Жанр: Политика
Материалы о революции (сборник)
...пред социалистической Европой, его беспомощно
"революционные" писания из-за границы, наивные и грубые, его приезд в
Россию, конспиративные сношения с правительством, серебреники гр. Витте,
претенциозные и нелепые беседы с сотрудниками консервативных газет,
шумливость и хвастливость и, наконец, жалкое предательство, ставшее
причиной его гибели, - все это окончательно убило представление о Гапоне 9
января. Нам невольно вспоминаются проницательные слова Виктора Адлера,
вождя австрийской социал-демократии, который после получения первой
телеграммы о прибытии Гапона за границу, сказал: "Жаль... для его
исторической памяти было бы лучше, если б он так же таинственно исчез, как
появился. Осталось бы красивое романтическое предание о священнике, который
открыл шлюзы русской революции... Есть люди, - прибавил он, с той тонкой
иронией, которая так характерна для этого человека, - есть люди, которых
лучше иметь мучениками, чем товарищами по партии"...
"Революционного народа в России еще нет", - так писал Петр Струве*31 в
своем заграничном органе "Освобождение" 7 января 1905 года - ровно за два
дня до раздавленного гвардейскими полками выступления петербургских
рабочих.
"Революционного народа в России нет", - сказал устами социалистического
ренегата русский либерализм, успевший убедить себя в течение трехмесячного
периода банкетов, что он - главная фигура политической сцены. И не успело
еще это заявление дойти до России, как телеграфная проволока разнесла во
все концы мира великую весть о начале русской революции...
Мы ждали ее, мы не сомневались в ней. Она была для нас в течение долгого
ряда лет только выводом из нашей "доктрины", над которой издевались
ничтожества всех политических оттенков. В революционную роль пролетариата
они не верили, зато верили в силу земских петиций, в Витте, в
Святополк-Мирского, в банку динамита... Не было политического предрассудка,
в который бы они не верили. Только веру в пролетариат они считали
предрассудком.
Не только Струве, но и все то "образованное общество", на службу к которому
он перешел, оказалось застигнуто врасплох. Широко раскрытыми глазами ужаса
и бессилия оно наблюдало из своих окон развертывающуюся историческую драму.
Вмешательство интеллигенции в события носило поистине жалкий и ничтожный
характер. Депутация из нескольких литераторов и профессоров отправилась к
князю Святополк-Мирскому и к гр. Витте "с надеждой, - как объясняла
либеральная пресса, - осветить вопрос так, чтобы можно было избежать
употребления военной силы". Гора надвигалась на гору, а демократическая
горсточка думала, что достаточно потоптаться в двух министерских передних,
чтобы предотвратить непредотвратимое. Святополк не принял депутации, Витте
беспомощно развел руками. А затем, как бы для того чтобы с шекспировской
свободой ввести элементы фарса в величайшую трагедию, полиция объявила
несчастную депутацию "временным правительством" и отправила ее в
Петропавловскую крепость. Но в политическом сознании интеллигенции, в этом
бесформенном туманном пятне, январские дни провели резкую межевую борозду.
На неопределенный срок они сдали в архив наш традиционный либерализм с его
единственным достоянием - верой в счастливую смену правительственных фигур.
Глупое царствование Святополк-Мирского было для этого либерализма эпохой
наивысшего расцвета; реформаторский указ 12 декабря - его наиболее зрелым
плодом. Но 9 января смело "весну", поставив на ее место военную диктатуру,
и доставило всемогущество незабвенному генералу Трепову, которого
либеральная оппозиция только что перед тем спихнула с места московского
полицеймейстера. Вместе с тем более явственно наметилась в либеральном
обществе линия раскола между демократией и цензовой оппозицией. Выступление
рабочих дало перевес радикальным элементам интеллигенции, как ранее
выступление земцев дало козырь в руки элементам оппортунистическим. Перед
сознанием левого крыла оппозиции вопрос политической свободы впервые
выступил в реальных формах как вопрос борьбы, перевеса сил, натиска тяжелых
народных масс. И вместе с тем революционный пролетариат, вчерашняя
"политическая фикция" марксистов, оказался сегодня могучей реальностью.
