Жанр: Политика
Сталин
...аз "пламенной Колхидой". В этом смысле "пламенный колхидец"
означает просто описательное название кавказца.
Те, кто судил по обычным повседневным проявлениям о деятельности Сталина,
не могли не относить его к фигурам второго или третьего плана. Наконец,
люди, которые соприкасались с ним в тюрьме или ссылке, т. е. очень интимной
обстановке, где он поворачивался к ним разными сторонами своего характера,
эти люди видели, с одной стороны, его значительность, а с другой стороны,
никак не могли признать его интеллектуального авторитета. Отсюда
двойственность отношения со стороны всех тех, кто близко соприкасался с ним.
Понадобились особые исторические условия, где от него не требовалось
никакого творчества и его интеллект должен был только суммировать работу
коллективного интеллекта целой касты, но где борьба этих каст за свое
самосохранение, за упрочение своих позиций требовала персонификации,
требовала напряженной воли к власти, понадобилось такое исключительное
сочетание исторических условий, чтобы его интеллектуальные качества при всей
своей посредственности получили большое всеобщее признание, помноженное на
коэффициент его воли.
У Сталина была достаточно крепкая воля, чтобы противостоять чужим
влияниям тогда, когда он их природу понимал. Но ему часто не хватало этого
теоретического понимания. Сталину свойственно презрение к теории. Теория
берет действительность больших масштабов. Здравый смысл берет
действительность в малых масштабах. Оттого Сталин чрезвычайно чувствителен
ко всякой непосредственной опасности, но не способен предвидеть опасность,
коренящуюся в больших исторических тенденциях. В этих особенностях его
личности и заложена разгадка его дальнейшей судьбы.
По словам Николаевского, Бухарин называл Сталина "гениальным
дозировщиком". Это выражение, только без "гениальности", я слышал впервые от
Каменева. Оно имеет в виду способность Сталина выполнять свой план по
частям, в рассрочку. Эта возможность предполагает, в свою очередь, наличие
могущественного централизованного аппарата. Задача дозировки состоит в том,
чтобы постепенно вовлекать аппарат и общественное мнение страны в иные
предприятия, которые, будучи представлены сразу в полном объеме, вызвали бы
испуг, негодование и даже отпор.
Он был сильнее других наделен волей и честолюбием, но он не был ни умнее
других, ни образованнее других, ни красноречивее. Он не обладал теми
качествами, которые привлекают симпатии. Зато природа щедро наделила его
холодной настойчивостью и практической сметкой. Он никогда не повиновался
чувствам, а всегда умел подчинить их расчету. Недоверие к массам, как и к
отдельным людям, составляет основу природы Сталина. Оттого в больших
вопросах революции, где все зависит от вмешательства партии, он занимал
действительно оппортунистическую позицию. Но в практических действиях узкого
масштаба, где решал аппарат, он всегда склонялся к самым решительным
действиям. Можно сказать, что он был оппортунистом стратегии и крайним
человеком действия и тактики.
Он долго и недоверчиво осматривался, прежде чем примкнуть к чужой
инициативе. Революция сразу отодвинула партийный аппарат, революция
предъявила новые требования: медлить, выжидать и комбинировать нельзя, нужно
давать ответы на запросы масс и принимать решения на месте.
Перед лицом массы он чувствовал себя бессильным, у него не было дара
речи. Он был журналистом поневоле. Ему нужно было орудие, машина, аппарат,
чтобы действовать на массы. Он чувствовал себя уверенным только у рукоятки
партийного аппарата. Мужество мысли было чуждо ему. Зато он был наделен
бесстрашием перед лицом опасности. Физические лишения не пугали его. В этом
отношении он был подлинным представителем ордена профессиональных
революционеров и превосходил многих из их числа.
