Жанр: Политика
Байки кремлевского диггера
...Павлович, скажите мне честно, нам что, уже сейчас придется
вылетать в Москву? Поймите, мне это нужно знать не для статьи, а по совершенно
личным, корыстным причинам. Короче, я успею съездить обменять деньги?
- Если честно, Лена, то я бы на вашем месте никуда не ездил. По моим
сведениям, там все настолько серьезно, что сигнал срочно выезжать в аэропорт
может поступить с минуты на минуту, - признался Казаков.
Но я все-таки рискнула. Кинувшись к банкомату, я принялась
вытрясать из него все деньги, которые мне только удавалось, по всем карточкам,
уже совершенно не различая, сколько с какой я сняла, потому что при первой же
операции моментально запуталась в несметном количестве нулей в казахской
валюте. Аборигены мне помочь наотрез отказались, уверяя, что сами они
банкоматом никогда не пользовались. И тогда я отчаянно призвала на помощь
единственного практичного в финансовых вопросах человека из всех оказавшихся
поблизости -Ленку Дикун из Общей газеты, сидевшую под какими-то неестественными
гостиничными пальмами и поглощавшую уже пятую чашку своего любимого капуччино.
- Дикун, я тебя умоляю, помоги мне! - истошно взмолилась я. - Эта
казахская машинка мне не дает денег! Поговори с ней!
Дикун подошла к банкомату, заглянула ему в лицо и рассудительно
сказала:
- Если он не дает тебе столько, сколько ты у него просишь, - нажми
сумму на один нолик меньше. Может, тогда он тебе даст…
Я сделала так, как она посоветовала, - и у меня получилось! Машинка
выдала мне пачку денег, которые, правда, своим внешним видом внушали мне
сильные сомнения в их платежеспособности хоть в одном месте земного шара, кроме
Алма-Аты.
- Дикун, а ты понимаешь хотя бы примерно, сколько мы денег в долларах
из него вытрясли? - с ужасом поинтересовалась я.
- Не-а… - с не меньшим ужасом призналась мне Ленка. - Ну ты попробуй
еще столько же взять…
Но столько же хитрая машинка уже не давала и начала врать мне в лицо,
что превышен лимит. Какой там лимит?! Я вообще ни одного еще доллара не сняла -
одни тугрики… Но я не сдавалась и еще раз попробовала нажать циферку в тенге,
где еще на один нолик было меньше. И машинка опять заработала! Так я снимала и
снимала, то сокращая, то повышая свои запросы, цинично засовывая скомканный
казахский чистоган прямо в сумку и утрамбовывая его, чтобы все влезло.
Но в какой-то момент волшебный звук выплевывания денег прекратился
навсегда, и у банкомата началась отрыжка: он истошно верещал и просил меня
срочно связаться с его сервисным центром.
- Дикун, а как ты думаешь, я сколько вообще сняла, много или мало?
Дикун почесала репу, что-то прикинула в уме и сказала:
- Ну, думаю, баксов триста…
- Но это же очень мало! - расстроилась я. - Это же, когда я на всех
поделю, кто мне карточки давал, нам же только на обед в столовой и хватит…
- Ну извини! - обиделась Дикун, которая не без основания считала всю
работу алма-атинского банкомата собственным рукотворным чудом. - А могла бы и
вообще ничего не привезти!
Я запихнула последние тенге в сумку, еле застегнула ее и побежала к
Казакову:
- Сергей Палыч, я вас предупреждаю: если я вернусь к своим голодным
друзьям в Москву с этими неразменными деревянными тугриками, то они меня просто
растерзают. Так что даже если президенту совсем приспичит скорей домой, в ЦКБ,
- я вас как человека прошу, задержите ненадолго автобус. Я обещаю вернуться
ровно через сорок пять минут: двадцать минут до обменника, двадцать - обратно,
и еще пять, чтобы сдать фантики…
Казаков клятвенно пообещал дождаться меня.
Таксист домчал меня до обменника даже минут за пятнадцать. И там я
нашла вознаграждение за все мои муки. Я вывалила в окошко смятую охапку тенге.
Кассир слегка удивился и переспросил:
- Вы знаете, сколько здесь?