"Теперь ли, - писал влиятельный либеральный еженедельник "Право", - после
кровавых январских дней, подвергать сомнению мысль об исторической миссии
городского пролетариата России? Очевидно, этот вопрос, по крайней мере для
настоящего исторического момента, решен - решен не нами, а теми рабочими,
которые в знаменательные январские дни страшными кровавыми событиями
вписали свои имена в священную книгу русского общественного движения".
Между статьей Струве и этими строками прошла неделя, - и, однако, их
разделяет целая историческая эпоха.
9 января явилось поворотным моментом в политическом сознании
капиталистической буржуазии.
Если в последние предреволюционные годы к великому неудовольствию капитала
создалась целая школа правительственной демагогии ("зубатовщина")*32,
провоцировавшая рабочих на экономические столкновения с фабрикантами с
целью отвлечь их от столкновения с государственной властью, то теперь,
после Кровавого Воскресенья, нормальный ход промышленной жизни совершенно
прекратился. Производство совершалось как бы урывками, в промежутке между
двумя волнениями. Бешеные барыши от военных поставок падали не на
промышленность, переживавшую кризис, а на небольшую группу
привилегированных хищников-монополистов, и неспособны были примирить
капитал с прогрессивно растущей внутренней анархией. Одна отрасль
промышленности за другой переходит в оппозицию. Биржевые общества,
промышленные съезды, так называемые "совещательные конторы", т.-е.
замаскированные синдикаты и прочие организации капитала, вчера еще
политически девственные, вотировали сегодня недоверие
самодержавно-полицейской государственности и заговорили языком либерализма.
Городской купец показал, что в деле оппозиции он не уступит "просвещенному"
помещику. Думы не только присоединялись к земствам, но подчас становились
впереди них; подлинно купеческая московская дума выдвинулась в это время в
передний ряд.
Борьба разных отраслей капитала между собой за милости и даяния
министерства финансов временно отодвигается перед общей потребностью в
обновлении гражданского и государственного порядка. На место простых идей -
концессия и субсидия, или бок-о-бок с ними становятся более сложные идеи:
развитие производительных сил и расширение внутреннего рынка. Наряду с
этими руководящими мыслями через все петиции, записки и резолюции
организованных предпринимателей проходит острая забота об успокоении
рабочих и крестьянских масс. Капитал разочаровался во всеисцеляющем
действии полицейской репрессии, которая одним концом бьет рабочего по
живому телу, а другим - промышленника по карману, и пришел к торжественному
выводу, что мирный ход капиталистической эксплоатации требует либерального
режима. "И ты, Брут!"*33 - вопит реакционная пресса, видя как московские
купцы-старообрядцы, хранители древлего благочестия, прикладывают свои руки
к конституционным "платформам". Но этот вопль пока еще не останавливает
текстильного Брута. Он должен описать свою политическую кривую, чтобы в
конце года, в момент когда пролетарское движение достигнет зенита, снова
вернуться под защиту веками освященной, единой и нераздельной нагайки.
Но знаменательнее и глубже всего было влияние январской бойни на
пролетариат всей России. Из конца в конец прошла грандиозная стачечная
волна, сотрясая тело страны. По приблизительному подсчету стачка охватила
122 города и местечка, несколько рудников Донецкого бассейна и 10 железных
дорог. Пролетарские массы всколыхнулись до дна. Стачка вовлекла около
миллиона душ. Без плана, нередко без требований, прерываясь и
возобновляясь, повинуясь лишь инстинкту солидарности, она около двух
месяцев царила в стране.
В разгар стачечной бури, в феврале 1905 г., мы писали: "После 9 января
революция уже не знает остановки. Она уже не ограничивается подземной,
скрытой для глаз работой возбуждения все новых и новых слоев, она перешла к
открытой и спешной перекличке своих боевых рот, полков, батальонов и
корпусов. Главную силу ее армии составляет пролетариат; поэтому средством
своей переклички революция делает стачку.
