о них как об элементах массового движения. Организационное
единство исключалось условиями коммунистического общества. Но оно и не
требовалось. Однообразие условий и проблем во всех подразделениях советского
общества тех лет обусловливало одинаковую направленность такого рода групп и
отдельных личностей.
У нас в институте антисталинистскую группу возглавлял В П. Доброхвалов -
личность, заслуживающая огромного уважения и памяти потомков. Заслуживающая,
но, увы, не удостоившаяся. По образованию Доброхвалов был биологом,
защитившим кандидатскую диссертацию еще до войны. Во время войны был
офицером, потом фронтовым журналистом, стал полковником. После войны работал
в газете "Красная Звезда". В институт попал как человек, интересующийся
философией естествознания. Он был человеком умным и мужественным. Вместе с
тем был опытным во всякого рода внутрипартийных делах. В группу Доброхвалова
вошли [319] молодые сотрудники и аспиранты. Мы в нем единодушно признали
своего лидера. Он действительно был прирожденным вождем сталинского периода.
Но его способности вождя оказались направленными в другую сторону - против
сталинизма.
Доброхвалов возглавлял борьбу против сталинистских монстров в течение
пяти лет. Надо сказать, что эта борьба была далеко не безопасной.
Прекратились массовые сталинские репрессии, но в ход пошли другие методы. В
отношении меня, например, с первого дня работы в институте была организована
настоящая травля. Мою диссертацию не утверждали. Мои статьи не печатали.
Редактор "Вопросов философии" Каммари заявил, что, пока он жив, ни одно мое
сочинение не будет нигде напечатано. Он сдержал слово. Печататься я начал
лишь после его смерти, причем сначала в Польше и Чехословакии и лишь затем у
себя дома. Нескольких молодых сотрудников уволили из института. Самого
Доброхвалова в конце концов выжили из института, испортив всякого рода
клеветническими измышлениями всю его последующую жизнь. Причем это сделали
"либералы" при поддержке сталинских монстров. Я восхищаюсь этим человеком и
пользуюсь случаем, чтобы воздать ему должное.
Тактика Доброхвалова заключалась в следующем расколоть сталинистских
идеологов и философов на две группы, вынуждая "левую" их часть, имевшую
формальную власть, бороться против "правой" части, имевшей фактическое
влияние в коллективах. Тактика эта полностью оправдала себя. В течение этих
пяти лет удалось добиться того, что из института уволили несколько десятков
наиболее гнусных сталинских монстров и на их место набрали молодых людей,
гораздо лучше образованных и более "либеральных" в своих воззрениях и
настроениях. Сталинским зубрам вроде Митина, Федосеева, Константинова,
Юдина, Иовчука, Степаняна и других навязали роль десталинизации советской
идеологии и философии.
Это были годы неутомимой и последовательной борьбы, выражавшейся в
тысячах мелочей. Наша институтская стенная газета стала органом и орудием
борьбы. Она приобрела широкую известность, не раз была при[320] чиной
больших скандалов, не раз обсуждалась на уровне партийных органов вплоть до
ЦК КПСС, не раз запрещалась. Вокруг газеты сложилась группа художников,
фельетонистов, поэтов. Выпуск стенгазеты превращался в праздничное событие.
Мы с Э. Ильенковым рисовали карикатуры, выдумывали подписи. Потом к нам
присоединились художники Б. Драгун и Е. Никитин. Великолепные сатирические
стихи сочинял Лев Плющ, бывший старший лейтенант. Жизнь его потом сложилась
печально. Он был одним из тех, кто послужил прообразом поэтов в моих книгах.
Несколько позднее в газете стал участвовать другой поэт Э. Соловьев, ставший
автором ряда книг по философии, имевших успех. Фельетоны для газеты писал
известный советский философ А. Гулыга. Он был долгое время редактором
газеты. Замечу между прочим, что газета играла в институте выдающуюся роль
вплоть до начала семидесятых годов. А в первые послесталинские годы ее роль
была особенно эффективной.
