Жанр: Политика
Байки кремлевского диггера
...то, что оно топит углем, а не русским газом.
Лучше бы пил и курил.
Честно говоря, иногда мне даже нравились ельцинские закидоны. До тех
пор, конечно, пока они не угрожали его жизни.
Одно из таких невинных чудачеств мы с ним даже как-то раз провернули
на пару - во время его визита в Орел в сентябре 1997 года.
Губернатор этой области Строев, как известно, сильно озабочен
колхозно-совхозным строем. Как-то раз, сто лет назад, когда я попросила у него
интервью для газеты Сегодня, бывший секретарь орловского обкома Строев
настолько испугался, что даже потребовал, чтобы во время интервью рядом со мной
на всякий случай сидел еще и тогдашний главный редактор этой газеты Дмитрий
Остальский.
А теперь я заявилась к Строеву в логово еще и с Ельциным…
Настроение у меня было самое хулиганское.
И, выждав момент, пока Ельцин вместе со Строевым подошли к
журналистам, я громко (так, чтобы у орловского губернатора не было потом ни
малейшего шанса прикинуться, что он не расслышал) спросила Дедушку:
- Борис Николаевич, считаете ли вы, что должен быть принят Земельный
кодекс, гарантирующий право на свободную куплю-продажу земли
сельскохозяйственного назначения?
Лицо Строева налилось как перезревший помидор.
Зато вот Ельцин, как я и рассчитывала, сразу оживился и чуть опять не
полез на танк:
- Бе-е-езусловно! - рубанул президент. - Крестьянин должен быть
хозяином своей земли с правом купли и продажи! И пока такого положения в
Земельном кодексе не будет, я его не подпишу! Это - моя твердая позиция:
свободная купля-продажа земли - это будущее России!
Насладившись параллельным видеорядом немых адских мук апологета
колхозно-совхозного строя, стоящего рядом с президентом-реформатором, я решила,
что если уж шкодить, то по большому. И продолжила беседу с Ельциным в еще более
провокационном ключе.
- А как вы считаете, Борис Николаевич, должна ли быть введена
свободная купля-продажа земли здесь, в Орловской области? - уточнила я елейным
голоском, одновременно полукивнув Ельцину на Строева.
Тут Строев от напряжения уже совсем, казалось, вжался в землю, против
свободной купли-продажи которой он боролся.
А у Ельцина оказалось ровно такое же шаловливое настроение, как и у
меня.
- В Орловской области?… - переспросил он, лукаво улыбнувшись и
покосившись на губернатора.
И потом уже жестким, президентским голосом добавил:
- Здесь, на Орловской земле, линия на свободную куплю-продажу
тве-о-ордо держится!
Строев молчал как орловский партизан, но факт уже был зафиксирован
телекамерами ведущих телеканалов страны: Ельцин отменил на Орловщине колхозное
крепостное право при молчаливом согласии красного губернатора.
Свидетели этой сценки просто слезы вытирали от хохота.
Вот за такие моменты, я считаю, Дедушке можно было простить все.
Потому что он всегда, не важно - вменяемый или невменяемый, живой или мертвый,
- оставался крутым. Жаль вот только, что мертвым он бывал куда чаще, и никакой
свободной купли-продажи в результате так и не ввел. Хотя мог бы…
А в той самой Орловщине, поверив типичной потемкинской деревне Строева
- колхозному рынку Орловская нива (где, например, по откровенно копеечным ценам
были выставлены 30 сортов колбасы), Ельцин тут же распорядился выдать
губернатору кредит на поддержку сельского хозяйства.
- Разумеется, мы не дадим ни копейки из этих денег преуспевающим
предприятиям! А зачем?! Лучше мы будем поддерживать и вытягивать тех, кто
похуже… - с идиотской прямотой признался мне тут же чиновник, назвавшийся нам
помощником Строева по финансам.
Было дико жаль, что Ельцин не увидел погрома, который происходил в
потемкинской Орловской ниве сразу же после отъезда президента! Зато мы,
московские журналисты, с ужасом наблюдали, как голодные и нищие жители Орла,
клявшиеся нам, что такого изобилия никогда раньше не видели, смели всю еду с
показушных прилавков за полчаса, подчистую.
И все-таки кто еще, кроме нашего Дедушки, мог -хотя бы понарошку
- не только строевские колхозы раскулачить, но и Курильские острова Японии
подарить?