- Не совсем точно… -уклончиво ответила я, - пересчитайте, пожалуйста…
Если бы он только мог себе представить, НАСКОЛЬКО неточно я
представляю себе размер суммы…
Спустя пару минут вместо предсказанных Ленкой трехсот долларов честный
казах выдал мне стопку в несколько тысяч баксов. И я сразу поняла, почему
гостиничный банкомат так жалобно на меня верещал, - все лимиты действительно
были уже давно превышены…
Абсолютно счастливая, я на том же такси вернулась к гостинице. И - о
ужас! - не увидела в фойе никого.
- Лена, срочно бегите в автобус, - мы уже только вас и ждем! Через
полчаса вылет в Москву! Официально объявлено, что Борис Николаевич болен! -
закричал, подбегая ко мне, Казаков.
Но эта новость меня уже почти не взволновала. Ельцин сделал свое дело
- Ельцин мог уезжать. Хотя бы мой личный дефолт и дефолт нескольких моих коллег
президент таким образом ликвидировал.
Ошибка природы.
Общаться с кремлевской пиар-командой в тот период было просто страшно.
Не за себя, конечно, а за них. Потому что мне, журналисту, моментально начинали
сливать то, чего президентские чиновники не должны говорить про президента
прессе вообще никогда и ни при каких обстоятельствах. Администрация, по сути,
занималась единственным делом: ныла. И всеми правдами и неправдами пыталась
списать все свои чудовищные провалы не на собственный непрофессионализм, а на
то, какой Ельцин невменяемый и больной.
Однако Ельцин явно не стал к тому времени более невменяемым или более
больным, чем бывал прежде, например годом раньше в Стокгольме. И до этого его
невменяемость и болезнь как-то ничуть не мешали руководству администрации - а
даже наоборот, помогали рулить: когда, например, Вале с Таней достаточно было,
как утверждали в администрации, вовремя включить Ельцину телевизор на заказной
программе, для того чтобы уволить конкурентов своих друзей по бизнесу из
правительства.
И раньше, когда президентскому окружению удавалось эффективно Ельциным
манипулировать, администрация хотя бы добросовестно врала общественности, что
он здоров как бык, а той зимой - уже не просто перестала прикрывать его, а,
наоборот, принялась еще и приукрашивать ужасы ельцинского физического и
психического состояния.
Как- то раз, в начале 1999 года, мы встретились в ресторане Джонка с
ельцинским референтом Андреем Шторхом, который обещал слить мне текст
очередного президентского послания. Я переспросила его, читал ли уже сам Ельцин
эту заготовку.
- А ты уверена, что Ельцин вообще еще в состоянии хоть что-то
прочесть? - парировал Шторх. - Ты знаешь, я недавно встретил его рядом с
Таниным кабинетом и увидел, с каким трудом он двадцать метров своими ногами
прошел. Так вот лично я после этого уже ни в чем не уверен…
Точно так же, как летчикам в момент бедствия приходится включать
автопилот, мне приходилось в тот период то и дело включать режим самоцензор. И
не писать ни строчки из тех кошмаров про здоровье Ельцина, которыми меня то и
дело потчевало его окружение. Потому что я прекрасно отдавала себе отчет: на
фоне фактически совершившегося ползучего переворота во главе с Примаковым любая
подобная публикация добавит друзьям академика политических очков.
Но если кулуарные откровения отфильтровать еще как-то было можно, то
куда было деваться от непрекращающихся публичных провокаций, которые в
ежедневном режиме сама же президентская администрация устраивала против своего
президента? Самой яркой ходячей провокацией, изобретенной Валентином Юмашевым,
стал его дружок Дмитрий Якушкин, которого он сделал президентским
пресс-секретарем.
На мой вопрос о здоровье Ельцина Якушкин с прямотою Павлика Морозова
отвечал:
- По крайней мере, простуды у него сейчас нет…
А на следующем брифинге, когда я поинтересовалась, обсуждается ли в
администрации президента возможность досрочной отставки Ельцина по состоянию
здоровья, юмашевский протеже признавался.
- Пока - не обсуждается…
И тут же спешил публично заверить прогрессивную общественность, что
руководители кремлевской администрации в курсе невысокого, я бы так сказал,
рейтинга президента, поэтому они смотрят на мир совершенно реальными глазами…
На этом фоне даже прежнее откровенное вранье Ястржембского про крепкое
рукопожатие президента выглядело просто-таки полетом профессионализма. И уж
точно - вершиной лояльности Ельцину.
Все эти заявления Якушкина явно делались с подачи Вали Юмашева,
который уже откровенно взял установку на сдачу Ельцина.