Другими формами нашей борьбы было участие в партийных собраниях,
заседаниях ученых советов и кафедр, в симпозиумах и конференциях. Почти все
они превращались в маленькие и порою серьезные битвы. Борьба шла за каждую
мелочь - за формулировки резолюций собраний, за кандидатуры в партийные
бюро, за премии, за рекомендации в печать книг или за отклонения.
Модржинскую, например, каждый раз кто-то выдвигал в партийное бюро
института, и каждый раз мы проваливали ее. Расширялись и умножались
философские учреждения. Стремительно росло число выпускников учебных
заведений. Они просто численно стали подавлять сталинистов, не говоря уж о
лучшей образованности и раскованности.
Как я уже говорил, после смерти Сталина мой антисталинизм потерял для
меня прежний смысл. То, что происходило в сталинские годы, вызывало у меня
протест, гнев, возмущение. А то, что стало происходить в послесталинские
годы, стало вызывать у меня презрение. Появилось осознанное стремление
выработать свой жизненный путь. Мое участие в институтской "фронде" стало
определяться просто качествами характера, дружескими отношениями,
сатирическим отношением к [321] философской среде и еще тем, что мой путь
временно совпал с путем послесталинских антисталинистов и либералов
преуспевающего хрущевизма.
БЫТ
Первый раз я женился в 1943 году. Это был случайный брак военного
времени. От этого брака у меня сын Валерий (родился в 1944 году), с которым
у меня были всегда хорошие отношения. Они и остаются такими до сих пор. Этот
брак расторгнут вскоре после войны. Вторично я женился в 1951 году на
девушке, с которой учился на одном курсе в университете. В 1954 году у нас
родилась дочь Тамара. Мы с трудом нашли комнату. Снимать комнату в советских
условиях - это совсем не то же самое, как снимать жилье в странах Запада.
Жильцы квартир, сдающие комнаты или части комнат (угол, койку), не
являются собственниками квартир и комнат, хотя и живут в них постоянно и
передают детям. Сдают они часть своей жилой площади практически нелегально.
И стоит это для людей с малой зарплатой очень дорого. С детьми пускают
неохотно. И весьма ограничивают в бытовом поведении. Жена имела право на
годичный отпуск, но за свой счет. Моя стипендия была мизерная. Приходилось
подрабатывать. В школах я уже не работал: преподавание логики и психологии в
школах после смерти Сталина отменили. Но теперь я мог подрабатывать более
легкими путями: вел занятия в вечернем университете марксизма-ленинизма,
рецензировал курсовые работы слушателей Высшей партийной школы, отвечал на
письма в журнале "Коммунист". Больше всего я заработал, помогая сочинить
диссертацию какому-то грузинскому чиновнику. Так что мы с грехом пополам
могли существовать. Через год жена стала получать на работе зарплату и
иногда гонорары за статьи. Мне в институте стали платить зарплату младшего
научного сотрудника. В 1956 году жене дали от работы комнату размером 8 кв.
м. Мы были счастливы. Я в моем институте не мог рассчитывать на получение
жилья: когда меня брали на работу, с меня взяли подписку, что я не буду
претендовать на это. В этой комнатушке мы прожили до 1961 года. [322]
Семейная жизнь по многим причинам не ладилась. Жена работала
журналисткой, много времени проводила в газете, часто дежурила по ночам и
разъезжала по стране. Дочь родилась больная - с дефектом ноги и
позвоночника. На меня обрушилось горе. Болезнь дочери сыграла в моей жизни
роль очень значительную. Вылечить ее во что бы то ни стало превратилось,
наряду с научными интересами на работе, на много лег в одну из главных
жизненных целей. Я должен был проводить с дочерью все свободное от работы
время, выходные дни, отпуска. Я разработал для нее свою систему лечения.