Нельзя понять Сталина и его позднейший успех, не поняв основной пружины
его личности: любовь к власти, честолюбие и зависть, активная, никогда не
засыпающая зависть ко всем тем, кто даровитее, сильнее или выше его. С
отличающей его хвастливостью Муссолини сказал одному из друзей: "Я никогда
еще не встречал никого, кто был бы мне равен". Сталин вряд ли мог бы
повторить эту фразу даже самому интимному другу, ибо она прозвучала бы
слишком фальшиво и несообразно. В одном только большевистском штабе были
люди, превосходящие Сталина во многих отношениях, если не во всех. Во всем,
за исключением сконцентрированного честолюбия. Ленин очень ценил власть как
орудие действия. Но чистое властолюбие, борьба за власть были ему совершенно
чужды. Для Сталина же психологически власть всегда стояла отдельно во всех
задачах, которым она должна была служить. Воля господства над другими была
основной пружиной его личности. И эта воля получала тем более
сосредоточенный, недремлющий, наступательный, активный, ни перед чем не
останавливающийся характер, чем чаще Сталину приходилось убеждаться, что ему
не хватает многих и многих ресурсов для достижения власти. Всякая
особенность характера, достигнув известной ему силы напряжения, превращается
при известных условиях в преимущество.
Сталину всегда нужно насилие над самим собою, чтобы подняться на высоту
чужого обобщения, чтобы принять далекую революционную перспективу. Как все
эмпирики, он по существу своему скептик, притом циничного склада. Он не
верит в большие исторические возможности, способности человека к
усовершенствованию, возможности перестройки общества в радикальных
направлениях. Глубокая вражда к существующему делает его способным на смелые
действия. Эмпиризм или чисто крестьянский консерватизм делают его
неспособным оставаться на вершинах. Предоставленная самой себе, его мысль
сползает вниз. Он фатально занимал во всех вопросах (поскольку был
предоставлен самому себе) оппортунистическую позицию. Поскольку же под
давлением Ленина и событий он поднимался на высоту революционного обобщения,
он удерживался на высоте недолго и в конце концов сползал вниз. Цель,
которую он себе поставил, он будет разрешать с большим упорством, с большей
настойчивостью, чем большинство других людей. Но он не способен поставить
себе самостоятельно большую цель и долго держаться ее, поскольку она внушена
ему событиями или людьми. Революционное движение окрыляет людей, требует
смелости мысли, далекой перспективы. Именно в такие периоды мы наблюдаем
Сталина в состоянии растерянности.
Наоборот, реакционные эпохи являются вместе с тем эпохами сползания
мысли. Смелая революционная мысль в эпоху реакции может только прокладывать
в будущем, подготавливать в сознании небольшого авангарда будущие
перспективы, но непосредственного, практического приложения найти не может.
С другой стороны, сильная воля, характер сохраняют в эпоху реакции свои
преимущества. В партии Сталин выдвигается впервые в годы реакции, после 1907
года. В годы начавшегося подъема он еще продолжает играть незначительную
роль, не более значительную, чем подавляющее большинство передовых
большевиков. По тем или иным причинам во время войны, которая предвещает и
подготавливает грандиозные перемены, Сталин окончательно уходит в себя. Во
время революции 1917 года он играет крайне незаметную роль.
Сталину, несомненно, свойственно было нечто вроде суеверного страха перед
талантом и образованием. Он боялся людей, которые умеют свободно
разговаривать с массой или легко и внимательно излагать свои мысли на
бумаге. Еще больше он боялся людей, которые имели свои собственные мысли,
способны к обобщениям, оперируют фактическим материалом, вообще чувствуют
себя по-домашнему в области общих идей. Условия России до двадцатых годов
нынешнего столетия были таковы, что требовали общих идей литературного или
ораторского таланта. Именно поэтому Сталин оставался в тени.
Только после политической ликвидации Бухарина, Рыкова и Томского,
последних сподвижников Ленина в Политбюро, после обновления всего
руководящего персонала исторических комиссий и после грозной статьи Сталина
"О некоторых вопросах партийной истории", т. е. приблизительно с 1929 года,
начинается радикальный пересмотр прошлого и перегруппировка всех его
элементов вокруг новой оси. Те самые авторы, которые несколько лет тому
назад не упоминали самого имени Сталина, хотя он был уже и тогда генеральным
секретарем, теперь, как бы под действием высшей благодати, открывали в самых
глубоких подвалах своей памяти новые эпизоды или чаще всего общее
ретроспективное убеждение, что за всеми важнейшими фактами революционного
движения стоял Сталин.
