Жанр: Политика
Сталин
...и
развитие его взглядов 1917 года, дано наиболее законченное выражение
мелкобуржуазно-демократического понимания природы государства.
23 апреля 1920 года московская организация партии праздновала
пятидесятилетие Ленина. Праздник был очень скромный, интимный, причем Ленин
появился только на короткое время, решительно отказавшись слушать хвалебные
речи, которые произносились в его честь. Среди десятка ораторов был и
Сталин. Темой своей речи он, совершенно неожиданно для всех, выбрал ошибки
Ленина - тему, малоподходящую к юбилейному торжеству, но очень характерную
для Сталина. Его собственные ошибки в 1917 году были еще слишком свежи в
памяти; и он чувствовал внутреннюю потребность напомнить партии, что и Ленин
небезгрешен. Речь в высшей степени нескладная и угловатая, исходила из
"скромности" Ленина, из его готовности признавать свои ошибки.
Что руководило Сталиным - трудно сказать. Во всяком случае, речь
показалась всем настолько несообразной, что в "Правде" и "Известиях" на
следующий день, 24 апреля, было сказано: "Товарищ Сталин сообщил несколько
эпизодов из прошлой совместной дореволюционной работы". И только.
К 50-летию Ленина Сталин написал общую статью "Ленин как организатор и
вождь РКП". Статья интересна тем, что показывает, чему именно Сталин учился
и хотел учиться у Ленина, Теоретическая и литературная ценность статьи очень
невелика. Достаточно сказать, что статья открывается с такого утверждения:
"В то время как на Западе, во Франции, в Германии, рабочая партия вышла из
профессиональных союзов в условиях существования союзов и партий... в
России, наоборот, образование пролетарской партии происходило при
жесточайшем абсолютизме..." Партия вышла из профессиональных союзов
Великобритании. Неверно, будто она вышла из профессиональных союзов во
Франции. Чудовищно утверждение, будто она вышла из профессиональных союзов в
Германии. Наоборот, в Германии партия строила профессиональные союзы. Одна
эта фраза показывает, что история европейского рабочего движения оставалась
для Сталина в 1920 г., как остается и ныне, книгой за семью печатями,
Интерес статьи в том, что Сталин на первое место не только в заглавии, но
и во всей своей концепции ставит Ленина как организатора и лишь на второе
место как политического вождя. "Величайшая заслуга т. Ленина", которую
Сталин ставит на первое место, это "его бешеная атака против организационной
распущенности меньшевиков". Достоинство организационного плана Ленина
состояло в том, что он "мастерски обобщал организационный опыт лучших
практиков". "Только в результате такой организационной политики могла
создать себе партия то внутреннее единство и поразительную сплоченность,
обладая которыми, она безболезненно вышла из июльского кризиса при Керенском
и вынесла на своих плечах Октябрьское восстание без потрясений, пережила
кризис брестского периода, организовала победу над Антантой и пр..." Только
после этого Сталин говорит: "Но организационные достоинства РКП представляют
лишь одну сторону дела". Дальше он говорит о политическом содержании работы
партии, о ее программе и тактике. Вряд ли будет преувеличением сказать, что
никакой другой марксист, особенно русский марксист, не построил бы так
оценку Ленина.
Организационные вопросы являются не фундаментом политики, а выводом,
кристаллизацией теории, программы и тактики. Однако Сталин не случайно в
основу кладет организационный рычаг. Вторая часть статьи, касающаяся
программы и политики, является для него в сущности орнаментом над
организационным фундаментом.
В этой статье интересно и то, что Сталин едва ли не в последний раз более
или менее правильно формулировал еще совершенно свежие тогда взгляды
большевизма на роль пролетарской партии в условиях буржуазно-демократической
революции нашей эпохи. Издеваясь над меньшевиками, Сталин писал, что для
них, плохо переваривавших историю старых революций, "пролетариат не может
быть гегемоном русской революции; руководство должно быть предоставлено
русской буржуазии, той самой, которая против революции; крестьянство также
должно быть предоставлено попечению буржуазии, а пролетариату следует
оставаться в положении крайне левой оппозиции. Эти пошлые перепевы
плохоньких либералов выставлялись меньшевиками как последнее слово
марксизма!.."
