Жанр: Политика
Материалы о революции (сборник)
... "легального"
общества, мы объявили самодержавию войну на жизнь и на смерть. Что было
нашим оружием? Слово. Если б высчитать, каким числом часов тюрьмы и далекой
ссылки оплатила наша партия каждое революционное слово, получились бы
страшные цифры... Потрясающая статистика сока нервов и крови сердца!
На длинном пути, усеянном капканами и волчьими ямами, между нелегальным
писателем и нелегальным читателем стоит ряд нелегальных посредников:
наборщик, транспортер, распространитель... Какая цепь усилий и опасностей!
Один неверный шаг - и погибла работа всех... Сколько типографий было
конфисковано, прежде чем они успевали приступить к работе! Сколько
литературы, не дошедшей до читателя, было сожжено во дворах жандармских
управлений! Сколько погибшего труда, парализованных сил, разбитых
существований!
Наши жалкие тайные гектографы, наши тайные самодельные ручные станки мы
противопоставили ротационным машинам официальной правительственной лжи и
дозволенного либерализма. Но разве это не значило с топором каменного века
выступать против пушки Круппа? Над нами издевались. И вот в октябрьские дни
победил каменный топор. Революционное слово вырвалось на простор, само
пораженное своей силой и упоенное ею.
Успех революционной прессы был колоссален. В Петербурге выходили две
большие социал-демократические газеты, из которых каждая уже в первые дни
насчитывала свыше пятидесяти тысяч подписчиков, и одна дешевая, тираж
которой в две-три недели поднялся до ста тысяч. Широкое распространение
имела также большая газета социалистов-революционеров. И в то же время
провинция, в короткое время создавшая свою собственную социалистическую
прессу, предъявляла огромный и все растущий спрос на революционные издания
столицы.
Условия печати, как и все вообще политические условия, были неодинаковы в
разных частях страны. Все зависело от того, кто чувствовал себя крепче в
данном месте: реакция или революция. В столице цензура фактически перестала
существовать. В провинции она устояла, но, под влиянием тона столичных
газет, широко распустила вожжи. Борьба полиции с революционной прессой
лишена была какой бы то ни было объединяющей идеи. Издавались постановления
о конфискации отдельных изданий, но никто не приводил их серьезно в
исполнение. Якобы конфискованные номера социал-демократических газет
открыто продавались не только в рабочих кварталах, но и на Невском
проспекте. Провинция поглощала столичную прессу, как манну. К приходу
почтовых поездов на вокзалах стояли длинными шеренгами покупатели газет.
Газетчиков рвали на части. Кто-нибудь вскрывал свежий номер "Русской
Газеты" и читал вслух главные статьи. Вокзальное помещение набивалось
битком и превращалось в бурную аудиторию. Это повторялось на другой и на
третий день и затем входило в систему. Но иногда - и нередко - полная
пассивность полиции сменялась необузданным произволом. Жандармские
унтер-офицеры конфисковывали подчас "крамольную" столичную прессу еще в
вагонах и уничтожали целыми кипами. С особенным неистовством полиция
преследовала сатирические журналы. Во главе этой травли стоял Дурново,
предложивший впоследствии восстановление предварительной цензуры рисунков.
У него для этого были достаточные основания: опираясь на авторитетную
характеристику, данную некогда Александром III, карикатура неизменно
укрепляла тупую голову министра внутренних дел на туловище свиньи...
Дурново был, однако, не одинок: все флигель-адъютанты, камергеры,
гофмейстеры, егермейстеры, шталмейстеры были объединены с ним чувством
мстительной злобы.
Этой шайке удалось наложить свою руку на закон о печати, которым
министерство решило "теперь же, впредь до законодательной санкции через
Государственную Думу, осуществить свободу печати", т.-е. в действительности
обуздать ту свободу печати, которая, благодаря петербургскому пролетариату,
уже осуществлялась фактически. Временные правила 24 ноября, оставляющие
печать попрежнему в руках администрации, знают кары не только за призыв к
стачке или манифестации, но и за оскорбление войска, за распространение
ложных сведений о деятельности правительства, наконец, за распространение
ложных слухов вообще. В России "временные правила" всякого рода являются по
общему правилу самой долговечной формой закона. Так случилось и с
временными правилами о печати. Изданные впредь до созыва Государственной
Думы, они подверглись общему бойкоту и повисли в воздухе, как и все
министерство Витте. Но победа контр-революции в декабре расчистила почву
для виттевского закона о печати. Он вошел в жизнь, и дополненный новеллой,
карающей за восхваление преступлений, с одной стороны, и дискреционной
властью губернаторов и градоначальников - с другой, пережил Первую Думу,
пережил Вторую и благополучно переживет Третью...