Бесформенный эмпиризм, дополненный политической двойственностью, служил и
направлялся нередко против Сталина в периоды, когда события быстро сменяли
друг друга, когда требовалась немедленная ориентировка и когда выжидательное
лавирование обрекало на запоздание. В такой период Сталин не мог оставаться
на втором плане, в тени. Так было в период до войны, во время войны 1917 г.
и годы гражданской войны. Нужно было, чтобы история изменила свой ритм,
чтобы прилив сменился отливом, чтобы тот ход событий, который доводил до
крайности все противоречия до последних логических выводов и давал всем
конфликтам крайне резкие очертания, чтобы он сменился отливом, который,
наоборот, смывал острые углы, притупляя идейные противоречия, придавал
политическим формулам расплывчатость и бесформенность. Только в этих новых
условиях уклончивая выжидательность, дополненная лавирующим вероломством,
могла превратиться в положительную силу.
Послушный полученным им конспектам и инструкциям, Барбюс пытается
уподобить Сталина Ленину физически и морально. "Поразительно, как этот
молодой человек ненавидел фразы. Стиль Сталина уже с молодых лет тот же, что
и у Ленина". Нельзя сделать на самом деле утверждения более ложного и более
грубого в своей ложности. Простота Ленина есть результат самой работы мысли,
которая пришла к полной ясности. Простота Сталина вульгарна, основана на
устранении самых важных сторон вопроса, не говоря о том, что в этой простоте
на каждом шагу чувствуется робость человека, не овладевшего инструментом
языка.
В годы первой революции 1905 - 1907 гг. Сталин выступает как практический
руководитель местных экономических и политических боев. Он называет себя в
этот период "подмастерьем революции". И это определение можно принять в том
смысле, что он еще полностью остается фигурой провинциального масштаба.
Замечательно, что когда в декабре 1905 года началось решительное
наступление реакции и полиция арестовала, сослала и расстреляла весь верхний
слой революционеров, Сталин не только не был арестован, но оставался в
столице в качестве легального человека: революция не знала его и не
интересовалась им.
Угнетенные национальности Закавказья естественно порождают в самой
буржуазии автономистские и даже сепаратистские тенденции. В Грузии мы видим
социал-федералистов (их социализм того же типа, что, например, у французских
радикал-социалистов), в Армении - дашнаков, в Азербайджане - муссаватистов.
В лице этих трех партий молодая туземная буржуазия стремится свою оппозицию
против царской бюрократии использовать для того, чтобы подчинить себе
рабочих. Можно установить полную историческую аналогию между названными
партиями и национально-буржуазными партиями колониальных и полуколониальных
стран всего мира. Не только большевизм, но даже меньшевизм развивался на
Кавказе в борьбе с партиями буржуазного национализма. Это не помешало
Сталину в дальнейшем сделать все для того, чтобы подчинить китайских рабочих
Гоминьдану, который не отличался от федералистов, дашнаков или муссаватистов
Кавказа.
По существу своих воззрений Сталин, как и многие тогдашние большевики,
даже в большей мере, чем другие большевики, был в тот период, как и
значительно позже, революционным демократом, с отдаленным социалистическим
идеалом. Ближайшая революция мыслилась и чувствовалась как завоевание
политических свобод и парламентаризма, т. е. как буржуазная европеизация
всей России. Конституция была магическим словом. Либеральный режим должен
был создать условия для парламентской партии и легальных профсоюзов.
Агитация поддерживалась главным образом примерами того, как борются рабочие
в Западной Европе или Америке. Социализм характеризовался как "конечная
цель". На Западе эта конечная цель казалась удаленной на многие десятилетия,
если не на столетия. Никто из тогдашних русских социал-демократов не
допускал мысли, что в России социалистическая революция может произойти
раньше, чем на Западе.