При этом сам Якушкин явно искренне не понимал, почему из-за всех этих
своих афоризмов он быстро превратился для кремлевских журналистов в живой
анекдот В какой-то момент, по совету кого-то из старших кремлевских товарищей,
Дмитрий Якушкин, чтобы наладить отношения с прессой, решил взять на вооружение
ноу-хау прежнего пресс-секретаря президента Сергея Ястржембского: пригласил
четверых лучших журналисток кремлевского пула на ужин.
Однако когда мне позвонил сотрудник пресс-службы и передал искреннее
дружеское приглашение от Дмитрия Дмитриевича, я честно призналась:
- Спасибо, но как ньюсмейкер Якушкин для меня ценности не
представляет. А тратить целый вечер на общение с ним как с человеком мне не
интересно.
Тогда Якушкин принялся доказывать кремлевской прессе, что он - парень
со связями и вполне может быть интересен как ньюсмейкер. В частности, он
похвастался нескольким девушкам-журналисткам, что катается на лыжах вместе с
Таней Дьяченко, Валей Юмашевым и Ромой Абрамовичем.
Вот уж точно - скажите мне, кто ваш друг, и я скажу вам, кто вы, -
мрачно вынесли приговор мои коллеги по кремлевскому пулу.
Когда я описала в газете эту сценку спортивной дружбы внутри Семьи,
бедный Якушкин еще долго бегал за мной и при каждой встрече канючил:
- Ну Лена, ну вы, все-таки, не совсем правы… Я этим не хвастался… И
вообще, зачем вы про эти лыжи…
- Какие лыжи, Дмитрий Дмитриевич?! О чем вы?! Весна уже на дворе! - в
ужасе напомнила увидевшая всю эту жалобную сценку Таня Нетреба из Аргументов и
Фактов. В общем, когда я в одной из заметок констатировала, что даже сами
кремлевские сотрудники уже признали, что назначение Якушкина было ошибкой
природы, то, вопреки моей воле, прозвище Ошибка природы с тех пор так накрепко
и привязалось в журналистской среде к несчастному потомку декабриста.
- Пусть скажет спасибо, что Трегубова его жертвой аборта не назвала, -
цинично прокомментировал эту историю главный редактор Известий Михаил Кожокин,
на которого Кремль попытался наехать за эту мою публикацию.
Уе…ть отсюда! И поскорее!
Той зимой Примакову, с молчаливого согласия Кремля, удалось невероятно
здорово, я бы даже сказала, стильно, устроить всей стране краткосрочный
аттракцион под названием Back in the USSR Антураж этого недешевого шоу был
подобран со вкусом, разговоры на серьезном глазу в правительстве о возврате к
государственному регулированию экономики, секретные директивы в Белом доме,
запрещающие чиновникам общаться с журналистами, и прочие любовно очищенные от
нафталина реквизиты.
Лично для меня, в полном соответствии с принципом единства формы и
содержания, вся эта внешняя стилизация оказалась дополнена внутренней - мне
пришлось несколько месяцев проработать в газете Известия, дух которой как
нельзя более точно соответствовал этому общему перфомансу.
Сразу же после дефолта, в середине сентября 1998 года, мне в одночасье
объявили о закрытии газеты Русский Телеграф, в создании которой я вместе с
друзьями приняла участие за год до этого. Эта потеря стала для нас куда более
ощутимой, чем любые личные финансовые проблемы во время кризиса.
Телеграф издавался на деньги Потанина. И несмотря на то что газета уже
стала по-настоящему влиятельной в российской властной элите и успела приобрести
популярность в западных аналитических кругах, однако выйти на самоокупаемость и
финансовую независимость от олигарха всего за год - разумеется, было
нереальным.
А Потанин в момент кризиса решил, что газет у него - многовато и что
надо бы на них сэкономить. В результате, олигарх сделал неправильный, по моему
глубокому убеждению, выбор: объявил о закрытии элитной, интеллектуальной газеты
влияния, чтобы сохранить издание массового пользования советского образца -
Известия.
Кстати, спустя два года, когда я говорила об этом с Потаниным, он и
сам признался мне, что до сих пор жалеет, что закрыл тогда Русский Телеграф.
