Жанр: Политика
Материалы о революции (сборник)
...фабрик и заводов, - писали Совету
рабочие одной крупной фабрики, решившие продолжать борьбу за 9 1/2-часовой
рабочий день, - простите нам, что мы так делаем, но больше нет силы
продолжать это постепенное изнурение человека как в физическом, так и в
нравственном отношении. Мы будем бороться до последней капли крови..."
При открытии кампании в пользу 9-часового рабочего дня капиталистическая
пресса кричала, разумеется, что Совет хочет погубить отечественную
промышленность. Либерально-демократическая печать, трепетавшая в этот
период перед господином слева, молчала, точно воды в рот набрала. И только
когда декабрьское поражение революции развязало ее узы, она принялась
переводить на либеральный жаргон все обвинения реакции по адресу Совета.
Его борьба за восьмичасовой рабочий день вызвала задним числом наиболее
суровое осуждение с ее стороны. Нужно, однако, иметь в виду, что мысль о
захватном сокращении рабочего дня - т.-е. путем фактического прекращения
работ, без соглашения с предпринимателями - родилась не в октябре и не в
среде Совета. В течение стачечной эпопеи 1905 года попытки такого рода
делались не раз. Они приводили не только к поражениям. На казенных заводах,
для которых политические мотивы сильнее экономических, рабочие добились
таким путем введения девятичасового рабочего дня. Тем не менее, мысль о
революционном установлении нормального рабочего дня - в одном Петербурге в
двадцать четыре часа - может представиться совершенно фантастической.
Какому-нибудь почтенному кассиру солидного профессионального союза она
покажется прямо-таки безумной. И она, действительно, такова - под углом
зрения "разумного" времени. Но в условиях революционного "безумия" она
имела свою "разумность". Разумеется, нормальный рабочий день в одном
Петербурге - бессмыслица. Но петербургская попытка, по мысли Совета, должна
была поднять на ноги пролетариат всей страны. Разумеется, восьмичасовой
рабочий день может быть установлен только при содействии государственной
власти. Но ведь пролетариат и находился тогда в борьбе за государственную
власть. Если б он одержал политическую победу, введение восьмичасового
рабочего дня явилось бы только естественным развитием "фантастического
эксперимента". Но он не победил, - и в этом, конечно, его тягчайшая "вина".
И тем не менее, мы думаем, что Совет поступил, как мог и как должен был
поступить. Выбора перед ним, в сущности, не было. Если б он из соображений
"реалистической" политики стал кричать массам: назад! - они просто не
подчинились бы ему. Борьба вспыхнула бы, но без руководства. Стачки шли бы,
но разрозненно. При таких условиях поражение породило бы полную
деморализацию. Совет понял свои задачи иначе. Его руководящие элементы
вовсе не рассчитывали на непосредственный и полный практический успех
кампании, но они считались с могучим стихийным движением как с фактом и
решились претворить его в величественную, еще невиданную в социалистическом
мире демонстрацию в пользу восьмичасового рабочего дня. Практические плоды
ее, в виде значительного сокращения рабочего времени в ряде производств,
были уже в ближайший период обратно исторгнуты предпринимателями. Но
политические результаты неизгладимо врезались в сознание масс. Идея
восьмичасового рабочего дня получила отныне такую популярность в самых
отсталых рабочих слоях, какой не дали бы годы трудолюбивой пропаганды. И в
то же время это требование органически срослось с основными лозунгами
политической демократии. Упершись в организованное сопротивление капитала,
за спиною которого стояла государственная власть, рабочая масса снова
вернулась к вопросу о революционном перевороте, о неизбежности восстания, о
необходимости оружия.
Защищая в Совете резолюцию отступления, докладчик Исполнительного Комитета
следующими словами подводил итог кампании: "Если мы не завоевали
восьмичасового рабочего дня для масс, то мы завоевали массы для
восьмичасового рабочего дня. Отныне в сердце каждого петербургского
рабочего живет его боевой клич: "восемь часов и - ружье!".
"1905".
МУЖИК БУНТУЕТ
Решающие события революции разыгрывались в городах. Но и деревня не
молчала. Она начала шумно шевелиться, - неуклюже, спотыкаясь, как бы
спросонок; но уже от первых ее движений волосы встали дыбом на голове у
господствующих классов.