Факт давно установленный, что тюрьма и ссылка, обрекавшие людей на
самоуглубление, чрезвычайно содействовали пробуждению и развитию всякого
рода исследовательских и писательских дарований. Если за время ссылки Сталин
не написал ни одной работы, ни одной статьи, которая была бы в его глазах
достойна воспроизведения, то один этот факт является убедительным
доказательством отсутствия у него теоретических интересов и литературного
дарования.
Можно сказать, что все гениальные люди, все творцы, все новаторы
высказывали свое главное слово уже в течение первых двадцати пяти - тридцати
лет жизни. Дальше шло только развитие, углубление и применение. У Сталина в
первый период его жизни мы не находим ничего, кроме вульгарного повторения
готовых формул. В гении Сталин был возведен лишь после того как бюрократия,
руководимая своим генеральным секретарем, разгромила весь штаб Ленина. Вряд
ли нужно доказывать, что человек, не сказавший ни одного нового слова и
автоматически поднятый кверху силой бюрократии, когда ему перевалило далеко
за сорок, не может быть причислен к гениям.
Бажанов, бывший секретарь Сталина, рассказывает, как мало этот последний
интересовался важнейшими государственными вопросами. Его предупреждали: "Он
ничего никогда не читает, и если он просматривает в течение года десять или
двенадцать документов, то это уже много". Бажанов, по его словам, не хотел
верить этому, но после дюжины заседаний в Политбюро, в которых он принимал
участие, он убедился, что Сталин не знаком с вопросами, которые стоят в
повестке дня. Он был поражен, по его собственным словам, обнаружив, что
Сталин является лишь малокультурным кавказцем, не знакомым ни с литературой,
ни с иностранными языками, мало осведомленным в экономических и финансовых
вопросах.
Бажанов рассказывает, как два секретаря Сталина - Бажанов и Товстуха -
разговаривали однажды в коридоре здания Центрального Комитета. Появляется
Сталин. Секретари умолкают. "Товстуха, - говорит Сталин после паузы, - моя
мать имела козла, который походил на тебя... Он только не носил очков..."
Довольный, Сталин уходит в свой кабинет.
Весной 1924 года после одного из пленумов Центрального Комитета, на
котором я по болезни не присутствовал, я сказал Смирнову: "Сталин будет
диктатором СССР". Смирнов хорошо знал Сталина по прошлой работе и по ссылке,
где люди лучше всего узнают друг друга. Старый большевик И. Н. Смирнов,
разгромивший и расстрелявший Колчака, а позже расстрелянный Сталиным вместе
с Зиновьевым и Каменевым, возражал мне: "Сталин - кандидат в диктаторы? Да
ведь это совсем серый и ничтожный человек. Это посредственность, серое
ничтожество?" - "Посредственность - да, ничтожество - нет, - ответил я ему.
- Историческая диалектика уже подхватила его своим крючком и будет его
поднимать вверх. Он нужен всем: бюрократам, нэпманам, кулакам, выскочкам,
пройдохам, всем тем, которые так и прут из почвы, унавоженной революцией. Он
способен возглавить их, у него есть заслуженная репутация старого
революционера. Он даст этим самым прикрытие в глазах страны. У него есть
воля и смелость. Он не побоится опереться на них и двинуть их против партии.
Он уже начал эту работу. Он подбирает вокруг себя пройдох партии. Конечно,
большие события в Европе, Азии и у нас, все это опрокинуто. Но если все
пойдет автоматически дальше, как идет теперь, то Сталин автоматически станет
диктатором".
На ту же тему у меня были два года спустя споры с Каменевым, который,
вопреки очевидности, утверждал, что Сталин - "вождь уездного масштаба". В
этой саркастической характеристике была, конечно, частица правды, но только
частица. Такие свойства интеллекта, как хитрость, вероломство, способность
играть на низших свойствах человеческой натуры, развиты у Сталина необычайно
и, при сильном характере, представляют могущественные орудия в борьбе.
Конечно, не во всякой освободительной борьбе масс нужны такие качества. Но
где дело идет об отборе привилегированных, об их сплочении духом касты, об
обессилении и дисциплинировании масс, там качества Сталина поистине
неоценимы, и они по праву сделали его вождем бюрократической реакции и
термидора.