В связи с историей борьбы за свободу печати нам остается еще рассказать о
том, как издавались "Известия Совета Рабочих Депутатов". Ибо история
издания этих бюллетеней революции образует интересную страничку в главе о
борьбе русского пролетариата за освобождение слова.
Первый номер был напечатан еще до "конституции" в небольшом объеме и
незначительном количестве в частной типографии, тайно, за деньги. Второй
номер печатался 18 октября*. Группа добровольцев отправилась в типографию
радикального "Сына Отечества", который несколько позже перешел в руки
социалистов-революционеров. Администрация колеблется. Положение еще
совершенно смутно, и неизвестно, какими последствиями грозит печатание
революционного издания.
/* Все дальнейшие эпизоды изложены нами по заметке главного организатора
"летучих типографий" Совета, тов. Симановского: "Как печатались "Известия
Совета Рабочих Депутатов"./
- Вот если бы вы нас арестовали, - замечает кто-то из администрации.
- Вы арестованы, - отвечают ему.
- Силою оружия, - добавляет другой, вытаскивая из кармана револьвер.
- Вы арестованы! Все арестованы! - раздается в типографии и редакции.
- Впускать всех, но никого не выпускать!
- Где ваш телефон?.. Станьте к телефону! - отдаются приказания.
Работы начались, а в типографию прибывают все новые и новые лица. Являются
сотрудники, собираются за расчетом наборщики. Наборщиков приглашают в
мастерские и привлекают к набору, сотрудникам поручают писать заметки.
Работа кипит.
Занята типография "Общественная Польза". Входы заперты. Приставлена стража.
В стереотипную входит местный стереотипер. Матрицы выколачиваются,
разжигается печь. Вокруг - все незнакомые лица.
- Кто тут распоряжается? Кто позволил? - горячится прибывший и начинает
тушить печь. Его осаживают и грозят запереть в чулан.
- Да в чем же тут дело?
Ему объясняют, что печатается N 3 "Известий Совета Рабочих Депутатов".
- Так вы бы так и сказали... Разве что?.. Я всегда готов... - и работа
закипела под опытной рукой хозяина дела.
- Как же вы будете печатать? У нас нет электричества - спрашивает
арестованный раньше управляющий.
- С какой станции вы его получаете? Оно будет через полчаса.
Управляющий называет станцию, но скептически относится к сделанному
заявлению. Он сам уже несколько дней тщетно добивается электричества хотя
бы только для освещения квартир, так как станция, на которой матросы
замещали бастующих рабочих, работала только для казенных учреждений.
Ровно через полчаса электричество пробегает по лампочкам, и моторы могут
работать. На лицах администрации почтительное изумление. Через несколько
минут возвращается посланный рабочий с запиской офицера, заведующего
электрической станцией. "По требованию Совета Рабочих Депутатов
электричество отпущено в дом N 39 по Большой Подъяческой улице для
типографии "Общественная Польза". Следует подпись.
Дружно и весело печатают напавшие и "арестованные" совместно третий номер в
огромном количестве экземпляров.
В конце концов, место печатания "Известий" становится известным и полиции.
Она является в типографию, но уже поздно: "Известия" увезены, гранки
разобраны. Только в ночь на 4-е ноября, уже во время второй забастовки,
полиции удалось настигнуть летучую дружину "Известий" за печатанием. Это
произошло в типографии "Нашей Жизни", где работа шла уже вторые сутки.
Получив отказ открыть двери, полиция взломала их. "Под охраной роты
стрелков, с ружьями на-перевес, с револьверами наготове, - рассказывает
Симановский, - ворвались городовые и пристава в типографию, но сами
сконфузились пред мирной картиной труда наборщиков, спокойно продолжавших
свое дело при появлении штыков.
- Мы все здесь находимся по распоряжению Совета Рабочих Депутатов, -
заявили работающие, - и требуем удаления полиции, так как в противном
случае мы лишены будем возможности отвечать за целость типографского
имущества.