В течение последних двух-трех лет перед революцией отношения между
крестьянами и помещиками обострились до крайности. "Недоразумения"
непрерывно вспыхивали то здесь, то там. С весны 1905 года брожение в
деревне угрожающе растет, принимая различные формы в различных областях
страны. Грубыми чертами можно разграничить три бассейна крестьянской
"революции": 1) север, отличающийся значительным развитием обрабатывающей
промышленности; 2) юго-восток, относительно богатый землей, и 3) центр, где
нужда в земле отягчается жалким состоянием промышленности. В свою очередь,
крестьянское движение выработало четыре главных типа борьбы: захват
помещичьих земель с изгнанием помещиков и разгромом барских усадеб в целях
расширения крестьянского землепользования; захват хлеба, скота, сена и
порубка леса для непосредственного удовлетворения нужд голодающей деревни;
стачечно-бойкотное движение, преследовавшее либо понижение арендных цен,
либо повышение заработной платы, и, наконец, отказ от поставки рекрут,
взноса податей и уплаты долгов. В различных сочетаниях эти формы борьбы
распространились по всей стране, приспособляясь к хозяйственным условиям
каждого района. Наиболее бурный характер крестьянское движение приняло в
обездоленном центре. Здесь разгромы пронеслись опустошительным смерчем. На
юге прибегали главным образом к стачкам и бойкоту помещичьих экономий.
Наконец, на севере, где движение было слабее всего, первое место занимали
лесные порубки. Отказ крестьян признавать административные власти и платить
подати имел место везде, где экономическое возмущение приобретало
радикальную политическую окраску. Во всяком случае, широкий массовый
характер аграрное движение приняло лишь после октябрьской стачки.
Посмотрим ближе, как мужик делает свою революцию.
В Самарской губернии беспорядки охватили четыре уезда. Сначала дело шло
так. Крестьяне являлись в частновладельческие экономии и увозили оттуда
только корм для скота; при этом точно подсчитывали, сколько в имении
имеется собственного скота и для прокормления его отделяли помещику
надлежащее количество корма, остальное увозили на своих подводах.
Действовали спокойно, без насилий, "по совести", стараясь столковаться,
чтоб не было "никакого скандала". Хозяину поясняли, что теперь настали
новые времена и жить нужно по-новому, по-божески: у кого много, тот должен
давать тем, у кого ничего нет... Затем отдельные группы "уполномоченных"
появляются на железнодорожных станциях, где сложено много помещичьего
зерна. Справляются, чей хлеб, и объявляют, что по постановлению "мира"
увезут зерно с собой. "Как же, братцы, вы возьмете? - возражает начальник
станции. - Ведь мне отвечать придется... вы пожалейте меня..." - "Что и
говорить, - соглашаются грозные "экспроприаторы", - нам тебя обижать не
приходится... Главная вещь - нам-то с руки; станция близко... Не хотелось
на хутор ехать: далеко очень... А делать нечего: приходится ехать к
"самому", из амбара прямо забирать..." Хлеб, сложенный на станциях,
остается нетронутым; в экономиях же идет справедливая дележка. Но вот
доводы насчет "новых времен" начинают терять свое влияние на помещика: он
собирается с духом и оказывает отпор. Тогда добродушный мужик становится на
дыбы - и не оставляет в усадьбе камня на камне...
В Херсонской губернии крестьяне передвигаются из имения в имение огромными
толпами, с массою подвод для вывоза "поделенного" имущества. Насилий и
убийств не было, так как растерянные помещики и управляющие бегут, отпирая
все замки и затворы по первому требованию крестьян. В этой же губернии
ведется энергичная борьба за понижение арендной платы. Цены назначаются
самими крестьянскими обществами, с соблюдением "справедливости". Только у
Безюкова монастыря отняли 15 тысяч десятин без всякой платы, ссылаясь на
то, что монахи должны богу молиться, а не землей барышничать.
Но самые бурные события разыгрались в конце 1905 года в Саратовской
губернии. В селениях, вовлеченных в движение, не оставалось ни одного
пассивного крестьянина. Все поднялись. Помещики с семьями удаляются из
усадеб, все движимое имущество подвергается дележке, скот уводится, батраки
и домашняя прислуга рассчитываются и в заключение пускается красный петух.