А когда мы с ним обменялись впечатлениями по поводу нынешних Известий,
олигарх остроумно заметил:
- Ну, вы не совсем правы, это - не газета Правда советских времен, а
скорее Литературная газета советских времен…
Осенью 1998 года ведущим сотрудникам Русского Телеграфа предложили
перейти на работу в Известия. От одного вида советского здания этой газеты на
Пушкинской площади у меня начинало тоскливо сосать под ложечкой.
Телеграф мы делали в огромном современном нюьс-руме - открытом зале,
разделенном боксами, с компьютерами. Это предельно функционально для газеты -
там было максимально удобно быстро, не тратя времени, общаться друг с другом,
просто перекрикиваясь - из одного ньюс-бокса в другой. И по вечерам мы все
сразу, как один, узнавали о том, что заверстана первая полоса газеты, - потому
что наш арт-директор Александр Терентьев, сидя на верстке, в честь окончания
работы врубал на полную мощность одну и ту же песню Doors.
Well, show me the way to the next whiskey bar!
Oh, don't ask why, oh don't ask why!
If we will don't have the next whiskey bar -
I tell you, I tell you, I tell you we must die!!!
И весь дружный трудовой коллектив сразу же знал, куда ему следует
направляться. * * *
В Известиях же меня встретили бесконечные угрюмые коридоры,
построенные как будто специально для того, чтобы захватчики заблудились и
умерли от голода, и огромный отдельный обозревательский кабинет - неуютный,
холодный и серый, хотя и престижный - выходящий окнами на Тверскую. Было такое
впечатление, что известинские сотрудники не видели друг друга годами: кабинеты
оказались оборудованы таким доисторическим средством связи, как пневмопочта.
Тому абсолютному большинству нормальных граждан, кто никогда в жизни не видел
это чудовище, объясняю: выглядит все это как небольшой мусоропровод в кабинете,
который периодически начинает выть и хохотать так, как будто соседи сверху
выбросили туда кошку. У меня так садист-управдом Курочкин в детстве делал.
Мой коллега из Русского Телеграфа Владимир Абаринов сразу же опытным
путем установил, что капсула пневмопочты по размеру и по форме больше всего
подходит к единственному предмету - бутылке водки. Так пневмопочту с тех пор и
использовали.
Весь этот замшелый антураж прекрасно дополнялся цитатой Ленина,
высеченной громадными буквами на стене огромного, холодного, каменного зала
перед приемной главного редактора - ГАЗЕТА - НЕ ТОЛЬКО КОЛЛЕКТИВНЫЙ
ПРОПАГАНДИСТ И КОЛЛЕКТИВНЫЙ АГИТАТОР, НО ТАКЖЕ И КОЛЛЕКТИВНЫЙ ОРГАНИЗАТОР. Зал
этот, кстати, мы между собой иначе как расстрельным двориком и не называли.
И несмотря на то что новым главным редактором, которого Потанин
посадил руководить газетой, стал довольно молодой человек - Михаил Кожокин
(который до этого был даже не журналистом, а банковским клерком - руководил
работой Интерроса по связям с общественностью и СМИ), однако, едва вселившись в
аджубеевский кабинет, он немедленно пообещал известинцам сохранить все их
прежние традиции.
С идентификацией начальства в Известиях у меня как-то сразу не
задалось.
На первой же летучке я случайно оговорилась и обратилась к главному
редактору по имени его гораздо более известного в то время брата - аналитика
Евгения Кожокина:
- Можно один вопрос, Женя?
- М-можно, - слегка заикаясь от смущения, ответил Кожокин. - Только я
не Ж-женя, а М-миша.
А однажды я столкнулась при входе в служебный подъезд Известий с их
бывшим главным редактором, Василием Захарько, которого Потанин разжаловал в
заместители Кожокина. Думала я в этот момент, как всегда, - о своем, о
девичьем. В смысле, о Кремле. И так крепко, видно, думала, что когда со мной
вдруг поздоровался Захарько, я приняла его (из-за легкого внешнего сходства) за
президентского референта Андрея Вавру.
- Ой, здравствуйте! А что это вы тут у нас делаете? - живо
поинтересовалась я у Захарько, думая, что это Вавра.
Бедный Захарько, которого тогда мучили совсем другие мысли - о личных
карьерных неприятностях, просто опешил:
- Что это вы имеете в виду, Лена? Я вот на работу иду…
- Как?! А что это вы у нас в редакции собираетесь делать? - изумилась
я до крайности, продолжая думать, что беседую с кремлевским чиновником.