Пока шли переговоры с полицией, пока она собирала оригиналы и корректуры и
припечатывала их к столам и реалам, арестованные не теряли времени и вели
агитацию среди солдат и городовых: читали им вполголоса обращение Совета к
солдатам и раздавали "Известия" по рукам. Затем наборщики были переписаны и
отпущены, двери типографии опечатаны, и к выходам приставлена полицейская
стража. Но - увы! - прибывшие на другой день следственные власти ничего не
нашли. Двери были заперты, печати - целы, но ни набора, ни корректур, ни
оригиналов не оказалось. Все было перенесено в типографию "Биржевых
Ведомостей", где в это время беспрепятственно совершалось печатание N 6
"Известий".
6 ноября вечером было совершено наиболее крупное предприятие этого рода -
захват колоссальной типографии "Нового Времени". Влиятельная рептилия
посвятила на другой день этому событию две статьи, из которых одна была
озаглавлена: "Как печатается официальная пролетарская газета".
Вот в каком виде представляется это дело по изображению "потерпевшей":
Около 6 часов вечера в типографию газеты явились трое молодых людей...
Случайно в это же время туда зашел управляющий типографией. Ему доложили о
пришедших, и он пригласил их в контору типографии.
- Удалите всех, - обратился один из них к управляющему, - нам необходимо с
вами переговорить наедине.
- Вас трое, я один, - ответил управляющий, - и я предпочитаю говорить при
свидетелях.
- Мы просим удалить посторонних в соседнюю комнату, нам всего два слова вам
сказать надо.
Управляющий согласился. Тогда пришельцы объявили ему, что они явились по
приказанию Исполнительного Комитета и что им предписано захватить
типографию "Нового Времени" и напечатать в ней N 7 "Известий".
- Я не могу вам ничего сказать по этому поводу, - заявил депутатам
управляющий. - Типография не моя: я должен переговорить с хозяином.
- Вы не можете выйти из типографии. Вызовите хозяина сюда, раз он вам
нужен, - ответили депутаты.
- Я могу передать ему о вашем предложении по телефону.
- Нет, вы можете лишь вызвать его по телефону в типографию.
- Хорошо...
Управляющий направился к телефону в сопровождении двух депутатов и вызвал
Суворина (сына). Тот отказался, ссылаясь на нездоровье, и прислал вместо
себя члена редакции Гольдштейна. Этот последний описывает дальнейший ход
событий довольно правдиво, лишь с легкими подчеркиваниями, которые должны в
выгодном свете представить его собственное гражданское мужество.
"Когда я подошел к типографии, - рассказывает он, - газовые фонари не
горели, вся улица была почти совсем погружена в темноту. У дома типографии
и рядом я заметил несколько кучек народу, а у самых ворот на панели человек
восемь-десять. Во дворе у самой калитки было человек три-четыре. Меня
встретил десятник и проводил в контору. Там сидел управляющий типографией и
три неизвестных молодых человека, - повидимому, рабочие. Когда я вошел, они
поднялись мне навстречу.
- Что скажете, господа? - спросил я.
Вместо ответа один из молодых людей предъявил мне бумагу с предписанием от
Совета Рабочих Депутатов печатать следующий номер "Известий" в типографии
"Нового Времени". Предписание было написано на клочке бумаги, и к нему была
приложена какая-то печать.
- Дошла очередь и до вашей типографии, - заявил мне один из посланцев.
- То-есть, что это значит: "дошла очередь"? - спросил я.
- Мы печатали в "Руси",*50, в "Нашей Жизни"*51, в "Сыне Отечества"*52, в
"Биржевых Ведомостях", а теперь вот у вас... Вы должны дать честное слово
за Суворина и за вас, что не донесете на нас, пока мы не кончим работу.
- Я не могу отвечать за Суворина и не желаю давать честное слово за себя.
- В таком случае мы вас отсюда не выпустим.
- Я выйду силою. Предупреждаю вас, что я вооружен...
- Мы вооружены не хуже вас, - ответили депутаты, вынимая револьверы.
- Позовите сторожа и десятника, - обратились к управляющему депутаты.
Он взглянул на меня вопросительно. Я развел руками. Позвали сторожа.
Потребовали, чтоб он снял полушубок. Десятника пригласили в контору. Мы все
были арестованы. Через минуту по лестнице послышались шаги подымающейся
толпы: в дверях конторы, в передней стояли люди.
Захват состоялся.
