Жанр: Политика
Герои расстрельных лет
...бовала выражения достоверного.
Что было самым зрелым в разрешенной литературе? Что привлекло всеобщее
внимание во время боев и осталось жить после войны?
В поэзии - Александр Твардовский, "Василий Теркин". В "Теркине" не было
запретных "глубин" и философских открытий, но была выстраданная поэтом жажда
правды, без которой не прожить, "как бы ни была горька"/19.
Правда солдатского привала, когда
Тяжела, мокра шинель,
Дождь работал добрый,
Крыша - небо, хата - ель.
Корни жмут под ребра.
Правда боя, да не за волжскую твердыню, а за некий населенный пункт
Борки:
...В нем осталось, ровным счетом,
Обгорелых три трубы.
А сколько крови пролито, муки принято?
... Перемокшая пехота
В полный смак клянет болото,
Не мечтает о другом -
Хоть бы смерть, да на сухом.
Но главное в "Теркине" - правда народного характера солдата, чуткого к
шутливому слову, порой с прибаутками говорящего даже о собственной горькой
судьбине:
...не раз в пути привычном,
У дорог, в пыли колонн,
Был рассеян я частично,
А частично истреблен...
Александр Твардовский знал, что в с е й правды он не высказал, даже той,
которую мог постичь автор, глядя на мир из теркинского окопа. А без всей
правды, кому он нужен? Не ждет ли "Теркина" судьба симоновских "времянок"?
Теркин, Теркин, в самом деле
Час настал, войне отбой.
И как будто устарели
Тотчас оба мы с тобой.
Стремление дополнить "Теркина" жгло душу поэта все послевоенные годы. Как
и все фронтовики, он видел, сколько на поле боя остается "подснежников" (так
назывались убитые солдаты, припорошенные снегом), видел, что "живую силу"
палят, как хворост на костре, что командиры отвечают за разбитые танки и
пушки, а за убитых, порой безо всякого смысла, не отвечает никто. Поездка
осенью 1942 года под Ржев, о которой Твардовский помнил всю жизнь/20,
породила стихотворение "Я убит под Ржевом" - может быть, самое сильное слово
поэта о войне:
Я убит под Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте на левом,
При жестоком налете.../21
Но и это не было еще всей правдой, мучившей поэта. Он вернулся к своему
литературному герою, ставшему героем национальным, во времена хрущевской
"оттепели": написал поэму "Теркин на том свете" (1954-1963), где изобразил
ад сталинской бюрократии, которая и в войну, и в мирное время истребляла
собственный народ, не ведая ни сострадания, ни милосердия.
В советской прозе главные достижения пришли, как уже нам известно, вместе
с поколением солдат, вернувшихся с фронта. Однако и в разгар войны
появлялись книги, которые резко выделялись среди "пафосной серости"
литературного потока колоритными героями, "мускулатурой стиля", порой и
редкостным - для прозы тех лет - вниманием к немаловажному обстоятельству:
на войне страшно.
"В этой книге я всего лишь добросовестный и прилежный писец..." - так
начал Александр Бек свою повесть "Волоколамское шоссе"22, ставшую любимой
книгой нескольких поколений. Она искренна и достоверна: Беку удалось
добиться доверия своего главного героя - Баурджана Момыш-Улы. Баурджан,
реально существовавшая личность, герой московской обороны, не терпел
"писак"; "писаками" он называл всех, кто пишет о войне с чужих слов, но Бека
признал, назвал "артиллерийской лошадью". Это был большой комплимент в устах
Баурджана. "...Артиллерийская лошадь везет медленно, - пояснил он, - ее
трудно повернуть, но, поворачиваясь, она тянет за собой и орудие..."
И Бек узнал от Баурджана, как расстреливали труса и как дрожала винтовка
у солдата, который вместе с другими убивал однополчанина, а Баурджан едва не
отменил расстрел. Но война жестока. Баурджан подавляет в себе добрые
чувства, а уж милосердие - прежде всего. Сухой, суровый, казалось, не
ведающий жалости, он кричит на солдат порой так, что даже генерал Панфилов,
человек отнюдь не мягкий, выговаривает ему: "Имейте в виду, товарищ
Момыш-Улы, управляют не криком".