Во главе крестьянских "колонн", совершающих нападение, стоят вооруженные
дружины. Урядники и стражники скрываются, а в некоторых местах
арестовываются дружинами. Поджог владельческих построек совершается для
того, чтоб лишить помещика возможности вернуться через некоторое время в
свои владения. Но насилий никаких не допускается. Разрушив до-тла экономию,
крестьяне составляют приговор о том, что с весны помещичья земля переходит
к "миру". Денежные суммы, захваченные в экономических конторах, в казенных
винных лавках или у сборщиков питейных доходов, немедленно обращаются в
общественную собственность. Распределением экспроприированного имущества
заведуют местные крестьянские комитеты или братства. Разгром имений
совершается почти вне всякой зависимости от индивидуальных отношений
крестьян к помещикам: громят реакционеров, громят и либералов. Политические
оттенки смываются волной сословной ненависти... Разрушены до-тла усадьбы
местных либеральных земцев, сожжены бесследно старинные помещичьи дворцы с
ценными библиотеками и картинными галлереями. В некоторых уездах уцелевшие
усадьбы считаются единицами... Картина этого мужицкого крестового похода во
всех местах одинакова. "Начинается, - пишет один из корреспондентов, -
освещение небосклона всю ночь заревами. Картина ужасная. С утра вы видите
несущиеся вереницы экипажей тройками и парами, наполненных людьми, бегущими
из усадеб; а как только смеркнется, весь горизонт одевает как бы огненное
ожерелье из зарев. Были ночи, когда насчитывали до 16 зарев сразу...
Помещики бегут в панике, заражая ею все на пути своем".
За короткое время было сожжено и разрушено в стране свыше 2 тысяч
помещичьих усадеб, из них в одной Саратовской губернии - 272. Убыток
помещиков только по десяти наиболее пострадавшим губерниям определяется, по
официальным данным, в 29 миллионов рублей, из которых на одну Саратовскую
губернию приходится около 10 миллионов.
Если верно вообще, что не политическая идеология определяет ход классовой
борьбы, то это трижды верно по отношению к крестьянству. У саратовского
мужика должны были быть веские причины в пределах его двора, гумна и
околицы, раз они заставили его бросить зажженный пук соломы под дворянскую
крышу. Но было бы, тем не менее, ошибкой совершенно игнорировать влияние
политической агитации. Как ни смутно, как ни хаотично было восстание
крестьян, но в нем уже имелись несомненные попытки политического обобщения.
И это внесла работа партий. В течение 1905 года даже либеральные земцы
делали опыты оппозиционного просвещения крестьян. При различных земских
учреждениях вводилось полуофициальное крестьянское представительство, на
обсуждение которого ставились вопросы общего характера. Несравненно
деятельнее цензовых либералов были земские служащие: статистики, учителя,
агрономы, фельдшерицы и пр. Значительная часть этой публики принадлежала к
социал-демократам и социалистам-революционерам; большинство состояло из
неоформленных радикалов, которым частное землевладение во всяком случае не
казалось священным институтом. В течение нескольких лет социалистические
партии через земских служащих организовывали среди крестьян революционные
кружки и распространяли нелегальную литературу. В 1905 г. агитация стала
массовой и вышла из подполья. Большую службу сослужил в этом отношении
нелепый указ 18 февраля, который установил нечто вроде права петиций.
Опираясь на это право или, вернее, на вызванную указом растерянность
местных властей, агитаторы созывали сельские сходы и побуждали их принимать
резолюции об отмене частной собственности на землю и о созыве народного
представительства. Подписавшиеся под резолюцией крестьяне во многих местах
считали себя членами "крестьянского союза" и выбирали из своей среды
комитеты, которые нередко совершенно оттирали в сторону законную сельскую
власть. Так шло дело, например, среди казачьего населения Донской области.
В станицах собиралось по 600 - 700 человек. "Странная аудитория, - пишет
один из агитаторов. - За столом атаман при оружии. Перед вами стоят и сидят
люди с шашками и без шашек. Этих людей мы привыкли видеть, как не совсем
приятный апофеоз всяких собраний и митингов. Странно смотреть в эти глаза,
постепенно зажигающиеся гневом против панов и чиновников. Какая невероятная
разница между казаком в строю и казаком у пашни!". Агитаторов встречали и
провожали с восторгом, ездили за ними за десятки верст и зорко охраняли от
полиции. Но представление об их роли было во многих глухих углах смутным.