Я и раньше подозревала что-то подобное, когда Немцов с Ястржембским на
все мои кулуарные расспросы о содержании неформальных переговоров с японцами
реагировали какими-то нездоровыми смешками.
А потом, уже после отставки Ельцина, Немцов все-таки раскололся:
- В Красноярске, во время дружеской встречи с другом Рю, наш царь
вдруг совсем почувствовал себя царем и с глазу на глаз пообещал ему отдать
острова. После этого к нам подбегают совершенно обалдевшие японские чиновники
и, не веря своему счастью, говорят: Ваш - нашему острова подарил! Мы теперь не
знаем, что с этим делать! Он что - серьезно?! Тут мы с Серегой кинулись к
Ельцину и оба просто буквально упали перед ним на колени, говорим: Борис
Николаевич, не делайте этого, умоляем!. А он нам в ответ: А почему я не могу
этого сделать?! Я хочу сделать приятное своему другу! Мы оба предложили ему
лучше отправить нас в отставку, если ему так хочется, но острова не отдавать. В
результате, президент хитро улыбнулся и говорит нам: Ну хорошо, не волнуйтесь…
Я их обману…
Вот так два ельцинских чиновника разом испортили жизнь всем жителям
Курил. Сама я на спорных территориях ни разу не была, но все, кто туда съездил,
в один голос уверяют: даже колхозно-крепостная Орловщина в сравнении с этим
местом - рай земной. И почему замерзающие, голодные, спивающиеся курильчане,
которыми наше правительство вообще не интересуется, должны расплачиваться за
абстрактные государственнические интересы, а не начать новую жизнь под
протекторатом маленькой, но заботящейся о собственных гражданах страны, - не
вполне понятно.
Так что я даже удивляюсь тому, насколько верно поется в одной
популярной песенке: Наш президент не пьет и не курит - лучше бы пил и курил!
Возможно, от этого стало бы лучше жителям Южных Курил! Похоже, к группе Сплин
тоже попала конфиденциальная информация об этой истории.
А что же касается нынешнего российского президента, который
действительно не пьет и не курит - то вот уж кто действительно лучше бы пил и
курил! Ну посудите сами: разве можно сравнить нынешние путинские афоризмы -
почему-то все как один какие-то кровожадные или садистские - с незабвенными
добродушными ельцинскими загогулинами?
Протоколы сиамских близнецов.
Как ни удивительно, до самой отставки Ельцина я ни разу не слышала в
Кремле ни одной сплетни про то, что политический тандем Татьяны Дьяченко и
Валентина Юмашева скреплен не только узами клана Семьи (в смысле, как Коза
Ностра), но и здоровыми семейными отношениями.
- Понимаешь, на самом деле Таня и Валя - это просто один человек,
сиамские близнецы! - объясняли мне на полном серьезе кремлевские старожилы.
При том что одна часть этих кремлевских близнецов -мужская - вообще
никогда не вылезала на свет Божий из-под замшелой кремлевской коряги, вторая,
женская, все-таки время от времени показывалась на людях.
С Татьяной (тогда еще Дьяченко) я познакомилась в начале 1997 года,
когда она пришла к нам на встречу Хартии к Маше Слоним на Тверскую.
В личном общении Таня производила впечатление необычайно женственной,
мягкой и беззащитной простушки. Меня, правда, несколько шокировало, что, делясь
с нами впечатлениями от вышедшей незадолго до этого книги Александра Коржакова
(бывшего ельцинского денщика, вылившего на своего прежнего хозяина все
имевшиеся в запасе ушаты дерьма), президентская дочка заявила, что она и сейчас
по-прежнему хорошо относится к дяде Саше… Впрочем, в образ беззащитной
простушки такое странное заявление как раз вписывалось.
А дальше случилось невероятное: Татьяна сумела до глубины сердца
растрогать собравшихся в тот день у Слоним матерых политических обозревателей.
Потому что она вдруг, ни с того ни с сего, в ответ на наши жесткие
вопросы о политике принялась по-женски плакаться нам, что в коржаковскои книжке
рассказано про то, что Боря - не родной сын ее теперешнего (в смысле,
тогдашнего) мужа. Причем плакалась Таня в буквальном смысле - пустила слезу,
моментально смутив и покорив меня и всех моих друзей. Достигнув этого эффекта,
президентская дочка быстренько собрала вещи и, скомкано, всхлипывая,
попрощавшись, выбежала на лестничную клетку.