Но что он кричит, бесстрашный Момыш-Улы, человек долга? "Мне Родина
доверила приказывать, вам - исполнять. Равноправия в армии нет, голосования
нет, свободы слова нет".
Эти "дозволенные цензурой" тирады вызывали у вдумчивого читателя грустную
улыбку. Ни равноправия, ни голосования, ни свободы слова не было и у
"свободных" граждан Советского Союза... Честный, тосковавший по свободе Бек
любил иногда пройти "у бездны самой на краю": "Я из поколения тридцать
седьмого года, - говорил он. - Я устал бояться". Последняя книга Александра
Бека была запрещена и вышла лишь на Западе/23.
Не печатались и главные книги Андрея Платонова. В годы войны ему удалось
опубликовать лишь романтические новеллы о подвигах/24.
Для прозаика и публициста Бориса Горбатова, напротив, это время наиболее
плодотворно. Он обращается к разным жанрам; с осени 1941 года и почти до
конца войны печатаются циклы его публицистических статей "Письма к
товарищу", повесть "Алексей Куликов, боец", психологический портрет солдата
(1942); повесть "Непокоренные" (1943).
"Все на восток, все на восток... Хоть бы одна машина на запад!../25- так
начинается эта повесть, полная горьких раздумий. Оккупация. Пришли немцы...
"Нас это не касается", - сказал старый рабочий Тарас, закрывая ставни своего
дома. Однако капля за каплей переполняется чаша терпения старика, и
вырывается из глубины его сердца: не покоряться. "Бейте их. Бейте их!" - так
завершается эта повесть о сопротивлении, на которой лежит отсвет
гоголевского "Тараса Бульбы".
В "золотом фонде" войны, естественно, самые популярные повести и
рассказы, созданные в романтико-героическом ключе: "Русский характер"
Алексея Толстого, "Морская душа" Леонида Соболева, рассказы Николая
Тихонова, Константина Паустовского, Бориса Лавренева.
В годы военной катастрофы, отступлений, беды доминировал романтизм.
Однако не только романтизм. И литературные схемы. Из повести в повесть,
из пьесы в пьесу герои призывают "стоять насмерть", философствуют на тему
"Никто не забыт, ничто не забыто" или влюбляются в юных разведчиц. На этом
"проходном" уровне и повесть "Взятие Великошумска" Леонида Леонова (1944), в
которой генерал Литовченко философствует: "... нет, мы не забывчивые, мы все
помним... У нас каждое имячко записано"/26.
Пьеса Леонида Леонова "Нашествие" (1943) сложнее лишь конструктивно.
Лейтмотив "Нашествия", тогда же поставленного Малым театром, - убивайте
убийц!.. В отличие от батальных стереотипов тех лет, у Л. Леонова появляется
ущербный, надломленный герой Федор Таланов. Пресса тут же связала его с
героями Достоевского: советская действительность такого, само собой,
породить не могла!
Ничтожного Федора "распрямляет" ненависть к захватчикам. Увидев, как
гитлеровец убивает ребенка, он уничтожает убийцу и, подобно отступникам и
ворам, оказавшимся в штрафных батальонах, получает прощение матери-Родины и
собственной матери Анны Николаевны, поскольку вину свою "кровью смыл".
А ведь замысел Л. Леонова был совсем другим. В первом варианте Федор
Таланов был человеком незаслуженно обиженным. Обида жгла его душу. Это
подтверждает и сборник пьес Л. Леонова, вышедший в хрущевские времена (М.
Сов. писат. 64), где Федор был жертвой беззаконного ареста. В те годы домой
вернулись миллионы людей, которых в тридцать седьмом оболгали, пытали,
бросили в лагеря, и такой герой, появись он в дни войны, стал бы открытием
темы, художественным "взрывом". Но у Л. Леонова недостало мужества, хотя
частичная амнистия 1941 года (генерал Рокоссовский и др.) давала и повод, и
материал для такого открытия. Без мужества в России нового слова не
выскажешь, и вышел в мир Федор Таланов эгоистом, негодяем, бывшим
преступником.