"Профессия за профессией, фабрика за фабрикой, город за городом бросают
работу. Железнодорожный персонал выступает застрельщиком стачки,
железнодорожные линии являются путями стачечной эпидемии. Предъявляются
экономические требования, которые почти сейчас же удовлетворяются - вполне
или отчасти. Но ни начало стачки, ни конец ее не обусловливаются в полной
мере характером предъявленных требований и формой их удовлетворения. Стачка
возникает не потому, что экономическая борьба уперлась в определенные
требования, - наоборот: требования подбираются и формулируются потому, что
нужна стачка. Нужно предъявить самим себе, пролетариату других мест,
наконец всему народу свои накопленные силы, свою классовую отзывчивость,
свою боевую готовность; нужна всеобщая революционная ревизия. И сами
стачечники, и те, которые их поддерживают, и те, которые им сочувствуют, и
те, которые их боятся, и те, которые их ненавидят, - все понимают или
смутно чувствуют, что эта бешеная стачка, которая мечется с места на место,
потом снова срывается и вихрем мчится вперед, - все понимают или чувствуют,
что она не от себя, что она творит лишь волю пославшей ее революции. Над
операционным полем стачки, - а это - вся страна, - нависает что-то грозное,
зловещее, напоенное дерзостью.
"После 9 января революция уже не знает остановки. Не заботясь о военной
тайне, открыто и шумно издеваясь над рутиной жизни, разгоняя ее гипноз, она
ведет нас к своему кульминиацонному пункту"*34.
"1905".
18-Е ОКТЯБРЯ
18-ое октября было днем великого недоумения. Огромные толпы двигались
растерянно по улицам Петербурга. Дана конституция. Что же дальше? Что можно
и чего нельзя?
В тревожные дни я ночевал у одного из моих друзей, состоявшего на
государственной службе*. Утром 18-го он встретил меня с листом
"Правительственного Вестника" в руке. Улыбка радостного возбуждения, с
которым боролся привычный скептицизм, играла на его умном лице.
/* А. А. Литкенса, старшего врача Константиновского артиллерийского
училища./
- Выпустили конституционный манифест!
- Не может быть!
- Читайте.
Мы стали читать вслух. Сперва скорбь отеческого сердца по поводу смуты,
затем заверение, что "печаль народная - наша печаль", наконец
категорическое обещание всех свобод, законодательных прав Думы и расширения
избирательного закона.
Мы молча переглянулись. Трудно было выразить противоречивые мысли и
чувства, вызванные манифестом. Свобода собраний, неприкосновенность
личности, контроль над администрацией... Конечно, это только слова. Но ведь
это не слова либеральной резолюции, это слова царского манифеста. Николай
Романов, августейший патрон погромщиков, Телемак*35 Трепова, - вот автор
этих слов! И это чудо совершила всеобщая стачка. Когда либералы одиннадцать
лет тому назад предъявили скромное ходатайство об общении самодержавного
монарха с народом, тогда коронованный юнкер надрал им уши, как мальчишкам,
за их "бессмысленные мечтания". Это было его собственное слово! А теперь он
взял руки по швам пред бастующим пролетариатом.
- Каково? - спросил я своего друга.
- Испугались дураки! - услышал я в ответ.
Это была в своем роде классическая фраза. Мы прочитали затем
всеподданнейший доклад Витте с царской ремаркой: "принять к руководству".
- Вы правы, - сказал я, - дураки действительно испугались.
Через пять минут я был на улице. Первая фигура, попавшаяся мне навстречу, -
запыхавшийся студент с шапкой в руке. Это был партийный товарищ*. Он узнал
меня.
/* А. А. Литкенс - младший сын врача, юноша-большевик, вскоре умерший затем
после тяжелых потрясений./
- Ночью войска обстреливали Технологический институт... Говорят, будто
оттуда в них бросили бомбу... очевидная провокация... Только что патруль
шашками разогнал небольшое собрание на Забалканском проспекте. Профессор
Тарле, выступавший оратором, тяжело ранен шашкой. Говорят, убит...
- Так-с... Для начала недурно.
- Всюду бродят толпы народа. Ждут ораторов. Я бегу сейчас на собрание
партийных агитаторов. Как вы думаете, о чем говорить? Ведь главная тема
теперь - амнистия.
- Об амнистии все будут говорить и помимо нас. Требуйте удаления войск из
Петербурга. Ни одного солдата на двадцать пять верст в окрестности.
Студент побежал дальше, размахивая шапкой. Мимо меня проехал по улице
конный патруль. Трепов еще сидит в седле. Расстрел института - его
комментарий к манифесту. Эти молодцы сразу взялись за разрушение
конституционных иллюзий.
Я прошел мимо Технологического института. Он был попрежнему заперт и
охранялся солдатами. На стене висело старое обещание Трепова "не жалеть
патронов". Рядом с ним кто-то наклеил царский манифест. На тротуарах
толпились кучки народа.