Проводить ее выскочил Леша Венедиктов, который через пять минут
вернулся к нам просто с перевернутым лицом:
- Ребята, она сейчас там так расплакалась…
- Крокодиловы слезы. Плохо сыграно, - цинично парировала Танька
Малкина. Она оказалась единственной среди всех нас, кого ранимость и
беззащитность ее тезки Татьяны оставили холодной как лед.
Все накинулись на Малкину с упреками в излишнем цинизме и доводами
типа такие глаза не могут обмануть.
- Могут! Еще как могут! Вы просто не ездили с Елкиным (так старый
состав кремлевского пула называл между собой Ельцина. - Е. Т.) в предвыборную
кампанию! Вы бы только видели, как они полуживого синюшного, как труп, Ельцина
выпихнули к журналистам объявлять, что он отправляет в отставку Чубайса - так
вот, вы бы только видели, с каким лицом эта ваша беззащитная и женственная Таня
в тот момент выглянула из-за угла и радостно потерла ручки!… Я просто случайно
оглянулась и увидела ее: никогда в жизни не забуду этого ее выражения лица!
В общем, мнения экспертов радикально разошлись. Но девяносто девять
процентов против одного голосовали за искренность президентской дочки.
Вскоре мне представился случай проверить, кто же из нас был прав.
В октябре 1997 года я отправилась с Ельциным на Страсбургский саммит
Совета Европы. Дико страдая от тошнотворной эльзасской кухни, после работы я
тщетно бродила по городу, пытаясь найти хоть один ресторан, где бы мне
согласились дать просто прожаренный кусок мяса. А не замаринованный и
протушенный перед этим по гадкому местному обычаю. Убив на эти отчаянные поиски
часа два и вконец потеряв надежду, я забилась в угол какой-то маленькой
харчевни и принялась обреченно жевать гостеприимно предложенный мне
омерзительный шукрут.
Я и так-то, когда мне не дают нормально поесть, начинаю
беспричинно злиться на всех окружающих, а тут еще, с гадливостью прожевав
кусочек предложенной мне шеф-поваром промаринованной свинины, я вдруг
обнаружила прямо рядом с собой, за соседним столиком, президентскую дочку
Татьяну.
Мало мне было того что еда здесь поганая… - злобно подумала я. - Так
теперь еще и вообще поесть спокойно не дадут. Сейчас придется вести светские
разговоры и задавать вымученные вопросы.
И, забыв про все журналистские принципы, я малодушно отвернулась в
другую сторону и прикинулась увлеченным эльзасским едоком.
Через десять минут, домучив кусок свинины и расплатившись, я, уже на
пути к выходу, из приличия все-таки подошла к Татьяне поздороваться. Она
женственно разулыбалась, сразу вспомнила про Хартию, и сказала, что мечтает еще
раз как-нибудь зайти к нам попить чайку.
На всякий случай я решила спросить ее о слухах, которые стали
настойчиво курсировать в кремлевских кулуарах сразу же после аукциона по
Связьинвесту:
- Тань, а скажите: правду говорят, что Борис Николаевич разочаровался
в молодых реформаторах? И что в ближайшее время возможна их отставка из
правительства? - специально как можно более проще сформулировала я вопрос, -
чтобы было доходчивее для неискушенной в политике простушки.
Таня разохалась:
- Ой, да ну что вы, Лена! Да нет, конечно! Папа их всех так любит!
А через месяц кремлевский сиамский близнец начал решающую операцию по
зачистке младореформаторов из правительства.
Кстати, о Таниных слезах как о фирменном приеме я потом много слышала
от кремлевских и правительственных чиновников. Особенно от тех, кого близнецы
внезапно вышвыривали с какого-нибудь поста.
- Представляешь, прихожу я к Тане в ее кремлевский кабинет - выяснять,
что за дела. А она - сразу в слезы… Пожалейте, всхлипывает, папу - и рыдать. Ну
что ты с ней будешь после этого делать… - так звучало самое типичное описание
секретного кремлевского оружия.