Замечательно, что уже через три года Сталин применил слово в слово, буква
в букву, эту концепцию меньшевиков по отношению к китайской
буржуазно-демократической революции, а затем с несравненно большим цинизмом
к Испанской революции в 1931 - 1939 гг. Такой чудовищный поворот был бы
совершенно невозможен, если бы Сталин в свое время действительно усвоил и
продумал до конца ленинскую концепцию революции. Но этого не было. Сталин
усвоил в примитивном виде только ленинскую концепцию централизованного
аппарата. Когда он овладел этим аппаратом, теоретические предпосылки
оказались для него по существу безразличными, и он, согласно всей своей
натуре, своему прошлому, своему провинциальному происхождению, своему
воспитанию, естественно, тяготел к мелкобуржуазной концепции, к
оппортунизму, к соглашательству. Если в 1917 г. ему не удалось осуществить
объединение с меньшевиками, Ленин помешал ему, то в Китайской революции он
полностью осуществил под знаменем большевизма меньшевистскую концепцию, но
он применял ее при помощи мер организационного доверия, т. е. при помощи
того самого аппаратного централизма, в котором он видел сущность
большевизма. С еще большей законченностью, поистине убийственной, та же
политика была осуществлена в Испанской революции.
Если, таким образом, статья Сталина о Ленине, переиздававшаяся с того
времени бесчисленное количество раз на всех языках, крайне упрощенно,
односторонне характеризует Ленина, то она дает ключ для всей политики
Сталина.
В статье "Ленин как организатор и вождь РКП" есть интересные строки, в
известном смысле автобиографические: "Нередко наши товарищи (не только
меньшевики) обвиняли т. Ленина в чрезмерной склонности к полемике и расколу,
в непримиримой борьбе с примиренцами и пр. Несомненно, и то и другое имело
место в свое время..." В 1920 г. Сталин все еще считается несклонным к
чрезмерной полемике и к расколу, как он считал в 1913 году. В дальнейших
строках он оправдывает Ленина, не снимая, однако, обвинения в
преувеличениях, чрезмерности, оправдывая тем свою позицию в 1913 году.
У Сталина выходит, что он расходился с Лениным только в тех случаях,
когда... Ленин был неправ: отказ от лозунга Советов после июля 1917 года и
подготовка Октябрьского восстания. Сталин нашел в позднейшие годы Ленина,
как средневековые схоласты нашли Аристотеля или католики - Фому Аквинского.
Ленин ему нужен был как опора для собственной слишком эмпирической и потому
неуверенной в себе мысли.
Отношения Ленина со Сталиным официально характеризуются как тесная
дружба. На самом деле эти две фигуры были отделены не только десятью годами,
но и размерами личности. О дружбе между ними не могло быть и речи. Ленин,
несомненно, стал ценить Сталина как самого смелого и решительного
практического организатора в годы реакции (1907 - 1913), со времени
кавказских экспроприаций. Если в годы революции Сталину не хватало качеств
вождя, то в годы реакции он зато обнаружил качества упорного
профессионального революционера. Он принадлежал не к тем многочисленным
тысячам, которые в тот период дезертировали из партии, а к тем
немногочисленным сотням, которые оставались в ее рядах.
Но в годы советского режима Сталин все больше отталкивал Ленина своей
грубостью и нелояльностью.
На 11-м съезде Ленин еще делает попытку взять Сталина под защиту. Боясь
дальнейшего развития своей болезни, он всячески избегает конфликтов. Он
надеется еще урегулировать руководство при помощи соглашения, в частности
своего собственного соглашения со Сталиным. Отсюда его ответ
Преображенскому: "Сталин занят кучей дел".
С другой стороны, Сталин, с тех пор как соприкоснулся с Лениным, т. е.