Тут уж несчастный Захарько просто совсем сник, явно решив, что я знаю
о его дальнейшей карьерной судьбе что-то такое, чего ему самому еще не
сообщили.
К счастью, я быстро начала задавать ему (как Вавре) какие-то вопросы о
Кремле, и он, с огромным вздохом облегчения, представился:
- Лена, да вы меня просто не узнали! Я - Захарько. Вы меня, наверное,
за кого-то другого приняли?
- Ой, простите… - смутилась я. - Лучше вам даже и не знать, за кого я
вас приняла…
Впрочем, новый главный редактор этой газеты со славными традициями, в
свою очередь, наоборот, отнесся ко мне очень тепло и сразу же по достоинству
оценил мой журналистский дар.
- Я хочу вам предложить соавторство, - заявил мне Кожокин. - Дело в
том, что мне всегда очень хотелось писать, но Бог таланта не дал. А у вас,
Леночка, это как-то так лихо получается! Вот я и хочу вам предложить писать
статьи вместе: мысли - мои, а талант - ваш…
Я, разумеется, сообщила, что у меня и своих мыслей хватает. Оказалось,
это был неправильный ответ в известинской викторине. С тех пор мои собственные
статьи все реже и реже стали публиковать на полосах этой уважаемой газеты.
Я жила в Известиях (именно жила, а не работала) на правах пенсионера:
получала зарплату, имела отдельный кабинет, пользовалась компьютером и
Интернетом. И чем меньше я рвалась писать статьи, тем с большей симпатией там
все ко мне относились. Потому что время тогда было смутное, руководство газеты
никак не могло понять, кто же в конечном итоге победит в битве титанов -
Примаков или Кремль, а заметки мои могли, чего доброго, подпортить отношения и
с тем, и с другим. А так: нет статей - нет проблем. Чтобы хоть как-то побороть
депрессию, возникавшую каждый раз, когда не давали публиковаться, я запиралась
у себя в кабинете и часами бродила по Интернету: бывало, то в музей
Metropolitan зайдешь на любимого Одилона Редона полюбоваться, то в Rijksmuseum
- с Вермеером поздороваться. Так, глядишь, рабочий день и заканчивался.
В один прекрасный вечер ностальгическое путешествие во времена, по
которым я вовсе и не ностальгировала, было изящно дополнено еще одним
происшествием.
Мы с моей подругой, московским театральным режиссером Ольгой
Субботиной, зашли выпить чайку в кондитерскую Делифранс. Сидели и болтали за
столиком. Не поверите - не о Кремле, а о мужчинах. Хотя и о кремлевских.
Вдруг у Ольги вытянулось лицо, она пригнулась ко мне и зашептала:
- Леночка, какой ужас: у тебя там за спиной, за соседним столиком,
сидит какой-то мужик - он сейчас достал какой-то микрофончик, включил и начал
нас записывать…
Я, разумеется, не поверила и оглянулась. Метрах в десяти от нас
действительно сидел какой-то молодой человек, который, как только поймал мой
взгляд, принялся считать ворон на потолке. Рядом с ним на полу стояла увесистая
полураскрытая спортивная сумка, из которой действительно торчал какой-то
приборчик, напоминающий микрофон.
- Ольк, я, конечно, не знаю, как должны выглядеть гэбэшные
прослушивающие устройства. Но как мне ни жаль тебя разочаровывать, я уверена,
что в любом случае - они не могут выглядеть такими огромными бандурами, которые
надо ставить в сумке на пол! - рассмеялась я.
Но еще минут двадцать, которые мы продолжали разговаривать, мужчина за
соседним столиком подозрительным образом ничего себе не заказывал. Оставаясь
спиной к нему, я тем не менее узнавала обо всех его телодвижениях от Ольги,
которая мельком за ним подглядывала, а потом, чтобы он не услышал, писала мне
депеши на обрывках бумаги. Субботину было чрезвычайно трудно заподозрить в
паранойе: даже в театральной тусовке она знаменита своей сугубо витальной
психикой, и к тому же - абсолютно не интересуется политикой.
Мы собирались уже уходить, но мне вдруг все-таки захотелось
повеселиться.
- А давай мы, Субботина, сейчас с тобой проверим - паранойя у тебя или
нет… - предложила я и, встав таким образом, чтобы нашему странному соседу были
видны мои руки, начала планомерно, на мелкие кусочки рвать наши с Ольгой
записки. А потом засунула все обрывки в пепельницу.