Даже удивительно, насколько долгое время этому сиамскому близнецу
удавалось оставаться самым рукастым экспонатом кремлевской кунсткамеры, который
умудрялся рулить (правда, с чужой подачи) не только страной, но и - что было
куда более сложной задачей, - стихийным президентом Ельциным.
Глава 4. ПОД ЗНАКОМ СВЯЗЬИНВЕСТА.
Придя в Кремль, я сразу же оказалась на войне. Это была настоящая
третья мировая. Огонь на поражение (даром, что информационный) велся между
окопами двух самых влиятельных в том момент группировок:
Березовского-Гусинского и Чубайса-Потанина за 25% акций компании Связьинвест.
Так же, как и абсолютное большинство других политически озабоченных жителей
столицы, я не вполне представляла себе в деталях, что же такое этот
Связьинвест, и нафиг из-за него разносить вдребезги всю страну - чем,
собственно, с азартом и занимались вышеописанные группировки.
В Кремле, на передовой, мне оставалось лишь пригибать голову и
любопытствовать, из какого окопа вылетел очередной фаустпатрон.
Теперь, по прошествии нескольких лет, мне кажется крайне символичным,
что никто уже об этом злосчастном, роковом для страны Связьинвесте даже и не
вспоминает, а один из акционеров, кажется, уже даже добровольно сдал свои акции
государству - за ненадобностью.
На самом деле никакого Связьинвеста в 1997-м наверняка и не было. Это
был миф, мираж, соблазн, которого тогдашние околовластные элиты не выдержали.
И, перегрызшись между собой, лишили как собственную страну, так и себя самих
такого реального в тот момент шанса на цивилизованный выбор.
Аргентина - Ямайка.
Летом 1997 года я временно ушла из беспартийной в тот момент газеты
КоммерсантЪ - создавать новое либеральное ежедневное издание: Русский Телеграф.
Денег на выпуск этой газеты дал олигарх Владимир Потанин. Потанина я тогда еще
в глаза не видела и толком не знала, кто он такой. На мои опасения, что нас
тоже попытаются поставить в ружье на информационных фронтах, главный редактор
Телеграфа поклялся:
- Потанин прямо пообещал: Я не буду вас использовать - потому что это
значило бы сразу поставить крест на репутации газеты. У меня для этого есть
масса других средств - Известия и Комсомолка, например…
Так что, даже работая в олигархическом СМИ, я могла твердо сказать про
Связьинвест: это - не моя война.
Тем временем именно Связьинвест стал первым испытанием на прочность
для встречавшейся у Маши Слоним Московской Хартии журналистов. Мои коллеги, до
этого мирно собиравшиеся выпить и потрепаться с нашими гостями-политиками, в
одночасье разделились на два фронта: по принципу принадлежности к двум
враждующим олигархическим кланам. Я, Володя Корсунский, Леша Зуйченко и Володя
Тодрес, работавшие в Русском Телеграфе, вдруг номинально оказались в
чубайсовско-потанинском лагере. А Леша Венедиктов, Сережа Пархоменко и Миша
Бергер - вроде как по другую сторону баррикад. Потому что финансировал их СМИ
Владимир Гусинский - тогдашний однополчанин Березовского в борьбе против
Чубайса, Потанина и правительственных младореформаторов. Остальные журналисты
быстро разделились на группы активно сочувствующих - той или другой стороне.
Стычки на почве оценок подковерных олигархических баталий в гостях у
Слоним происходили регулярно.
- Борис - гениальный мыслитель! - заходился от влюбленности в
Березовского один из нас.
- Да провокатор твой Борис! - брызгал слюной другой.
В общем, это был период общего буйного помешательства, когда многие из
моих коллег-журналистов начали напрямую ассоциировать себя с хозяевами своих
СМИ.
А остальные превратились в худшее подобие футбольных болельщиков,
которые после матча громят витрины. А заодно - и морды своим обидчикам -
болельщикам конкурентов. Только вот политика все-таки поазартнее футбола будет.
Можно судить хотя бы по мне: к футболу я совершенно холодна.
С одной стороны, наблюдая за коллегами, я чувствовала острую радость
из-за того, что сама себе принадлежу: я не была повязана дружбой ни с одним
олигархом, и если и разговаривала с кем-то из них, то только до того момента,
пока они мне были интересны. И кроме того, на мне в отличие от многих моих
старших товарищей не лежала ответственность за СМИ. С хозяином своей газеты я
вообще не была в тот момент лично знакома и могла в любой момент хлопнуть
дверью, как только на ее страницах появится хоть что-то оскорбляющее мой вкус.