Трое депутатов куда-то выходили, входили, проявляли весьма энергичную
деятельность...
- Позвольте спросить, - обратился я к одному из депутатов, - вы на какой
машине соблаговолите работать?
- На ротационной.
- А если испортите?
- У нас прекрасный мастер.
- А бумага?
- У вас возьмем.
- Да ведь это - квалифицированный грабеж!
- Что делать"...
В конце концов, г. Гольдштейн смирился, дал обет молчания и был отпущен.
"Я спустился вниз, - рассказывает он. - Под воротами стояла непроглядная
тьма. У самых ворот в полушубке, снятом со сторожа, дежурил "пролетарий" с
револьвером. Другой зажег спичку, третий вставил ключ в скважину. Щелкнул
замок, калитка открылась, и я вышел...
"Ночь прошла спокойно. Управляющий типографией, которому предложили
отпустить его на честное слово, отказался уйти. "Пролетарии" его
оставили... Набор шел сравнительно медленно, да и рукописи поступали
чрезвычайно медленно. Ждали текущего материала, который еще не поступал в
типографию. Когда управляющий давал советы торопиться с работой, ему
отвечали: "Успеем, нам спешить некуда". Уже к утру, к пяти часам, появились
метранпаж и корректор, повидимому народ очень опытный...
"Наборная работа окончилась в 6 часов утра. Начали выколачивать матрицы и
отливать стереотип. Газа, которым согревали печи для стереотипа, не было
(из-за забастовки). Послали куда-то двух рабочих, и газ появился. Все лавки
были заперты, но в течение ночи провизия добывалась беспрерывно. Для
пролетариев лавки открывались. В 7 часов утра приступили к печатанию
официальной пролетарской газеты. Работали на ротационной машине, и работали
удачно. Печатание длилось до 11 часов утра. К этому времени типографию
очистили, унося с собой пачки отпечатанной газеты. Увозили ее на
извозчиках, которых собрали в достаточном количестве из разных концов...
Полиция обо всем узнала на другой день и сделала большие глаза"...
Уже через час после окончания работ большой полицейский наряд в
сопровождении роты пехоты, казаков и дворников ворвался в помещение Союза
рабочих печатного дела для конфискации N 7 "Известий". Полиция встретила
самый энергичный отпор. Ей заявили, что имеющиеся в наличности номера
(всего 153 из отпечатанных 35 тыс.) добровольно выданы не будут. Во многих
типографиях наборщики, узнав о вторжении полиции в помещение их Союза,
немедленно приостановили только что возобновленные после ноябрьской стачки
работы, выжидая дальнейшего развития событий. Полиция предложила
компромисс: присутствующие отвернутся, полиция выкрадет "Известия", а в
протокол запишет, что конфискация произведена силой. Но компромисс был
решительно отвергнут. Применять силу полиция не решилась - и отступила в
полном боевом порядке, не захватив ни одного экземпляра "Известий".
После захвата типографии "Нового Времени" градоначальник объявил по
полиции, что полицейские чины, в участке которых будет произведен новый
захват подобного рода, подвергнутся самому строгому взысканию.
Исполнительный Комитет ответил, что "Известия", выходящие только во время
общих забастовок, будут в случае надобности и впредь издаваться в прежнем
порядке. И действительно, во время декабрьской стачки второй Совет Рабочих
Депутатов (после ареста первого состава) выпустил еще четыре номера
"Известий".
Подробное сообщение "Нового Времени", о произведенном на его типографию
набеге имело совершенно неожиданный результат. Революционеры провинции
воспользовались готовым образцом, - и с этого времени захват типографий для
печатания революционной литературы широко распространяется по всей
России... Впрочем, о захвате в данном случае можно говорить лишь с большими
оговорками. Мы уже не говорим о типографиях левых газет, где администрация
хотела только одного - избежать ответственности, и потому сама выражала
полную готовность быть арестованной. Но и в наиболее громком эпизоде с
"Новым Временем" захват был бы невозможен без пассивного или активного
сочувствия всего штата служащих. После того как руководивший захватом
провозглашал "осадное положение" и тем снимал ответственность с персонала
типографии, грань между осаждающими и осажденными стиралась, "арестованный"
наборщик брался за революционный оригинал, мастер становился у своей
машины, а управляющий подбадривал и своих и чужих к более быстрой работе.