Научил ее плавать, скрыв от тренеров ее болезнь. Уже в десять лет она
принимала участие в серьезных спортивных соревнованиях и занимала призовые
места. Дома я сделал для нее ящик с песком, в котором она "ходила" каждый
день по нескольку раз, в общей сложности до часа. Несколько раз ездил с ней
дикарем в Крым, где заставлял ее часами плавать и ходить по песчаному берегу
моря иногда более десяти километров в день. Слово "дикарем" означает, что мы
обо всем должны были заботиться сами, в том числе должны были часами стоять
в очередях, чтобы поесть. Регулярно ходил с дочерью в туристические походы
по Подмосковью, таская на себе еду на несколько дней и ночуя в палатке. Все
это вырывало меня из нормальных общений с другими людьми, обрекало на
одиночество. Для меня это было мучительно, так как по натуре я всегда был
склонен к коллективистской жизни. Я был склонен к разговорам, которые были
для меня формой уяснения проблем для самого себя, а тут я был обречен на
молчание и на диалог с самим собою. Но в этом вынужденном молчании и
одиночестве были и свои плюсы. Я был вынужден вести упорядоченный образ
жизни, занимался спортом.
В эти годы я выработал все свои основные идеи, касающиеся понимания
общества и принципов жизни.
Дочь выздоровела полностью. В 1964 году медицинская комиссия в
Центральном институте ортопедии установила, что она совершенно здорова. По
мнению врачей, это был уникальный случай. Он был даже описан в какой-то
книге (кажется, в докторской диссертации заведующего отделением).
Разумеется, врачи приписали заслугу себе. Но меня это нисколько не обидело.
Я уже [323] привык к этому времени к тому, что люди охотно присваивают себе
результаты чужого труда. И к тому же я не претендовал на вклад в медицину.
Мои надежды на нормальную семейную жизнь не оправдались. Наш брак
превратился в пустую формальность и источник неприятностей. Лишь долг перед
дочерью и практическая невозможность жить раздельно поддерживали его. У
дочери рано обнаружились способности к рисованию. И мне приходилось
проводить с ней время не только в бассейне, но и в кружках рисования и
живописи. Посвящать свою жизнь служению чему-то и кому-то стало чертой моего
характера.
В том же 1956 году получили отдельную трехкомнатную квартиру мои
родители, братья и сестра. В одной комнате стали жить мать, отец и сестра
Анна с мужем и сыном. В другой комнате - брат Алексей с женой и двумя
детьми. В третьей брат Владимир с женой и дочерью. Но это было колоссальным
благом для них. Хотя у них было тесно по нынешним критериям, я часто ночевал
там, особенно после семейных ссор. И мне там были рады. Вечером обычно все
собирались в комнате родителей и сестры. Хотя еда была скудная и очень редко
появлялось вино, мы были веселы. Жизнь явно улучшалась. Братья учились и
делали хотя и маленькие, но все же успехи в работе. И общее настроение в
стране было на подъеме.
ХРУЩЕВСКИЙ "ПЕРЕВОРОТ"
Говоря о хрущевском "перевороте", как и о любом другом значительном
событии и периоде советской истории, надо различать его внешние признаки,
специально обнаруживаемые и подчеркиваемые для общественного сознания и
заметные для любого, даже самого невежественного и глупого наблюдателя (т.
е. заметные для всех), и глубинные явления, образующие социальную сущность
этого явления и обнаруживаемые лишь в результате серьезного
профессионального исследования. Этот общий принцип познания сложных
социальных явлений игнорируется как в Советском Союзе, так и на Западе.
Игнорируется по разным причинам, но игнорируется. Во-первых, увидеть по[324]
верхностные и специально пропагандируемые признаки легко, а докопаться до
скрытых не так-то просто. Для этого мало проглядеть газеты и послушать
радио. Нужны усилия, нужна специальная подготовка, нужны методы, которые не
имеются в наличии или отвергаются специалистами (как это имеет место в
отношении познавательных приемов диалектики). А во-вторых, в истине
заинтересованы лишь одиночки. Множество людей, в чьих руках находится дело
познания и средства массовой информации, имеют совсем иные интересы, ничего
общего не имеющие со служением истине. Они вольно или невольно прилагают
усилия к тому, чтобы помешать объективно-научному пониманию социальных
явлений определенного рода. Так было и так обстоит дело со всеми важнейшими
явлениями советского общества и его истории, включая хрущевский период.