Но даже несмотря на это, будучи женщиной страстной, межклановые
олигархические войны я переживала с куда б ольшим темпераментом, чем
какой-нибудь болельщик Спартака - победу ЦСКА. И на полном серьезе
расстраивалась из-за несчастных младореформаторов, которых гнал Березовский.
В позиции над схваткой оставалась всегда, пожалуй, только хозяйка дома
- Слоним. И именно ей время от времени приходилось кричать нам всем брэк!.
В какой-то момент мы вдруг почувствовали, что если не хотим
довести дело до братоубийства, то о политике нам лучше между собой вообще не
разговаривать. То есть, когда к нам в гости приходили участники политических
схваток, мы пытали их вопросами, но каждый -со своей стороны. И, кстати, именно
благодаря нашему расколу, общая картина от этих вопросов получалась максимально
объективной. А потом - все пили водку (ну, за исключением непьющих уродов вроде
меня, поднимавшей бокал с газировкой Ginger Ale, и Пархома, который вечно был
за рулем) и закусывали антиолигархической вареной колбасой. И это, пожалуй,
было единственное ноу-хау, позволившее нашей Хартии пережить эпоху
Связьинвеста.
Ну все, ребята, вам п…ц!
Если даже нас, почти сторонних наблюдателей - журналистов, от
ядовитого связьинвестовского дурмана так колбасило, то уж у олигархов и
младореформаторов крышу и подавно снесло начисто.
Вот как вспоминал последние предвоенные дни заслуженный ветеран
связьинвестовских сражений Борис Немцов:
- В июле Чубайс уехал с женой Машей в Париж. Перед этим мы с ним уже
твердо договорились: аукцион по Связьинвесту будем проводить по закону. И вдруг
Толик среди ночи звонит мне из Франции и говорит: Слушай, Борь, а может,
все-таки нужно по совести, а не по закону? А то меня тут Береза с Гусем достали
уже совсем…
Призыв делить госимущество не по закону, а по совести, действительно,
был очень популярен в тот момент в тандеме Березовского-Гусинского.
Вот как объяснял мне тогдашнюю диспозицию один из приближенных Бориса
Абрамовича:
- Понимаешь, у Гуся тогда объективно мало собственности было. А
Потанин уже много набрал. Вот БАБ и предлагал Чубайсу разные альтернативные
варианты, если Потан откажется от участия в конкурсе…
В общем, социализм с олигархическим лицом.
Продолжение знаменитого ночного разговора с Чубайсом, звонившим из
Парижа, Немцов описывал мне так:
- Я ему говорю: Толя! Ни в коем случае! Если ты пойдешь с Гусем и с
Березой на сделку, я немедленно подаю в отставку! Если хотят получить
Связьинвест - пусть платят на аукционе реальные бабки! Нам зарплаты уже стране
платить нечем, бюджет пустой!
25 июля аукцион по Связьинвесту состоялся. А сразу после подведения
его результатов, когда стало известно, что победил международный консорциум
Mustcom (с участием потанинского Онэксим-банка и фонда Джорджа Сороса Quantum),
состоялся другой исторический телефонный разговор - только уже Березовского с
Немцовым.
- Береза позвонил мне и в ярости, сказал только одну фразу: Ну все,
ребята! Вам п…ц теперь! - вспоминает Немцов. - Я тут же перезвонил Чубайсу:
Толь, тебе Березовский, случайно, сейчас не звонил? - Звонил… - Ну и что
сказал? - Сказал, что нам - п…ц.
Следующим эпическим шагом в развязке кровавой информационной войны был
обед Чубайса и Немцова на даче у Вали Юмашева.