"Спасибо добрым людям, - говорил иногда мужичок, расписавшись под
резолюцией, - выхлопочут нам земельки".
В августе месяце собрался под Москвою первый съезд крестьян. Свыше ста
представителей от 22 губерний заседали двое суток в большом старом сарае,
укромно расположенном в стороне от дороги. На этом съезде была впервые
оформлена идея Всероссийского Крестьянского Союза*58, объединившая многих
партийных и беспартийных крестьян и интеллигентов.
Манифест 17 октября дал еще больший простор агитации в деревне. Даже
умереннейший псковский земец, граф Гейден*59, ныне уже умерший, начал
устраивать по волостям митинги для разъяснения начал "нового строя".
Крестьяне сперва относились к его агитации безучастно, затем раскачались и
почувствовали потребность перейти от слов к делу. Для начала решили
"бастовать" лес*. То-то либеральный граф сделал большие глаза! Но если при
своих попытках установить гармонию сословий на основе царского манифеста
цензовые либералы обжигали себе пальцы, зато революционная интеллигенция
имела огромный успех. По губерниям происходили крестьянские съезды; шла
лихорадочная агитация; города выбрасывали в деревни горы революционной
литературы; креп и расширялся крестьянский союз. В далекой и глухой Вятской
губернии состоялся съезд крестьян, на котором присутствовало 200 человек.
Три роты местного батальона прислали своих делегатов с выражением
сочувствия и обещанием поддержки. Такое же заявление через своих
представителей сделали рабочие. Съезд добился у растерянных властей
разрешения беспрепятственно устраивать митинги в городах и деревнях. Недели
две шли по всей губернии непрерывные собрания. Постановление съезда о
прекращении уплаты податей энергично проводилось в жизнь... При всем
различии форм крестьянское движение во всей стране привело к массовым
проявлениям. На окраинах оно сразу приобрело резко революционный характер.
В Литве крестьянство, по постановлению виленского съезда, насчитывавшего
более 2 тысяч уполномоченных, сменило революционным путем волостных
писарей, старшин, учителей народных училищ, прогнало жандармов, земских
начальников и ввело выборные суды и волостные исполнительные комитеты...
Еще более решительным был образ действий грузинского крестьянства на
Кавказе...
/* Слово "забастовщик" приобрело у крестьян и вообще у широких народных
масс то же значение, что революционер. Бастовать - значит совершить
какое-нибудь революционное дело. "Забастовали исправника" значит арестовали
или убили исправника. Это своеобразное словоупотребление свидетельствует,
однако, об огромном революционном влиянии рабочих и их методов борьбы./
6 ноября открыто и гласно открылся в Москве второй съезд Крестьянского
Союза. Присутствовало 187 делегатов от 27 губерний. Из них 105 привезли с
собой полномочия от волостных и сельских сходов, остальные - от губернских
и уездных комитетов и местных групп Союза. В составе делегатов было 145
крестьян, остальные - из интеллигенции, близкой к крестьянству: народные
учителя и учительницы, земские служащие, врачи и пр. В бытовом смысле это
был один из самых интересных съездов революции. Тут можно было видеть
немало живописных фигур: провинциальных самородков, внезапных
революционеров, до всего дошедших "своим умом", политиков с большим
темпераментом, с еще большими надеждами, но без достаточной ясности в
голове. Вот несколько силуэтов, набросанных одним из участников съезда:
"Сумский батька Антон Щербак, высокий, седой, с короткими усами и
пронзительным взглядом, как будто одна из казацких фигур, выхваченная из
"Запорожцев" Репина, прямо с полотна. Щербак называл себя, однако, фермером
обоих полушарий, ибо он провел в Америке 20 лет и имел в Калифорнии хорошо
обстроенную ферму и русскую семью... Священник Мирецкий, делегат из
Воронежской губернии, представил пять волостных приговоров. В одной из
своих речей отец Мирецкий назвал Христа первым социалистом. "Если бы
Христос был здесь, он был бы вместе с нами"... Две крестьянки в ситцевых
кофтах, шерстяных платках и козловых башмаках явились в качестве делегаток
от женского схода одного из сел той же Воронежской губернии... Капитан
Перелешин был делегатом от кустарей той же Воронежской губернии. Он явился
на съезд в мундире, при сабле и вызвал немалый переполох. Кто-то из публики
крикнул даже: "Долой полицию!". Тогда офицер поднялся и при общих
рукоплесканиях сказал: "Я капитан Перелешин, делегат из Воронежской
губернии; никогда не скрывал своих убеждений и действовал совершенно
открыто, поэтому и сюда пришел в мундире"...