- Идите к университету! - раздался чей-то голос, - там будут говорить.
Я отправился с другими. Шли молча, быстро. Толпа росла каждую минуту.
Радости не было - скорее неуверенность и беспокойство... Патрулей больше не
видно было. Одинокие городовые робко сторонились от толпы. Улицы были
украшены трехцветными флагами.
- Ага, Ирод, - сказал громко какой-то рабочий, - теперь, небось, хвост
поджал...
Ему ответили смехом сочувствия. Настроение заметно поднималось. Какой-то
подросток снял с ворот трехцветное знамя вместе с древком, оборвал синюю и
белую полосы и высоко поднял красный остаток "национального" флага над
толпой. Он нашел десятки подражателей. Через несколько минут множество
красных знамен поднималось над массой. Белые и синие лоскуты валялись везде
и всюду, толпа попирала их ногами... Мы прошли через мост и вступили на
Васильевский Остров. На набережной образовалась огромная воронка, через
которую нетерпеливо вливалась необозримая масса. Все старались протесниться
к балкону, с которого должны были говорить ораторы. Балкон, окна и шпиц
университета были украшены красными знаменами. С трудом проник я внутрь
здания. Мне пришлось говорить третьим или четвертым. Удивительная картина
открывалась с балкона. Улица была сплошь запружена народом. Синие
студенческие фуражки и красные знамена яркими пятнами оживляли вид
стотысячной толпы. Стояла полная тишина, все хотели слышать ораторов.
- Граждане! После того как мы наступили правящей шайке на грудь, нам
обещают свободу. Избирательные права, законодательную власть обещают нам.
Кто обещает? Николай Второй. По доброй ли воле? С чистым ли сердцем? Этого
никто не скажет про него. Он начал свое царствование с того, что благодарил
молодцов-фанагорийцев* за убийство ярославских рабочих, - и через трупы к
трупам он пришел к Кровавому Воскресенью 9 января. И этого неутомимого
палача на троне мы вынудили к обещанию свободы. Какое великое торжество! Но
не торопитесь праздновать победу: она неполна. Разве обещание уплаты весит
столько же, как и чистое золото? Разве обещание свободы то же самое, что
сама свобода? Кто среди вас верит царским обещаниям, пусть скажет это
вслух; мы все будем рады видеть такого чудака. Оглянитесь вокруг, граждане:
разве что-нибудь изменилось со вчерашнего дня? Разве раскрылись ворота
наших тюрем? Разве Петропавловская крепость не господствует над столицей?
Разве вы не слышите попрежнему стона и зубовного скрежета из-за ее
проклятых стен? Разве вернулись к своим очагам наши братья из пустынь
Сибири?..
/* Название гренадерского полка./
- Амнистия! Амнистия! Амнистия! - закричали снизу.
- ... Если бы правительство честно решило примириться с народом, оно бы
первым делом дало амнистию. Но, граждане, разве амнистия - все? Сегодня
выпустят сотни политических борцов, завтра захватят тысячи других. Разве
рядом с манифестом о свободах не висит приказ о патронах? Разве не
расстреливали этой ночью Технологический институт? Разве не рубили сегодня
народ, мирно слушавший оратора? Разве палач Трепов не хозяин Петербурга?
- Долой Трепова! - закричали внизу.
- ... Долой Трепова! - но разве он один? Разве в резервах бюрократии мало
негодяев ему на смену? Трепов господствует над нами при помощи войска.
Гвардейцы, покрытые кровью 9 января, - вот его опора и сила. Это им он
велит не щадить патронов для ваших грудей и для ваших голов. Мы не можем,
не хотим и не должны жить под ружейными дулами. Граждане! Нашим требованием
да будет удаление войск из Петербурга! Пусть на 25 верст вокруг столицы не
останется ни одного солдата. Свободные граждане сами будут охранять
порядок. Никто не потерпит от произвола и насилия. Народ всех возьмет под
свою защиту...
- Долой войска из Петербурга!
- ... Граждане! Наша сила в нас самих. С мечом в руке мы должны стать на
страже свободы. А царский манифест, - смотрите, - это простой лист бумаги.
Вот он перед вами, а вот он, скомканный, у меня в кулаке. Сегодня его дали,
а завтра отнимут и порвут на клочки, как я теперь рву эту бумажную свободу
на ваших глазах!..