В сталинское время у Л. Леонова недостало мужества, - это можно понять.
Однако неизменно он уходил от правды и в послесталинские годы. В романе
"Русский лес" (1953), создав впечатляющий образ отрицательного героя
Грацианского, Леонов увел его корни, подальше от греха, в "проклятое
прошлое", к царской охранке: таких наше советское время породить не может!..
Лучшие драматурги пытались уйти от "батального стереотипа" - к проблемам
этическим. Наиболее известны были пьесы Б. Лавренева "За тех, кто в море"
(1945), "Офицер флота" А. Крона (1943). На театральных подмостках шли пьесы
порой настолько серые (хотя советская пресса относила многие из них к
"достижениям"), что, вместо их перечисления, целесообразно задать вопрос:
что же ставили, в таком случае, лучшие театры страны?
Во МХАТЕ с его созвездием актерских талантов (тогда были живы Качалов,
Москвин, Хмелев - великие актеры, многолетняя слава Московского
Художественного театра) играли "Анну Каренину" Льва Толстого, "Три сестры" и
"Дядю Ваню А. Чехова, "На дне" М. Горького. В Малом театре шел "Пигмалион"
Бернарда Шоу и "Ярмарка тщеславия" Теккерея. Классика в годы войны и
кровавых "чисток" была якорем спасения и для сцены, и для зрителей в военной
форме, которым и без театра хватало пальбы и казенного оптимизма.
В осажденном Ленинграде поэт Николай Тихонов написал поэму "Киров с
нами": "В железных ночах Ленинграда. По городу Киров идет..."
Время девальвировало этот официально-советский "золотой фонд".
Может быть, убедительнее всего свидетельствует об этом судьба романа
Александра Фадеева "Молодая гвардия" (1945).
Роман Фадеева мог стать памятником подвигу молодых подпольщиков
Краснодона; более того, памятником поколению, которое, как Зоя
Космодемьянская, со школьной скамьи ушло на войну, уничтожившую сорок
миллионов советских граждан. Книга о героизме и мученической смерти
краснодонцев романтически возвышенна, пронизана любовью автора к своим
героям. Тогда же было сообщено, что роман до последней запятой д о к у м е н
т а л е н. На бесчисленных встречах с читателем Фадеев рассказывал, что им
изменена только одна фамилия - предателя.
Роман А. Фадеева был награжден Сталинской премией 1-й степени за 1945
год. Его страницы еще пахли типографской краской, а он уже стал советской
классикой.
Прошло время, и романтизированная документальность обернулась ложью.
Оказалось, что Фадеев оклеветал руководителя "Молодой гвардии" Третьякевича,
ставшего позднее Героем Советского Союза (посмертно); его-то Фадеев и вывел
в романе под именем предателя Стаховича. Стахович, по Фадееву, выдал врагу
всех молодогвардейцев, обрек их на муки и смерть. И сам факт измены, и
психологические мотивы ее были выписаны Фадеевым скрупулезно. И все
оказалось дурным вымыслом беллетриста.
Фадеев опорочил еще двух жителей Краснодона, выведя их под собственными
именами. А затем, по указанию "общественности" (то есть "Правды", см. газету
от 3.XII.1947), создал "второй вариант" романа, - "отобразил" в нем
партийное подполье Краснодона, которое-де и руководило "Молодой гвардией".
Однако ни Шульга, ни Лютиков, ни другие партийные подпольщики общаться с
молодогвардейцами не могли, так как были выданы немцам в первые дни
оккупации и уничтожены. "Документальный" роман перешел в жанр фантастики.
Заметим, все это вовсе не обескуражило "партийное" литературоведение,
которое высказалось о фадеевских "уточнениях" так: "Во втором варианте
усилились реалистические тенденции... Особенно значителен образ Лютикова
(придуманный автором. - Г.С.). Это, по существу, тот же тип большевика, к
которому обращался Фадеев и в "Разгроме", и в "Последнем из Удэге".