после Октябрьского переворота, не выходил из состояния глухой, беспомощной,
но вместе с тем более раздраженной оппозиции к нему. При его завистливом
честолюбии он не мог не чувствовать на каждом шагу подавляющий
интеллектуальный и моральный перевес Ленина. Он пытался, видимо, сблизиться
со мной. Только позже я отдал себе отчет в его попытках создать нечто вроде
фамильярных отношений. Но он отталкивал меня теми же чертами, которые
составили впоследствии его силу на волне упадка: узостью интересов,
эмпиризмом, психологической грубостью и особым цинизмом провинциала,
которого марксизм освободил от многих предрассудков, не заменив их, однако,
насквозь продуманным и перешедшим в психологию миросозерцанием. По некоторым
разрозненным его замечаниям, которые мне в свое время казались случайными,
но вряд ли были такими на самом деле, Сталин пытался найти во мне поддержку
против невыносимого для него контроля со стороны Ленина. При каждой такой
его попытке я делал инстинктивный шаг назад и проходил мимо. Думаю, что в
этом надо искать источник холодной, на первых порах трусливой и насквозь
вероломной вражды ко мне Сталина. Он систематически подбирал вокруг себя
людей, схожих с ним по типу, либо простаков, стремившихся жить не мудрствуя
лукаво, либо, наконец, обиженных. И тех, и других, и третьих было немало.
После первого приступа болезни Ленин возвращается к работе 2 октября 1922
года. В первые недели Ленин делает попытку согласовать свою работу с
секретариатом. В национальном вопросе он даже пытается поддержать авторитет
Сталина и Орджоникидзе против грузинской оппозиции. 21 октября 1922 г. он
резкой телеграммой отвечает на чрезвычайно горячий, в южном стиле написанный
протест оппозиции против Орджоникидзе и Сталина.
С теми и другими колебаниями эти отношения тянулись до болезни Ленина,
когда они превратились в прямую борьбу и закончились полным разрывом:
накануне второго удара Ленин написал Сталину коротенькое письмо о
прекращении с ним всяких личных и товарищеских отношений.
Наиболее верных соратников, первых своих соратников, Сталин нашел в
Орджоникидзе и Дзержинском. Оба они находились в своем роде под опалой
Ленина. Орджоникидзе, при несомненной воле, мужестве и твердости характера,
был человеком по существу малокультурным и не способным к контролю над
собой. Пока он был революционером, его мужество, решительное самоотвержение
перевешивали. Но когда он стал высоким чиновником, то на первое место
выступили необузданность и грубость. Ленин, который очень тепло относился к
нему в прошлом, все больше отстранялся от него. Орджоникидзе чувствовал это.
Дело закончилось тем, что Ленин предложил исключить Орджоникидзе на год-два
из партии за злоупотребление властью.
Ленин иногда говорил, что в этой мелкобуржуазной стране, в этой партии с
подавляющим большинством непроверенных членов, при низкой культуре, старая
гвардия большевизма, воспитанная на марксистской доктрине и
интернациональном опыте, держится только благодаря огромному авторитету,
завоеванному в Октябрьской революции, и благодаря несокрушимому единству
своих рядов. Позже Ленин внимательно критиковал и комментировал слова
Устрялова о том, что старое поколение выбывает из строя в силу естественных
причин и открывает таким образом возможность новым социальным тенденциям.
Слова Ленина, сказанные во время его болезни, Зиновьев однажды сформулировал
частным образом в следующей парадоксальной форме: "Наша марксистская партия
при отсутствии мировой революции держится на честном слове". То
исключительное внимание, которое Ленин проявлял к здоровью и жизненным
условиям каждого старого большевика, диктовалось не только чувствами
товарищества по отношению к старым соратникам, но и чисто политической
заботой по сохранению важнейшего партийного капитала. Он многое предвидел.
Но ему не могло прийти в голову, что этот капитал будет планомерно разрушен
Сталиным, одним из соратников Ленина.
При подготовке 12-го съезда партии, во время болезни Ленина, Сталин
оставался в партии совершенно неизвестной величиной. Щекотливым вопросом был
вопрос о том, кто сделает вступительный политический доклад, который с
основания большевистской партии составлял естественную обязанность Ленина.