В центре обсуждения стояли вопросы тактики. Одни делегаты защищали мирную
борьбу: митинги, приговоры, "мирный" бойкот властей, создание
революционного самоуправления, "мирную" запашку помещичьих земель и
"мирный" отказ платить подати и давать рекрут. Другие, особенно из
Саратовской губернии, призывали к вооруженной борьбе, к немедленной
поддержке начавшегося восстания на местах. В конце концов, принято было
среднее решение. "Прекратить бедствия народа, проистекающие из недостатка
земли, - гласила резолюция, - может только переход всей земли в общую
собственность всего народа, с тем чтоб ею пользовались только те, кто
трудится на земле сам со своей семьей или в товариществе". Установление
справедливого земельного устройства поручалось далее Учредительному
Собранию, которое должно быть созвано на самых демократических началах -
"не позднее (!) февраля будущего года". Чтобы достигнуть этого,
"Крестьянский Союз войдет в соглашение с братьями-рабочими, городскими,
фабричными, заводскими, железнодорожными и другими союзами, а также
организациями, защищающими интересы трудящегося народа... В случае если
требования народа не будут исполнены, Крестьянский Союз прибегнет ко
всеобщей земельной (!) забастовке, именно - откажет владельцам хозяйств
всех наименований в рабочей силе и тем закроет их, для организации же
всеобщей забастовки войдет в соглашение с рабочим классом". Постановив
далее прекратить употребление вина, съезд под конец резолюции заявляет "на
основании всех сведений, полученных со всех концов России, что
неудовлетворение народных требований приведет страну нашу к великим
волнениям и неизбежно вызовет всеобщее народное восстание, потому что чаша
крестьянского терпения переполнилась". Как ни наивна эта резолюция в
некоторых своих частях, она во всяком случае показывает, что передовое
крестьянство становилось на революционный путь. Призрак экспроприации
помещичьих земель выступил пред глазами правительства и дворянства во всей
своей жестокой реальности из заседаний этого мужицкого парламента. Реакция
усиленно и с полным основанием забила тревогу.
3 ноября, т.-е. за несколько дней до съезда, правительство опубликовало
манифест о постепенной отмене выкупных платежей за надельные земли и о
расширении средств Крестьянского банка. Манифест выражал надежду, что
правительству удастся в союзе с Думою удовлетворить насущные нужды
крестьянства - "без всякой обиды для прочих землевладельцев". Резолюция
крестьянского съезда худо согласовалась с этими надеждами. Еще хуже,
однако, обстояло дело с практикой "любезного сердцу нашему крестьянского
населения" на местах. Не только разгромы и поджоги, но и "мирная" запашка
латифундий вместе с самовольным установлением заработной платы и арендных
цен породили ожесточенный натиск помещиков на правительство. Отовсюду
летели требования о присылке войск. Правительство встряхнулось, поняв, что
время сентиментальных излияний прошло, что пора браться за "дело".
12 ноября закрылся крестьянский съезд, а 14-го было уже арестовано
московское бюро Союза. Это было началом. Через две-три недели в ответ на
запросы по поводу крестьянских волнений министр внутренних дел дал
буквально следующую инструкцию: "Немедленно истреблять силою оружия
бунтовщиков, а в случае сопротивления - сжигать их жилища. В настоящую
минуту необходимо раз навсегда искоренить самоуправство. Аресты теперь не
достигают цели, судить сотни и тысячи людей невозможно. Ныне единственно
необходимо, чтобы войска прониклись вышеизложенными указаниями. П.
Дурново". Но этот каннибальский приказ открывает уже новую эру адских
сатурналий контр-революции. Она разворачивается сперва в городах и лишь
отсюда передвигается в деревню.
"1905".
КРАСНЫЙ ФЛОТ
"Революция, - писал в конце ноября старик Суворин, заслуженная рептилия
русской бюрократии, - дает необыкновенный подъем человеку и приобретает
множество самых преданных фанатиков, готовых жертвовать своей жизнью.