Равнодушие к человеческой жизни, свойственное А. Фадееву как руководителю
Союза писателей СССР (Фадеев подписывал ордера на арест сотен невинных,
позднее реабилитированных писателей), сыграло с ним жестокую шутку,
превратив его любимое произведение в прах.
Полное презрение к правде, можно даже сказать,. отвращение к правде -
одна из главных особенностей сталинской эпохи.
Если просмотреть газеты периода второй мировой войны и нескольких
последующих лет - к примеру, "Правду" и "Литературу и искусство", - а затем
официальную, изданную Академией наук СССР "Историю русской советской
литературы, посвященную тем же годам/27, создается впечатление, что речь
идет о различных эпохах.
В газетах, особенно после сталинградской битвы, имя Сталина заполняет все
полосы, начиная от первой, где печатались приказы Верховного
Главнокомандующего, и кончая внутренними страницами, на которых был создан
даже особый жанр поклонения - письма народов великому Сталину.
Зимой 1942-1943 гг. публиковались письма народов к своим бойцам -
казахам, армянам, татарам (казанским). Письма эти того же содержания, что и
газетные стихи и проза: "Ни шагу назад!" Газеты последних лет войны
заполняют проза, стихи, драматические произведения, в которых имя Сталина
славится, как имя божества, благодаря которому и одержаны все победы. Для
славословия "маршала всех побед" привлекаются народные сказители Севера,
казахский акын Джамбул Джабаев; публикуются "народные поэмы" к тому времени
уже покойного ашуга Сулеймана Стальского, который, как и Джамбул, славил
Сталина по-восточному многословно и пышно.
22 декабря 1943 года в "Правде" напечатан Указ о Государственном гимне и
слова нового гимна, написанные любимцем эпохи С. Михалковым и Г.
Эль-Регистаном:
Нас вырастил Сталин на верность народу,
На труд и на подвиги нас вдохновил...
Вся страна отныне пела стоя, военные держали руку у козырька фуражки:
Па-артия Ленина, па-артия Сталина...
В послевоенной академической истории русской литературы, исследующей этот
период, имени Сталина практически нет/28. Как, в таком случае, объясняется
появление произведений, созданных по прямому указанию Сталина?
Как известно, немецкие танковые колонны достигли глубинной России в
считанные месяцы. Сталин должен был отвечать за неслыханное поражение,
поставившее СССР на грань катастрофы. Но он неизменно уходил от ответа,
перекладывая вину на "конкретных исполнителей". Так он поступал во времена
коллективизации, когда были высланы восемь миллионов крестьян, и Сталин
объяснил в статье "Головокружение от успехов", что виноваты местные
"перегибщики". А летом 1942 г., когда войска Гитлера прорвались к Волге и
Кавказу, срочно потребовалось новое "Головокружение от успехов", которое
указало бы на "козлов отпущения..." И вот в газете "Правда" с 24 по 27
августа 1942 года печаталась пьеса А. Корнейчука "Фронт" - небывалый случай
публикации не романа, а театральной пьесы. Смысл ее был вполне банален:
виноваты исполнители. Главный "козел отпущения" - командующий Горлов,
который не хочет учиться, гордится тем, что "никаких университетов не
проходил" и что он вообще "не теоретик, а старый боевой конь". Окружение
Горлова - Хрипун, Крикун, Тихий, Удивительный, Благонравов. Фамилии
прозрачны, как в "Недоросле" Фонвизина, где участвуют госпожа Простакова,
Правдин, Стародум. Драматургия, как видим, отступила в восемнадцатый век.
Впрочем, в "Недоросле" Фонвизина схематичны лишь второстепенные персонажи, -
имя главного его героя, Митрофанушки, стало нарицательным; у Корнейчука же
схематичны все герои - и отрицательный Горлов, и положительный Огнев.
Все эти набросанные впопыхах, точнее, с панической скоростью Горловы и
Хрипуны, объединенные собственной отсталостью и слепотой, и несут ответ, как
пытался убедить Корнейчук, за трагедию народа, потерявшего в отступлении
миллионы убитых и пленных. Естественно, что столь актуальной пьеске была
присуждена Сталинская премия первой степени за 1942-й горький для России
год.