За два месяца до съезда стало очевидно, что Ленин, даже если и оправится, не
сможет сделать вступительного доклада. Политбюро обсуждало вопрос по
подготовке съезда и докладов. "Политический доклад сделает т. Троцкий", -
сказал первым Сталин. Я не хотел этого, так как мне казалось, что это
равносильно тому, как если бы я ставил свою кандидатуру на роль заместителя
Ленина, который боролся в это время с тяжкой болезнью. Я ответил
приблизительно так: "У нас теперь интерим. Будем надеяться, что Ленин
поднимется. А пока доклад должен сделать по должности генеральный секретарь.
Это не даст никаких поводов к толкованию. К тому же у нас есть с вами
серьезные разногласия по хозяйственным вопросам, и здесь я в меньшинстве". -
"А вдруг никаких разногласий не окажется?" - спросил Сталин, давая понять,
что он готов далеко идти на уступки, т. е. заключить гнилой компромисс, В
диалог вступил Калинин: "Какие разногласия? - спросил он. - На Политбюро
всегда проходят ваши предложения". Я продолжал настаивать на докладе
Сталина. "Ни в коем случае, - отвечал он с демонстративной скромностью, -
партия этого не поймет, доклад должен делать наиболее популярный член ЦК".
Авторитет руководства, личный авторитет Ленина - все это составляло
авторитет Центрального Комитета. Принцип личного вождизма совершенно не был
известен партии. Она выделяла в руководстве отдельные наиболее популярные
фигуры, окружала их доверием и восхищением, но привыкла знать, что
руководство исходит из Центрального Комитета. Эта традиция сыграла в руках
тройки огромную роль, она противопоставила Центральный Комитет личному
авторитету. Об этом рассказывает Бармин: "Каковы бы ни были наши колебания и
сомнения, чувство верности партии в конце концов одерживало верх над
критической мыслью".
Несомненно, что Сталину свойственна жестокость, то, что называется обычно
садизмом. Во время заключения в бакинской тюрьме сожитель Сталина по камере
предался однажды мечтам о революции. "Крови тебе захотелось?" - спросил
неожиданно Сталин, который тогда еще назывался Коба. Он вынул спрятанный за
голенищем сапога нож, высоко поднял штанину и нанес себе глубокий порез:
"Вот тебе кровь".
У себя на даче, уже став высоким советским сановником, он развлекался
тем, что лично резал баранов. Каменев рассказывал, что, выезжая по субботам
в Зубалово на отдых, Сталин прогуливался по лесу и все время забавлялся
стрельбой, пугая местное население. Или еще очень любил обливать керосином
муравьиные кучи и поджигать их. Таких рассказов о нем, исходящих от
непосредственных наблюдателей, существует очень много. Но людей с такими
склонностями на свете немало. Понадобились особые исторические условия,
чтобы эти темные инстинкты природы нашли столь чудовищное развитие.
Сталин систематически развращал аппарат. В ответ аппарат разнуздывал
своего вождя. Те черты, которые позволили организовать Сталину величайшие в
человеческой истории подлоги и судебные убийства, были, конечно, заложены в
его природе. Но понадобились годы тоталитарного всемогущества, чтобы придать
этим преступным чертам поистине апокалипсические размеры.
Несомненно, что с тех пор как он оказался на вершине власти, им владеет
неуверенность, ему вообще не свойственная, но все увеличивающаяся. Он сам
слишком хорошо знает свое прошлое, несоответствие между амбицией и личными
ресурсами, ту третьестепенную роль, которую он играл во все ответственные
критические периоды, и собственное его возвышение кажется ему, не может не
представляться результатом не только собственных упорных усилий, но и
какого-то странного случая, почти исторической лотереи. Самая необходимость
в этих гиперболических похвалах, в постоянном нагромождении лести есть
безошибочный признак неуверенности в себе. В повседневной жизни в течение
лет он мерил себя в соприкосновении с другими людьми, он не мог не
чувствовать их перевеса над собой во многих отношениях, а иногда и во всех.