И все же, взятый в целом, Сталин остается посредственностью. Его ум лишен
не только блеска и полета, но даже способности к логическому мышлению.
Вообще, в лагере сталинизма вы не найдете ни одного даровитого писателя,
историка, критика. Это царство наглых посредственностей. Каждая фраза речи
Сталина преследует какую-либо практическую цель: но речь в целом никогда не
поднимается до логического построения. В этой слабости - сила Сталина.
Бесчисленные воспоминания, опубликованные в первые десять лет Советской
власти, совершенно не упоминают имени Сталина. В своих революционных
"Силуэтах" не упоминает Сталина Луначарский. В приложениях к первому изданию
сочинений Ленина говорится, что Сталин в начале 1912 года включен
посредством кооптации в Центральный Комитет. Правда, в более поздних
биографических справках говорится, что Сталин был в ы б р а н в ЦК на
Пражской конференции. Но в этом случае, как и во всех других, мы больше
доверяем первым биографическим справкам, писавшимся в то время, когда
история партии еще не перерабатывалась в плановом порядке. Можно не
сомневаться, что в 1912 году Ленин стремился ввести Сталина в Центральный
Комитет. Если ему не удалось достигнуть этого на Пражской конференции, то,
очевидно, потому что многие делегаты совершенно не знали Сталина, а
некоторые были, может быть, против него.
Только с 1928 года изменяется характер и тон биографической справки.
Прежде всего подчеркивается, что Сталин стал большевиком с первого часа, что
совершенно не подтверждается документами. Здесь же мы встречаем уже
утверждение, что Сталин был в ы б р а н в Центральный Комитет в 1912 году. С
этого времени ссылка на Кавказ исчезает бесследно. Эта деталь не лишена
интереса. Она показывает, что Сталин поднимается по ступеням партийной
иерархии за спиной партии, без ее ведома и участия. Уже в молодые годы
Сталин - человек аппарата, кадр, и он поднимается вверх на рычагах аппарата.
Его не избирают массы, а кооптируют чиновники.
Ленин ищет каждого повода, чтоб ободрить, отметить успех, похвалить. Так,
он приветствует передовую статью "Кто победит?", написанную Сталиным и
помещенную в N 146 "Правды" 18 октября 1912 года. В письме к товарищу
Сталину от 6 декабря Ленин пишет: "Дорогой друг, насчет 9 января крайне
важно обдумать и подготовить дело заранее. Заранее должен быть готов листок
с призывом к митингам, однодневной стачке и демонстрациям..."
Письма Ленина к редакции "Правды" из-за границы начинаются обычно словами
"Дорогой друг". Это обращение используется ныне для характеристики особенно
близких, дружеских отношений между Лениным и Сталиным. На самом деле эти
слова не заключают в себе ничего личного. Обращение направлялось к членам
редакции вообще. Необычный характер обращения: "друг" вместо "товарищ",
объясняется тем, что слово "товарищ" означало прямую принадлежность к
партии, тогда как слово "друг" имело по внешности более личный и менее
политически обязывающий характер. Все письма Ленина к товарищам по партии за
границей начинаются словами "дорогой товарищ"; все его письма, направленные
в Россию, начинаются словами "дорогой друг". К тому же приему прибегали и
другие эмигранты-революционеры.
В 1913 году в январе Сталин написал наиболее выдающуюся статью, работу по
национальному вопросу. В ней были результаты его собственных наблюдений на
Кавказе, результаты выводов из практической революционной работы, ряд
широких исторических обобщений, которые принадлежали не ему, а Ленину.
Сталин усвоил их в литературном смысле, т. е. соединил их со своими
собственными выводами, но не ассимилировал их до конца. Это полностью
обнаружил советский период, когда задачи администрирования поднялись для
него на высоту и определяли собою все остальные стороны политики.