Социальную сущность явлений, о которых идет речь, образуют не некие
секреты Кремля и закулисные махинации, которые стремятся разгадать западные
разведывательные службы и кремленологи и которые становятся сенсациями в
средствах массовой информации Запада. Такие секретные и сенсационные явления
суть еще в большей мере пена исторических процессов, чем любые другие.
Сущность интересующих нас явлений образуют точно так же обыденные, доступные
наблюдению эмпирические факты. Но чтобы понять, что именно они образуют
сущность видимых явлений, нужны особые методы исследований всей совокупности
явлений реальности, нужно следовать определенным принципам научной этики,
нужно иметь мужество пойти против общепринятых мнений и быть готовым к тому,
что мир не встретит с восторгом твои открытия.
Внешне хрущевский "переворот" выглядел так. Хрущев зачитал на XX съезде
партии доклад, разоблачавший "отдельные ошибки периода культа личности".
Доклад зачитали во всех партийных организациях. Никакого обсуждения не было.
Просто предлагалось принять его к сведению. Одновременно всем партийным
органам были даны инструкции, что делать. Убрали портреты, бюсты и памятники
Сталина. Прекратили ссылки на него. Позднее выбросили труп Сталина из
Мавзолея. Сделали кое-какие послабления в культуре, особенно в литерату[325]
ре и кино. Заменили каких-то деятелей сталинского периода в руководстве.
Стали предавать гласности кое-какие неприглядные факты прошлого. На Сталина
начали сваливать вину за тяжелое положение в стране и за потери в ходе
войны. Все эти и другие факты общеизвестны. Совокупность этих фактов и
называют десталинизацией советского общества.
Что означала эта десталинизация по существу с социологической точки
зрения? Сталинизм исторический как определенная совокупность принципов
организации деловой жизни страны, принципов управления и поддержания порядка
и принципов идеологической обработки населения сыграл свою великую
историческую роль и исчерпал себя. Он стал помехой для нормальной жизни
страны и дальнейшей ее эволюции. В силу исторической инерции он еще сохранял
свои позиции. Миллионы людей, которые были оплотом сталинизма, привыкли и не
умели жить по-иному, сохраняли свои руководящие позиции и влияние во всех
подразделениях общества. Вместе с тем в стране отчасти благодаря сталинизму
и отчасти вопреки ему созрели силы и возможности его устранения. В годы
войны и в послевоенные годы предприятия и учреждения страны уже во многом
стали функционировать не по-сталински. Благодаря культурной революции
изменился человеческий материал, и потери в войне не остановили этот
процесс. В массах населения назрела потребность жить иначе, назрел протест
против сталинских методов, ставших бессмысленными.
В сфере управления обществом сложился государственный чиновничий аппарат,
который стал играть более важную роль сравнительно с аппаратом сталинского
народовластия и сделал последний излишним. В сфере идеологии сталинский
уровень идеологии перестал соответствовать интеллектуальному уровню
населения и его настроениям. В стране выросли огромные кадры идеологически
подготовленных людей, которым сталинские идеологи казались примитивными и
мешали делать то же дело лучше, чем раньше. Десталинизация страны
происходила вопреки всему и несмотря ни на что, происходила объективно,
явочным порядком. Происходила как естественный процесс созревания, роста,
усложнения, дифференциации социального организма. Так что [326] хрущевский
"переворот" означал приведение официального состояния общества в
соответствие с его фактическими тенденциями и возможностями.
Хрущевский "переворот" имел успех лишь в той мере, в какой он был
официальным признанием того, что уже складывалось фактически. Он имел успех
лишь в той мере, в какой нес облегчение и улучшение условий жизни широким
массам населения. Он был прежде всего в интересах сложившегося к тому
времени мощнейшего слоя руководящих работников всех сортов и уровней
(начальников и чиновников), которые стремились сделать свое положение
стабильным, обезопасить себя от правящей сталинской мафии, опиравшейся на
органы государственной безопасности и массовые репрессии, и от мафий такого
рода на всех уровнях социальной иерархии. Этот правящий слой больше всех был
подвержен произволу народовластия. Он стал господствующим фактически и хотел
иметь личные гарантии своего привилегированного положения.