Та легкость, с какой он справился со своими противниками, могла в течение
известного короткого периода создать у него преувеличенное представление о
собственной силе, но в конце концов должна была при встрече с новыми
затруднениями казаться ему необъяснимой и загадочной. На лицах всех
представителей старого поколения большевиков он видел или чувствовал
ироническую улыбку. Здесь - одна из причин его ненависти к старой
большевистской гвардии. Он живет с опасением, не появится ли какой-либо
новый, неожиданный комплекс обстоятельств со знаком минус, который сбросит
его вниз.
С известного момента его возвышения обнаруживается загадочный и тревожный
автоматизм. Невозможно, однако, ограничиваться общей фразой о том, что его
"подняла" к власти революция, ибо в те годы, когда революция была
революцией, Сталин оставался в глубокой тени. Если назвать его наследником
революции, в том смысле, в каком это определение укрепилось за первым
Бонапартом, то загадкой остается: какие именно черты его личности дали ему
право на эту роль? В Наполеоне серым был только его походный сюртук; вся
остальная фигура поражает и сейчас богатством красок. Наоборот, вся фигура
Сталина окрашена в серый цвет. Если что поражает в его писаниях и речах, то
ординарность содержания и банальность формы. Кажется, что истории не за что
уцепиться в этой фигуре, чтобы поднять ее вверх.
Главная черта Сталина - осторожность. Будучи лично человеком не
трусливым, он в больших вопросах проявляет крайнюю робость. Достаточно
напомнить, что в день Октябрьского переворота он вовсе сошел со сцены. Он не
появлялся в штабе восстания и не принимал участия в событиях того большого
дня никакого участия, это видно из официальных протоколов Центрального
Комитета. Не потому что он боялся личного риска, а потому что он не верил в
успех восстания и хотел иметь возможность отойти в сторону и обвинить
других. Такова его позиция перед большими событиями всегда и вообще. Он
принимает участие тогда, когда нельзя не принять участия и когда успех
обеспечен объективной обстановкой.
Хитрость Сталина, по существу, очень груба и рассчитана на примитивную
мысль. Эта хитрость не могла бы быть победоносной без стоящего за нею
аппарата, который связан не доверием к хитрости, а материальными интересами.
Если рассматривать, например, московские процессы в целом, то они поражают
грубостью замысла и выполнения. С одной стороны, из тысяч людей многие
устранены, ликвидированы, сосланы в качестве возможных враждебных
свидетелей. Очевидно, у организатора всего предприятия была надежда заткнуть
все дыры и щели, создать герметическую, или, говоря более новым термином,
тоталитарную обстановку для самого гигантского подлога в мировой истории.
Истребление возможных свидетелей составляло в течение долгого периода
важнейшую часть государственной деятельности Сталина. Однако свидетельская
замена дипломатического корпуса, грандиозная по размерам и по жестокости,
произведена была под этим же углом зрения. Тем не менее она ничего не
предотвратила. Из заграничной агентуры, дипломатической, как и полицейской,
выдвинулось несколько фигур исключительного значения; Игнатий Рейсс,
Кривицкий, Бармин, Раскольников и другие. Их показания свели на нет всю
работу по истреблению дипломатического корпуса.
Конструкция подлога отличалась чрезвычайной грубостью, расчетом на
непосредственный эффект и не выдержала сколько-нибудь внимательного
прикосновения фактов.
Сталин не умен в подлинном смысле слова. Все низшие стороны интеллекта
(хитрость, выдержка, осторожность, способность играть на худших сторонах
человеческой души) развиты в нем чудовищно. Чтобы создать такой аппарат,
нужно было знание человека и его потайных пружин, знание не универсальное, а
особое знание человека с худших сторон и умение играть на этих худших
сторонах. Нужны были желание играть на них, настойчивость, неутомимость
желания, продиктованная сильной волей и неудержимым, непреодолимым
честолюбием. Нужна была полная свобода от принципов и нужно было отсутствие
исторического воображения. Сталин умеет неизмеримо лучше использовать дурные
стороны людей, чем их творческие качества. Он циник и апеллирует к цинизму.
Он может быть назван самым великим деморализатором в истории.