- Там у него сидела еще Таня, - рассказывает Немцов. - Мы приехали,
потому что ждали, что Валя нам хоть что-то скажет обо всей этой ситуации. Но он
нам ничего не сказал. И это было хуже всего. Атмосфера там у них, надо сказать,
была гнетущая. Валя с Таней молча сидели и злобно ели шашлыки. Которые готовил
и подавал им какой-то мальчишка, которого я тогда и не знал. Я думал - это
повар. Но потом мне сказали, что это - Роман Абрамович…
Так началась Великая Олигархиада. Глава кремлевской администрации
Юмашев, который до того считался главным посредником между всеми олигархами,
теперь, как свидетельствовали все мои кремлевские источники, превратился уже в
откровенного проводника воли лишь одной из конкурирующих финансово-промышленных
группировок - своего давнего покровителя Бориса Березовского. При больном
президенте, с учетом тесной дружбы Юмашева с ельцинской дочкой Татьяной,
манипулировать ситуацией было не слишком трудно. А уж при том что у
Березовского и Гусинского в тот момент были в руках два крупнейших телеканала
страны - ОРТ и НТВ, - и подавно.
- Механизм у них безотказный, - объяснял мне тогдашний теневой
кремлевский пиарщик Алексей Волин. - Дружественному телеканалу ОРТ, допустим,
заказывается какая-нибудь передача про то, какой Чубайс злобный кровопийца и
взяточник, и как его ненавидит народ, и как он вредит всенародной любви к
президенту. А потом Таня в нужный момент включает папе телевизор, и все…
Вопрос влияния на слабеющего, заключенного в информационный вакуум
президента, все больше становился вопросом физического доступа к его телу.
Младореформаторы, в свою очередь, тоже не упускали возможности этим
воспользоваться. В один прекрасный момент, дорвавшись до главного Уха страны,
им удалось добиться отставки своего врага Березовского с поста заместителя
секретаря Совета Безопасности.
Публичный ответ Юмашева конкурентам был тоже за гранью всяких
приличий: в тот день на ленте информационного агентства РИА Новости, со ссылкой
на ПРЕСС-СЛУЖБУ ПРЕЗИДЕНТА, появилось сообщение о том, что отставки
Березовского добились Чубайс и Немцов.
Таким образом, Валя, по сути, не стесняясь, водрузил на Кремлевскую
башню флаг Березовского и объявил администрацию президента военным фортом
своего друга-олигарха.
Когда же я зашла в день отставки БАБа на Старую площадь в Управление
президента по связям с общественностью, Волин мрачно сообщил:
- Все. Вот теперь Чубайсу, похоже, действительно п…ц. В ближайшее
время нужно ждать ответного удара со стороны Гусика и Босика по
младореформаторам. И мало им, думаю, не покажется…
Через несколько дней грянул скандал с Делом писателей. И мало
писателям, действительно, не показалось! Чубайса обвинили в получении
завышенных гонораров книгу История приватизации в России. (Если мне не изменяет
память, речь шла о 90 тысяч долларов. Чубайсовский пресс-секретарь потом
оправдывался в кулуарах, что Рыжего подставили. А подстава заключалась-де в
том, что счета его, по его личной глупости, оказались в Мост-банке, у
Гусинского).
В ходе операции Березовского и Юмашева, получившей в журналистской
тусовке крылатое название Разгон Союза писателей, своих постов лишились
чубайсовские соавторы Петр Мостовой, Альфред Кох, Максим Бойко и Александр
Казаков. А чуть позже, в момент замены Черномырдина на Кириенко, Чубайс тоже
как-то случайно потерялся где-то по дороге из одного правительства в другое.
Так что за свою голову Березовский тогда заставил противников
отплатить чуть ли не вдесятеро.
Иногда взаимная личная месть героев первой олигархической доходила до
смешного. А именно - до идеологии. Осенью 1997 года во время поездки президента
в Нижний Новгород (той самой, где Ельцин пожаловался, что друзья запрещают ему
говорить про это - в смысле, про то, будет ли он баллотироваться на следующий
президентский срок), как заранее поспешили объявить журналистам Немцов и
Чубайс, глава государства должен был сделать судьбоносное заявление. Пиарщики
со Старой площади немедленно разъяснили кремлевским журналистам, что Ельцин
намерен объявить новую национальную идею, которая, наконец-то, выработана в
недрах Кремлевской администрации. Строй, при котором мы живем, должен был быть
впервые официально назван - капитализм, а светлое будущее, к построению
которого президент должен был предложить народу стремиться, в документе
обозначалось как народный капитализм. Основные тезисы национальной идеи
заключались в уходе от криминального чиновничьего капитализма и построении
капитализма с равными возможностями для всех. И в довершение, планировалось,
что президент прямо выскажется в поддержку продолжения открытых аукционов с
равными возможностями
...Закладка в соц.сетях