НАША РЕАКЦИЯ
Доклад Хрущева на XX съезде партии читался у нас в институте на закрытом
партийном собрании. Но содержание его не было секретом. Он произвел
впечатление тем, что был сделан на высшем уровне и одобрен высшими
партийными органами и теми конкретными данными, какие в нем приводились. Но
принципиально нового он для нас ничего не содержал. Все продолжалось так,
как уже наметилось до этого. Как я уже сказал, убрали лишь портреты и бюсты
Сталина, запретили ссылки на его сочинения. Когда уносили огромный бюст
Сталина из зала заседания института в подвал, его уронили на лестнице и
разбили. Завхоз института, бывшая восторженной сталинисткой, сказала по
этому поводу: "Туда ему и дорога!" У меня такого рода явления вызывали
отвращение и возмущение тем, что в них проявлялись гнусные качества
советского человека. Особенно противно было видеть, как бывшие сталинские
холуи начали изображать из себя жертв "культа личности" и цинично
использовать новую конъюнктуру в своих корыстных интересах. Это явление,
[327] как выяснилось впоследствии, стало характерным для советского
человека. В горбачевские годы многие ловкачи, процветавшие при Брежневе,
тоже стали изображать из себя жертв брежневизма, поскольку это оказалось
чрезвычайно выгодным. В хрущевские же годы такое массовое хамелеонство было
новостью.
В среде людей, с которыми мне приходилось тогда сталкиваться, ходил слух,
будто зачитанный Хрущевым доклад был подготовлен еще помощником Берии, будто
Берия сам собирался его зачитать, и это якобы было главной причиной того,
что его убрали. Несколько лет спустя я встретил человека, который утверждал,
будто этот доклад был приготовлен для самого Сталина, будто Сталин сам
собирался выступить в роли освободителя от террора, который без его ведома
учинили его соратники. Сейчас невозможно установить, насколько правдивы были
такие слухи. Это и не важно. Важно то, что в них проявлялось убеждение в
объективной предрешенности крушения легенды сталинизма и десталинизации
страны.
ОПТИМИСТИЧЕСКИЕ ГОДЫ
При Хрущеве в наших кругах началась веселая, радостная и даже разгульная
жизнь. Мы были молоды. Начинались первые успехи. Защищались диссертации.
Печатались первые статьи и книги. Присваивались первые звания. Делались
первые шаги в служебной карьере. Началась оргия банкетов. Успехи были
достаточно ощутимы, чтобы создать общий оптимистичный тонус жизни. Они еще
были не настолько заметны, чтобы соображения карьеры и стяжательства стали
разделять нас на разные социальные категории. Так что в наших компаниях
участвовали пока еще на равных правах самые различные личности: работник ЦК
и известный журналист А. Бовин; будущие диссиденты и эмигранты Б. Шрагин, А.
Пятигорский и Н. Коржавин (Мандель); будущий редактор журнала "Вопросы
философии", помощник высшего партийного чиновника Демичева, академик и
помощник Горбачева, член Политбюро ЦК КПСС И. Фролов; будущий директор
Института психологии В. Давыдов; будущий известный философ Э. Ильенков,
который бу[328] дет членом комиссии, подготовившей судилище надо мною в
Институте философии (по поводу "Зияющих высот"), будущий редактор журнала
"Коммунист" Н. Биккенин; будущий помощник высокого партийного чиновника и
околодиссидент Ю. Карякин; будущий скульптор и эмигрант Э. Неизвестный и
многие другие лица, ставшие известными в брежневские годы. В эти годы начало
свою успешную карьеру поколение всякого рода карьеристов, составивших затем
интеллектуальную элиту брежневского руководства и всплывших на поверхность в
горбачевские годы. Многие из них появлялись в наших кругах, наши пути
пересекались в частных компаниях, на бесчисленных заседаниях, на банкетах.