Не строго рассчитанная техника захватов и уж, разумеется, не физическое
насилие обеспечивали успех, а та революционная атмосфера общего сочувствия,
вне которой немыслима была бы вся деятельность Совета.
На первый взгляд может, однако, показаться непонятным, почему собственно
для печатания своей собственной газеты Совет выбрал рискованный путь ночных
набегов. Социал-демократическая пресса выходила в это время совершенно
открыто. По тону она мало отличалась от "Известий". Постановления Совета,
отчеты об его заседаниях она печатала целиком. Правда, "Известия" выходили
почти исключительно во время общих забастовок, когда вся остальная пресса
молчала. Но ведь от самого Совета зависело сделать изъятие для легальных
социал-демократических газет и тем освободить себя от необходимости набегов
на типографии буржуазной прессы. Он, однако, этого не сделал. Почему?
Если поставить этот вопрос изолированно, на него нельзя ответить. Но все
становится понятным, если взять Совет целиком, - в его возникновении, во
всей его тактике, как организованное воплощение верховного права революции
в момент ее высшего напряжения, когда она не может и не хочет
приспособляться к своему врагу, когда она идет напролом, героически
расширяя свою территорию и снося прочь препятствия. Во время всеобщих
стачек, когда замирала вся жизнь, старая власть считала для себя вопросом
чести непрерывно печатать свой "Правительственный Вестник", и она делала
это под охраной солдат. Совет противопоставлял ей свои рабочие дружины и
выпускал в свет орган революции.
"1905".
НОЯБРЬСКАЯ СТАЧКА
От опасности к опасности, среди тысячи подводных рифов, пробиралось
октябрьское министерство. Куда? Оно этого не знало само.
26 и 27 октября вспыхнуло в Кронштадте, на расстоянии трех пушечных
выстрелов от Петербурга, военное восстание. Политически сознательная часть
солдат удерживала массу от вспышки, но стихийная ярость прорвалась наружу.
Не остановив движения, лучшие элементы армии стали впереди его. Им, однако,
не удалось предупредить провоцированных властями хулиганских погромов, в
которых главную роль играли банды известного чудотворца Иоанна
Кронштадтского*53, увлекшие за собой наиболее темную часть матросов. 28-го
Кронштадт был объявлен на военном положении, и несчастное восстание было
подавлено. Лучшим солдатам и матросам грозила казнь.
В день взятия Кронштадтской крепости правительство сделало решительное
предостережение стране, объявив всю Польшу на военном положении: это была
первая крупная кость, которую министерство манифеста выбросило петергофской
камарилье на одиннадцатый день своего существования. Граф Витте взял на
себя целиком ответственность за этот шаг: в правительственном сообщении он
лгал о дерзновенной попытке (!) поляков к отложению и предостерегал их от
вступления на опасный путь, "не в первый раз ими испытываемый". На второй
день уже ему, чтоб не оказаться в плену у Трепова, пришлось ударить отбой:
он признал, что правительство считалось не столько с действительными
событиями, сколько с возможными последствиями их развития - ввиду
"чрезмерной впечатлительности поляков". Таким образом военное положение
было своего рода конституционной данью политическому темпераменту польского
народа.
29 октября был объявлен на военном положении целый ряд уездов Черниговской,
Саратовской и Тамбовской губерний, охваченных аграрными волнениями.
"Чрезмерная впечатлительность" оказывалась и у тамбовских мужиков.
Либеральное общество защелкало зубами от страха. Оно могло сколько угодно
строить презрительные рожи в ответ на заигрывания Витте, - в душе оно
крепко надеялось на него. Теперь же из-за спины Витте уверенно выступил
Дурново, у которого оказалось достаточно ума, чтоб из афоризма Кавура*54:
"осадное положение есть способ управления дураков" сделать обратную теорию
для собственного руководства.
Революционный инстинкт подсказал рабочим, что оставить безнаказанной
открытую атаку контр-революции - значит поощрять ее наглость. 29-го, 30
октября и 1 ноября происходят на большинстве петербургских заводов массовые
митинги, которые требуют от Совета решительных мер протеста.
1 ноября после горячих дебатов Совет на многочисленном и бурном заседании
принял подавляющим большинством следующее решение:
"Правительство продолжает шагать по трупам. Оно предает полевому суду
смелых кронштадтских солдат армии и флота, восставших на защиту своих прав
и народной свободы. Оно закинуло на шею угнетенной Польши петлю военного
положения.