Говорили еще два-три оратора и все заканчивали призывом собраться в 4 часа
на Невском, у Казанского собора, и оттуда двинуться к тюрьмам с требованием
амнистии.
"1905".
ОППОЗИЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ
Итак, манифест не только не водворил порядка, - наоборот, он помог до конца
вскрыться противоречию между социальными полюсами:
дворянско-бюрократической погромной реакцией и рабочей революцией. В первые
дни, вернее часы, казалось даже, что манифест не внес никаких перемен в
настроение самых умеренных элементов оппозиции. Однако, это только
казалось. 18 октября одна из самых сильных организаций капитала, так
называемая "совещательная контора железозаводчиков"*36, писала гр. Витте:
"Мы должны прямо заявить: Россия верит только фактам: ее кровь и ее нищета
не позволяют уже верить словам". Выдвигая требование полной амнистии,
совещательная контора "с особым удовольствием констатирует", что со стороны
революционных масс проявление насилий было крайне ограничено, и что они
действовали с соблюдением неслыханной дисциплины. Не будучи, по
собственному заявлению, "в теории" поклонницей всеобщего избирательного
права, контора убедилась, что "рабочий класс, проявивший с такой силой свое
политическое сознание и свою партийную дисциплину, должен принять участие в
народном самоуправлении". Все это было широко и великодушно, но - увы! -
крайне недолговечно. Было бы слишком грубо утверждать, что мы имеем тут
дело с исключительно декоративной политикой. Несомненно, что значительную
роль играл при этом элемент иллюзии: капитал отчасти еще надеялся, что
широкая политическая реформа немедленно позволит беспрепятственно вращаться
маховому колесу индустрии. Этим объясняется тот факт, что значительная
часть предпринимателей - если не большинство - заняла по отношению к самой
октябрьской стачке положение дружественного нейтралитета. К закрытию
заводов почти не прибегали. Владельцы металлических фабрик Московского
района постановили отказаться от услуг казаков. Но наиболее общей формой
выражения сочувствия политическим целям борьбы была выдача рабочим
заработной платы за все время октябрьской забастовки; в ожидании расцвета
индустрии при "правовом режиме" либеральные предприниматели беспрекословно
вписывали этот расход в рубрику экстренных издержек производства. Но
уплачивая рабочим за прогульные дни, капитал четко и сухо сказал: в
последний раз! Сила натиска, проявленная рабочими, внушила ему
необходимость быть настороже. Его лучшие надежды не сбылись: движение масс
после издания манифеста не затихло, - наоборот, оно с каждым днем ярче
обнаруживало свою силу, свою самостоятельность, свой
социально-революционный характер. В то время как плантаторам сахарного
производства грозила конфискация земель, всей капиталистической буржуазии в
целом приходилось шаг за шагом отступать пред рабочими, повышая заработную
плату и сокращая рабочий день.
Но помимо страха пред революционным пролетариатом, лихорадочно
возраставшего в течение двух последних месяцев 1905 года, были более узкие,
но не менее острые интересы, которые гнали капитал к немедленному союзу с
правительством. На первом месте стояла прозаическая, но неотразимая нужда в
деньгах, и объектом предпринимательских вожделений и атак был
Государственный банк. Это учреждение служило гидравлическим прессом той
"экономической полиции" самодержавия, великим мастером которой в течение
десятилетий своего финансового хозяйничанья был Витте. От операций банка, а
вместе с тем от взглядов и симпатий министра, зависело быть или не быть
крупнейших предприятий. В числе других причин - противоуставные ссуды,
учеты фантастических векселей, вообще фаворитизм в сфере экономической
политики немало способствовал оппозиционному перерождению капитала. Когда
же под тройным влиянием - войны, революции и кризиса, - банк свел операции
к минимуму, многие капиталисты попали в тиски. Им стало не до общих
политических перспектив, - нужны были деньги во что бы то ни стало. "Мы не
верим словам, - сказали они графу Витте в 2 часа ночи с 18-го на 19-е
октября, - дайте нам факты". Граф Витте запустил руку в кассу
Государственного банка и дал им "факты"... Много фактов. Учет резко
поднялся - 138,5 миллионов рублей в ноябре и декабре 1905 г. против 83,1
миллионов за тот же период 1904 г. Кредитование частных банков увеличилось
еще значительнее: 148,2 милл. рублей на 1 декабря 1905 г. против 39 милл.