Наше единство (если тут уместно это слово) определялось не какими-то
общими принципами и единством цели. Ничего подобного не было изначально. Мы
все с самого начала видели наши различия, знали, кто и что есть. Оно
определялось просто тем, что нам приходилось сталкиваться друг с другом по
работе и по сфере активности вообще, и мы испытывали друг к другу какие-то
симпатии. Общая атмосфера в стране для нас была такая, что наши различия еще
не разъединяли нас принципиально. Будущие сотрудники партийного аппарата еще
выглядели потенциальными деятелями культуры. Актуальные сотрудники КГБ и
того же партийного аппарата еще пьянствовали вместе с деятелями культуры,
изображая покровителей наук и искусств. Короче говоря, начинались годы не
только политического, но и идеологического, и психологического, и
карьеристического либерализма. Они описаны мною в "Зияющих высотах".
Надо сказать, что отличие этих лет от сталинских было весьма ощутимым. И
мы все понимали это, чувствовали это и, естественно, использовали это. Нам
казалось, что пришло именно наше время стать важными фигурами если не в
политической, то, по крайней мере, в идейной и культурной жизни страны.
Во второй половине пятидесятых годов Институт философии АН СССР, где я
работал, стал превращаться в один из ведущих идейных центров страны, а с
точки зрения свободы мысли - в самый значительный центр свободомыслия. В
тесной связи с институтом были журнал "Вопросы философии", редакция
"Философской эн[329] циклопедии" и философский факультет университета.
Директором института был бывший сталинист П. Федосеев, а затем - Ф.
Константинов, редактором "Вопросов философии" бывший сталинист И. Митин,
редактором энциклопедии - бывший сталинист Ф. Константинов. Но тон задавали
молодые и сравнительно молодые (в районе сорока и более лет) философы, в
большинстве окончившие образование уже в послесталинские годы. Возникло
множество журналов и издательств, тяготевших к Институту философии как к
идейному центру и поставщику авторов. Появилось довольно большое число
энтузиастов, сделавших много для оздоровления идейной атмосферы в философии
и околофилософских кругах, а через них - в интеллектуальной и творческой
среде вообще. Среди этих людей были такие, которые впоследствии приобрели
известность, например П. Копнин, Э. Ильенков, В. Давыдов, П. Гайденко, Э.
Соловьев, Э. Араб-Оглы, М. Мамардашвили, А. Гулыга, И. Нарский, А.
Богомолов, Ю. Замошкин, Н. Мотрошилова, Б. Грушин, Шубкин и многие другие.
Но большинство осталось неизвестными, хотя их фактическая роль в
оздоровлении идейной ситуации в стране была неизмеримо значительнее, чем это
стало известно. Эти люди были работниками невысокого ранга. Но от них
зависела публикация книг и статей. Они консультировали начальников более
высокого ранга, готовя им статьи, книги и доклады. Хочу в этой связи
упомянуть имя Г. Гургенидзе, долгие годы работавшего в "Вопросах философии".
Это был человек редкостных моральных качеств, фронтовик, настоящий коммунист
в том смысле, о каком я говорил выше. Он, оставаясь в тени, сделал для
публикации в журнале молодых авторов и для повышения интеллектуального
уровня журнала больше, чем кто бы то ни было. Мои статьи в "Вопросах
философии" стали публиковать благодаря его усилиям. Первую мою статью он
опубликовал под псевдонимом, чтобы обмануть бдительность редактора. Хочу
отметить также большую роль, которую сыграли старые профессора, сохранившие
достоинство в сталинские годы, в особенности такие, как Асмус, Бакрадзе,
Лосев, Маковельский.
Одним словом, хрущевские годы были годами десталинизации советской
идеологии, философии, культуры, во[330] обще - духовной жизни страны. Это
был длительный и болезненный процесс. Он оказался весьма ограниченным. Но
когда он начался, он породил оптимизм и энтузи
...Закладка в соц.сетях