"Совет Рабочих Депутатов призывает революционный пролетариат Петербурга
посредством общей политической забастовки, уже доказавшей свою грозную
силу, и посредством общих митингов протеста проявить свою братскую
солидарность с революционными солдатами Кронштадта и революционными
пролетариями Польши.
"Завтра, 2 ноября, в 12 часов дня рабочие Петербурга прекращают работы с
лозунгами: Долой полевые суды! Долой смертную казнь! Долой военное
положение в Польше и во всей России!".
Успех призыва превзошел все ожидания. Несмотря на то, что после прекращения
октябрьской стачки, поглотившей столько сил, не прошло и двух недель,
петербургские рабочие с поразительным единодушием бросали работу. До 12
час. 2 ноября бастовали уже все крупные фабрики и заводы, имевшие своих
представителей в Совете. Многие средние и мелкие промышленные заведения,
еще не принимавшие участия в политической борьбе, примыкали теперь к
стачке, выбирали депутатов и посылали их в Совет. Областной комитет
петербургского железнодорожного узла присоединился к решению Совета, и все
железные дороги, кроме Финляндской, прекратили свою деятельность. По общему
числу участников рабочих ноябрьская стачка превзошла не только январскую,
но и октябрьскую. Не бастовали почта и телеграф, извозчики, конный трамвай
и большинство приказчиков. Из газет выходили только: "Правительственный
Вестник", "Ведомости Петербургского Градоначальства" и "Известия Совета
Рабочих Депутатов" - первые две под охраной солдат, третья под охраной
боевых рабочих дружин.
Граф Витте был застигнут совершенно врасплох. Две недели тому назад он
думал, что, раз власть в его руках, ему остается лишь поощрять, вести,
останавливать, угрожать, руководить... Ноябрьская стачка, этот возмущенный
протест пролетариата против правительственного лицемерия, совершенно сбила
великого государственного человека с позиции. Ничто так не характеризует
его непонимания смысла революционных событий, его ребяческой растерянности
пред ними и, вместе с тем, его надутого самомнения, как та телеграмма,
которою он думал утихомирить пролетариат. Вот ее текст во всей
неприкосновенности:
"Братцы-рабочие, станьте на работу, бросьте смуту, пожалейте ваших жен и
детей. Не слушайте дурных советов. Государь приказал нам обратить особое
внимание на рабочий вопрос. Для этого Его Императорское Величество
образовал министерство торговли и промышленности, которое должно установить
справедливые отношения между рабочими и предпринимателями. Дайте время, -
все возможное будет для вас сделано. Послушайте совета человека, к вам
расположенного и желающего вам добра. Граф Витте".
Эта бесстыдная телеграмма, в которой трусливая злоба с ножом за пазухой
корчит гримасы высокомерного дружелюбия, была получена и оглашена в
заседании Совета 3 ноября и вызвала вихрь негодования. Тут же был с бурным
единодушием принят предложенный нами ответ, опубликованный через день в
"Известиях".
"Совет Рабочих Депутатов, выслушав телеграмму графа Витте к
"братцам-рабочим", выражает прежде всего свое крайнее изумление по поводу
бесцеремонности царского временщика, позволяющего себе называть
петербургских рабочих "братцами". Пролетарии ни в каком родстве с графом
Витте не состоят.
По существу Совет заявляет:
"1. Граф Витте призывает нас пожалеть наших жен и детей. Совет Рабочих
Депутатов призывает в ответ всех рабочих подсчитать, сколько вдов и сирот
прибавилось в рабочих рядах с того дня, как Витте взял в свои руки
государственную власть.
"2. Граф Витте указывает на милостивое внимание государя к рабочему народу.
Совет Рабочих Депутатов напоминает петербургскому пролетариату о Кровавом
Воскресеньи 9 января.
"3. Граф Витте просит дать ему "время" и обещает сделать для рабочих "все
возможное". Совет Рабочих Депутатов знает, что Витте уже нашел время, для
того чтобы отдать Польшу в руки военных палачей, и Совет Рабочих Депутатов
не сомневается, что гр. Витте сделает все возможное, чтобы задушить
революционный пролетариат.
"4. Граф Витте называет себя человеком, расположенным к нам и желающим нам
добра. Совет Рабочих Депутатов заявляет, что он не нуждается в расположении
царских временщиков. Он требует народного прав
...Закладка в соц.сетях