Именно эти стороны характера - при определенных исторических условиях -
обеспечили Сталину его нынешнее положение. При исключительном, поистине
дьявольском честолюбии и столь же исключительной воле он отличался общей
посредственностью умственных качеств. Из этого основного противоречия -
флегматичности натуры - выросли осторожность, вкрадчивость, хитрость,
получившие в свою очередь сверхъестественное развитие. Мы имеем здесь
сверхкомпенсацию, которая нередко в биологическом мире заполняет
органическую слабость. Отсюда же, из этого противоречия, которое через всю
его жизнь проходило, взялись и зависть - внутренняя незаживающая рана - и ее
молочная сестра - мстительность.
Честолюбие Сталина ожесточилось после ряда неудач и долгого ожидания. Он
открыто ставит свою кандидатуру на первое место в партии и государстве с
1926 года, когда он читает впервые на 14-м съезде политический доклад. Ему
47 лет. На съезде во время доклада он имеет вид экзаменующегося новичка. Он
делает грубые ошибки, о которых шушукаются в кулуарах. Но аппарат уже
безраздельно в его руках. Он диктатор. Страна этого не знает. Аппарату
поручается сообщить ей об этом,
Честолюбие Сталина приняло некультурные, азиатские формы, помноженные на
европейскую технику. Ему нужно, чтобы печать каждый день помещала его
портреты, говорила о нем, печатала его имя жирным шрифтом, причем даже
чиновники телеграфа знают, что нельзя принимать на имя Сталина телеграмм, в
которых он не называется отцом народов или великим и гениальным учителем.
Роман, опера, кинематограф, скульптура, сельскохозяйственная выставка - все
это должно вращаться вокруг Сталина, как вокруг оси. Литература и искусство
сталинской эпохи навсегда войдут в историю как образцы непревзойденного
византизма.
Великие люди всегда больше того, что они совершили. О Сталине этого ни в
коем случае сказать нельзя. Если его оторвать от его дела, то от него не
останется ничего. Нужно было, чтобы тот или иной вопрос затронул его лично;
тогда он способен был сделать все заключения, тогда у него появлялась
изощренная проницательность и своего рода смелость мысли. Там же, где речь
идет о больших исторических задачах, отражавших движение классов, он
оставался особенно нечуток, безразличен, брал формулы крайне абстрактно
(эмпирики склонны к такому абстрактному подходу).
Правда, Пестковский пишет еще о терпимости Сталина:
"Я работал бок о бок со Сталиным около 20 месяцев и все это время
принимал участие в разных оппозициях... Тем не менее Сталин относился ко мне
с величайшим терпением... Вследствие моей ложной линии он не давал мне
руководства работой среди восточных национальностей. Это руководство он
сохранил за собой, а я работал среди национальностей запада".
Слова о величайшем терпении, или, вернее, терпимости Сталина звучат
несколько неожиданно в свете позднейших событий. Нужно отметить, что в тот
период вообще считалось недопустимым смещать или перемещать членов партии
только потому, что они находятся в оппозиции. Те черты, которые проходят
через всю жизнь Сталина: упорство характера, хитрость, узость кругозора,
беспощадность в отношении к противникам - позволили ему стать сперва
полусознательным, а потом сознательным орудием новой советской аристократии,
и они побудили эту аристократию увидеть, признать в Сталине своего вождя.
Бюрократия стремилась скинуть с себя суровый контроль. Она уважала
Ленина, но слишком чувствовала на себе его пуританскую руку. Она искала
вождя по образу и подобию своему, первого среди равных. О Сталине они
говорили (Серебряков): "Сталина мы не боимся. Если начнет зазнаваться -
снимем его". Перелом в жизненных условиях бюрократии наступил со времени
последней болезни Ленина и начала кампании против "троцкизма". Во всякой
политической борьбе большого масштаба можно в конце концов открыть вопрос о
бифштексе. Перспективе "перманентной революции" бюрократия противопоставила
перспективу личного благополучия и комфорта. В Кремле и за стенами Кремля
шла серия секретных банкетов. Политическая цель их была сплотить против меня
"старую гвардию".
"В 1923 году, - пишет Бармин, - Центральный Комитет партии
...Закладка в соц.сетях