на 1904 г. Возросли и все другие операции. "Кровь и нищета России",
предъявленные, как мы видели выше, капиталистическим синдикатом, были
учтены правительством Витте, - и в итоге образовался "Союз 17 октября"*37.
Таким образом непосредственно у изголовья этой партии лежит не столько
политическая подачка, сколько денежная взятка. В лице предпринимателей,
организованных в свои "профессиональные" или политические союзы, Совет
Рабочих Депутатов с первых своих шагов встретил решительного и
сознательного врага.
Но если октябристы, по крайней мере, сразу заняли резкую антиреволюционную
позицию, то в самом жалком виде выступает в те дни политическая роль партии
интеллигентско-мещанского радикализма, которая полгода спустя щеголяла
ложно-классическим пафосом на подмостках Таврического дворца. Мы имеем в
виду кадетов*38.
В самый разгар октябрьской забастовки заседал учредительный съезд
конституционно-демократической партии. Съехалось менее половины делегатов.
Остальным железнодорожная стачка перерезала путь. 14 октября новая партия
определила свое отношение к событиям: "Ввиду полного согласия в
требованиях" она "считает долгом заявить свою полную солидарность с
забастовочным движением". Она решительно (решительно!) отказывается от
мысли добиться своих целей "путем переговоров с представителями власти".
Она сделает все, чтобы предотвратить столкновение, но если не удастся, она
заранее объявляет, что ее сочувствие и ее поддержка на стороне народа.
Через три дня был подписан конституционный манифест. Революционные партии
вырвались из проклятого подполья и, не успев отереть кровавый пот с чела,
погрузились с головой в народные массы, призывая и объединяя их для борьбы.
Это было великое время, когда сердце народа перековывалось молотом
революции.
Но что тут было делать кадетам, политикам во фраках, судебным ораторам,
трибунам земских собраний? Они пассивно ждали движения конституционных вод.
Манифест был, но парламента не было. И они не знали, когда и как он придет
и придет ли вообще. Правительству они не верили и еще меньше верили
революции. Их затаенной мечтой было - спасти революцию от нее самой, но они
не видели средств. На народные собрания они выходить не смели. Их пресса
была органом их дряблости и трусости. Ее мало читали. Таким образом в этот
наиболее ответственный период русской революции кадеты оказались за штатом.
Год спустя, признавая этот факт целиком, Милюков старался оправдать свою
партию - не в том, что она не бросила своих сил на чашу весов революции, а
в том, что она не пыталась преградить ей путь. "Выступление даже такой
партии, как конституционно-демократическая, - пишет он во время выборов во
Вторую Думу, - было абсолютно невозможно в последние месяцы 1905 года. Те,
кто упрекает теперь партию, что она не протестовала тогда же, путем
устройства митингов, против революционных иллюзий троцкизма... просто не
понимают или не помнят тогдашнего настроения собиравшейся на митинги
демократической публики". Таково оправдание "народной" партии: она не
решалась выйти к народу, чтобы не испугать его своей физиономией!
Более достойную роль в этот период сыграл Союз Союзов*39. Всеобщий характер
октябрьской стачки был достигнут при активном содействии радикальной
интеллигенции. Организуя стачечные комитеты, посылая от имени их депутации,
она прекращала деятельность таких учреждений, которые стоят вне
непосредственного воздействия рабочих. Таким образом были приостановлены
работы в земских и городских управах, банках, конторах, правлениях, судах,
школах, даже в сенате. Немаловажное значение имела также денежная помощь,
какую организация левого крыла интеллигенции оказывала Совету Рабочих
Депутатов. Тем не менее, то представление о титанической роли Союза Союзов,
какое создала буржуазная пресса России и Запада, наблюдая его деятельность
на открытой для всех арене, совершенно фантастично. Союз Союзов ведал
интендантскую часть революции и, в лучшем случае, выступал как ее
вспомогательный боевой отряд. На руководящую роль он сам никогда не
претендовал.
Да и мог ли? Его первоначальной единицей был все тот же образованный
филистер, которому история обкарнала крылья. Революция всполошила его и
приподняла над самим собою. Она оставила его без газеты, потушила в его
квартире электрическую лампу и на темной стене начертала огненные письмена
каких-то новых смутных, но великих целей. Он хотел верить - и
...Закладка в соц.сетях