И как только мы отошли от столика метров на пятьдесят, мужик вскочил,
бросился к нашему столику и принялся выуживать из грязной пепельницы все эти
бумажки.
Бедная Ольга, вместе со всей ее витальной психикой, была в шоке. Я
откачивала ее еще полвечера.
Едва выйдя на улицу, я немедленно позвонила одному своему кремлевскому
приятелю, описала симптомы болезни и в недоумении спросила совета:
- Что это за бред?! Если кому-то действительно захотелось вдруг меня
подслушивать, я не понимаю, зачем это делать настолько явно, чуть ли не
демонстративно?!
- Дурочка! Не чуть ли не демонстративно, а именно демонстративно. Это
типичный прием, когда тебя хотят напугать,- успокоил меня кремлевский чиновник.
Но в результате напугали-то не меня, а бедную Ольгу.
В самом гадком настроении мы отправились в гости к нашему
однокласснику, актеру Артему Смоле - потому что Смола по остроумию и легкости
даст фору даже своему духовному отцу - комику мистеру Бину, и уж точно должен
был как ветром сдуть с нас тяжкие раздумья о судьбах нашей Родины.
Но когда мы вошли в квартиру, наш легкий и остроумный Смола бегал по
кухне в тяжких клубах коноплевого дыма и в состоянии крайнего возбуждения
кричал о необходимости немедленного введения в стране Currency board. Сидевший
напротив него другой мой школьный друг - поэт и книжный критик из Независимой
газеты - Ex Libris Александр Вознесенский - наоборот, мрачно догонялся пятой
рюмкой чая и почему-то - очевидно, именно из-за разноскоростной направленности
употребляемых духоподъемных средств - был категорически против этой самой
board. Причем ни тот, ни другой, разумеется, вообще ни сном ни духом не
понимали, что этот board такое и как на нем кататься.
До этой самой секунды в моей школьной компании только я считалась
фриком, интересующимся политикой. Но в тот момент вся эта сугубо аполитичная
братва, вместо того, чтобы пожалеть, накинулась на меня с неприятными
анпиловскими лицами, требуя детального отчета за деятельность кабинета
Примакова.
- Куда смотрит твой Ельцин?! - на каком-то трагикомическом серьезе
возмущался новый народный трибун Артем. - Почему ты не скажешь своим
кремлевским друзьям?!
На меня же вся эта гнуснейшая атмосфера в стране, в редакции, - а
теперь еще и эта идиотская демонстрация в Делифрансе - навеяли такое ощущение
безнадеги, что объяснять что-либо просто не было сил.
- Ну хорошо, вот ты - хотя бы фиганько на голову, и что бы в стране ни
происходило, все равно здесь останешься и будешь писать о политике… Ну а
нам-то, нормальным людям, что теперь делать?! - решили добить меня друзья.
И тут я не выдержала и в сердцах выпалила одноклассничкам совет,
вынесенный в заголовок этой истории.
Эту эсхатологическую фразу Артем, Ольга и Саша еще долго потом с
хохотом припоминали мне, после того как Примаков уже рассосался.
Фраза, не спорю, пораженческая - зато отлично характеризует состояние,
в котором мы все тогда находились.
Глава 8. МОЙ ДРУГ ВОЛОДЯ ПУТИН.
Как я уже честно признавалась (и как сложно было не заметить по
предыдущим главам) моя персональная историческая память довольно привередлива.
Но в данном случае ее внутренний ритм по случайности как раз совпал с ритмом
внешней истории. Поэтому-то глава о Путине и стоит здесь: примерно в это время
Владимира Владимировича Путина параллельно заметили и я, и Березовский, и
Юмашев.
Мальчишка с понтами.
Я считаю, что именно мне среди всех российских журналистов принадлежит
право первооткрывателя Путина. В конце мая 97 года я приехала на Старую площадь
познакомиться с только что назначенным руководителем Главного контрольного
управления президента. Я как всегда опоздала, а когда вошла, в скучном
сереньком кабинете, насквозь пропахшем тленом старых цековских документов, за
длинным-предлинным столом уже сидели, явно скучая, несколько безликих
журналистов. За ними во главе стола был едва заметен маленький скучный
серенький человечек. Он почему-то нервно двигал скулами. Моим коллегам было на
него явно наплевать, они уныло марали свои блокноты. Первую часть бри
...Закладка в соц.сетях