Борьба с нею потому и трудна, что на ее стороне много пыла, отваги,
искреннего красноречия и горячих увлечений. Чем сильнее враг, тем она
решительнее и мужественнее, и всякая победа ее привлекает к ней множество
поклонников. Кто этого не знает, кто не знает, что она привлекательна, как
красивая и страстная женщина, широко расставляющая свои объятия и жадно
целующая воспаленными устами, тот не бывал молод".
Дух мятежа носился над русской землею. Какой-то огромный и таинственный
процесс совершался в бесчисленных сердцах: разрывались узы страха;
личность, едва успев сознать себя, растворялась в массе, масса растворялась
в порыве. Освободившись от унаследованных страхов и воображаемых
препятствий, масса не хотела и не могла видеть препятствий действительных.
В этом была ее слабость и в этом была ее сила. Она неслась вперед, как
морской вал, гонимый бурей. Каждый день поднимал на ноги новые слои и
рождал новые возможности. Точно кто-то гигантским пестом размешивал
социальную квашню до самого дна. В то время как либеральные чиновники
кроили и перекраивали еще не ношенный халат Булыгинской Думы, страна не
знала ни минуты покоя. Стачки рабочих, непрерывные митинги, уличные
шествия, разгромы имений, забастовки полицейских и дворников и, наконец,
волнения и восстания матросов и солдат. Все разложилось и превратилось в
хаос. И в то же время в этом хаосе пробуждалась потребность в новом
порядке, и кристаллизовались его элементы. Правильно повторяющиеся митинги
уже сами по себе вносили организующее начало. Из митингов выделялись
депутации, депутации разрастались в представительства. Но как стихийное
возмущение обгоняло работу политического сознания, так потребность в
действии далеко оставляла позади себя лихорадочное организационное
творчество.
В этом слабость революции - всякой революции, но в этом и ее сила. Кто
хочет иметь в революции влияние - должен брать ее целиком. Те глубокие
тактики, которые думают поступать с революцией, как со спаржей, по
произволу отделяя питательную часть от негодной, обречены на бесплодную
роль резонеров. Так как ни одно революционное событие не создает
"рациональных" условий для применения их "рациональной" тактики, то они
фатально оказываются вне и позади всех событий. И, в конце концов, им не
остается ничего другого, как повторить слова Фигаро: "Увы, - у нас не будет
другого представления, которым мы могли бы загладить неудачи первого"...
Мы не ставим себе целью ни описать, ни даже перечислить все события 1905
года. Мы даем самый общий очерк хода революции и притом - если позволено
будет так выразиться - в петербургском масштабе, хотя и под
общегосударственным углом зрения. Но и в тех рамках, в каких мы ведем наш
рассказ, мы не можем оставить в стороне одно из крупнейших - между
октябрьской стачкой и декабрьскими баррикадами - событий великого года:
военное восстание в Севастополе. Оно началось 11 ноября, а 17-го адмирал
Чухнин уже доносил царю: "Военная буря затихла, революционная - нет".
В Севастополе традиции "Потемкина" не умирали. Чухнин жестоко расправился с
матросами красного броненосца: четырех расстрелял, двух повесил, несколько
десятков отправил на каторжные работы и, наконец, самого "Потемкина"
переименовал в "Пантелеймона". Но, никого не терроризовав, он только поднял
мятежное настроение флота. Октябрьская стачка открыла эпопею колоссальных
уличных митингов, на которых матросы и пехотные солдаты были не только
постоянными участниками, но и ораторами. Матросский оркестр играл
марсельезу во главе революционной демонстрации. Словом, господствовала
полная "деморализация". Запрещение военным присутствовать на народных
собраниях создало специально-военные митинги во дворах флотских экипажей и
в казармах. Офицеры не осмеливались протестовать, и двери казарм были днем
и ночью открыты для представителей севастопольского комитета нашей партии.
Ему приходилось непрерывно бороться с нетерпением матросов, требовавших
"дела". Невдалеке плававший "Прут", превращенный в каторжную тюрьму,
постоянно напоминал, что тут же, в нескольких шагах, томятся за участие в
потемкинском деле жертвы июньского восстания. Новый экипаж "Потемкина"
заявлял о своей готовности вести броненосец к Батуму для поддержки
кавказского восстания. Рядом с ним по
...Закладка в соц.сетях