Поразительно, что наиболее острые конфликты Сталина с Лениным в последний
период жизни Ильича возникли именно по национальному вопросу. Принципиальная
солидарность, порукой которой явилась статья 1913 года, оказалась в
значительной мере фикцией. В качестве народного комиссара национальностей
Сталин рассматривал национальные проблемы не с точки зрения законов истории,
которым он отдал дань в своей работе в 1913 году, а с точки зрения удобства
административного управления. Этим он, естественно, пришел в противоречие с
потребностями наиболее отсталых и угнетенных наций и обеспечил перевес за
великорусским бюрократическим империализмом.
Замечательно, что во имя этой чистки в национализме оказались виновны все
угнетенные национальности; только в Москве, где сосредоточились угнетатели,
Сталин не открыл никакого национализма. Между тем, еще Ленин в 1923 году,
незадолго до второго удара, предостерегал партию от великорусских
бюрократических тенденций, такие парадоксы бывали в истории не раз. Грузин
Джугашвили стал носителем великорусского бюрократического гнета по тем же
законам истории, по которым австриец Гитлер дал крайнее завершение духу
прусской милитаристской касты.
Дело зашло так далеко, что Сталин оказался вынужден выступить с печатным
заявлением, которое гласило: "Мы боремся против Троцкого, Зиновьева и
Каменева не потому что они евреи" а потому что они оппозиционеры и проч.".
Для всякого политически мыслящего человека было совершенно ясно, что это
сознательно двусмысленное заявление, направленное против "эксцессов"
антисемитизма, в то же время совершенно преднамеренно питало его. "Не
забывайте, что вожди оппозиции - евреи", - таков был с м ы с л заявления
Сталина, напечатанного во всех советских газетах. Сам Сталин в виде
многозначительной "шутки" сказал Пятакову и Преображенскому: "Вы теперь
против ЦК прямо с топорами выходите, тут видать вашу "п р а в о с л а в н у
ю" работу. Троцкий действует потихоньку, а не с топором".
Только в 1917 году, рядом с Лениным и под руководством Ленина, Сталин в
первый раз, по собственным словам, научился понимать, что значит быть одним
из руководителей рабочего класса в масштабе страны. Впоследствии в своей
тифлисской речи Сталин сказал: "Там, в среде русских рабочих, освободителей
угнетенных народов и застрельщиков пролетарской борьбы всех народов, я
получил третье мое крещение в революционной борьбе. Там, в России, под
руководством Ленина, я стал одним из мастеров революции. Позвольте мне
принести моим русским учителям мою искреннюю товарищескую благодарность и
склонить голову пред памятью моего учителя Ленина".
В этой речи не остается и следа от того скороспелого гения, которого
будут изображать через несколько лет слишком услужливые биографы с одобрения
самого Сталина, который успеет основательно позабыть свою тифлисскую речь.
Между тем в свое время речь эта не была бескорыстным экскурсом в прошлое.
Нет, она имела своей задачей подготовить будущее. Сталину нужно было
противопоставить себя теоретикам, ораторам, бывшим эмигрантам, людям,
которые, как Зиновьев и Каменев, играли уже национальную роль, тогда как
Сталин был еще практическим работником местного масштаба. Из этой
медленности своего развития он пытается сделать преимущество, он проходил
практическую школу под руководством рабочих, поднимаясь вместе с ними со
ступеньки на ступеньку. Рабочие должны видеть в нем практика и своего
человека.
Эта речь, тщательно подготовленная в стиле семинарского красноречия,
передает в общем правильно этапы политического развития Сталина. Исходной
точкой пути является Тифлис, где произошло соприкосновение с первыми
рабочими кружками. Это был период чистого ученичества Сталина. Позднейшие
открытия Берия о руководящей роли Сталина в Тифлисе должны быть отнесены к
числу тех легенд и ненужных преувеличений, которые Сталин сам еще считал
необходимым опровергнуть в 1926 г.
Сталин оставляет без упоминания батумский период своей работы как
лишенный в его собственных глазах особого значения. Если б он остался в
собственной памяти руководителем уличной демонстрации, которая потрясла в те
годы всю Россию, он не мог бы не упомянуть о батумском этапе в своем
революционном восхождении.
Если оставить в стороне слу
...Закладка в соц.сетях