Куда более изощренно оправдывала кровавые деяния вождя историческая
романистика - жанр, вдохновленный самим Сталиным. Роман "Петр I" Алексея
Толстого, в котором было отображено, как Петр I, по выражению Ленина,
варварскими методами искоренял варварство, - этот роман стал - еще до войны
- историческим фоном эпохи "прогресса и демократии..."
Сталинская премия за 1941 год дала исторической романистике новый толчок.
Роман писателя-историка В. Яна "Чингис-хан" был признан самым необходимым
народу. Это не выглядит странным, если перечислить хотя бы названия глав
"Чингис-хана": "Горе бросившим оружие". "Кто не защищается - погибает".
"Защита воина - острие его меча".
Аналогия гитлеровского нападения с нашествием татар, с "проклятою ордой"
возникла, если вспомнить песню "Священная война", сразу. Аналогия была тут
же развернута и в другом жанре. Алексей Толстой, не скрывавший того, что он
- по настоянию Сталина - переделывал "Петра Первого", принялся, не мешкая,
работать над драматической повестью "Иван Грозный". Теперь историческим
фоном сталинских злодеяний становился образ самого кровавого на Руси
самодержца.
Вслед за "Иваном Грозным" Алексея Толстого появились трагедии И.
Сельвинского "Ливонская война" и В. Соловьева "Великий государь". И все о
Грозном. Великом и мудром государе. И даже о его душевных страданиях:
"Довольно обагрил я кровью руки... Грех на мне великий". (Это из В.
Соловьева, который, заставив своего Грозного пострадать, его злодейства
оправдывает: "дело" требует.)
А. Толстой переделывал "Ивана Грозного", "чутко прислушиваясь к мнению
советской общественности"/31, несколько раз. Все больше и устрашеннее
говорится об измене бояр. Всюду измена. Хотят они захватить Москву, когда "у
Ивана когти в Литве увязли". В последней редакции князь Курбский уже прямо
говорит, что он "загубил войско Ивана IV": "Ставленников да блюдолизов царя
Ивана у меня в войске была половина. Под польские сабли им и дорога...".
А коли так, жизненно необходима опричнина. С каждым новым вариантом царь
Иван все более гордится ею... "бранная сила моя".
Только ей верит Иван. "Для того, мы, опричники, черные кафтаны надели, -
вещает Малюта, - чтоб не жену, не детей, не отца с матерью любить, а любить
одного государя".
Мужики, конечно, поддерживают Ивана. Говорят: "Сдюжим!"
Ну, а с изменниками разговор короткий: "На плаху головы их! Пусть клянут.
Грай вороний да лай собачий мне их вопли!"
Толстой вольно обращается с историческими документами. Не терпится
Алексею Толстому обозвать - устами Ивана Грозного - европейских королей
варварами, переносится дата Варфоломеевской ночи. Какое имеет значение то,
что в то время ее еще не было!
Даже советские источники признают, что "подбор материалов был в известной
мере односторонним".
Главная идея "Ивана Грозного", естественно, сомнению не подвергается:
великое "дело" оправдывает все жертвы и ошибки. "Единодержавие - тяжелая
шапка. Ломать надо много, резать по живому...". "Горит, горит, Третий Рим.
Сказано - четвертому не быть... Горит и не сгорает... Се - правда русская,
родина человекам...".
В те же дни, когда создавался "Иван Грозный", поэт Николай Асеев написал:
"Самые мои стихи", изданные гораздо позднее/32, в 1960 году, перед самой
смертью Асеева; стихи о своем народе, войне и литературе:
Насилье родит насилье,
и ложь умножает ложь,
когда нас берут за горло,
естественно взяться за нож.
Но нож объявлять святыней
и, вглядываясь в лезвиё,
начать находить отныне
лишь в нем отраженье свое, -
нет, этого я не сумею,
и этого не смогу:
от ярости онемею
но в ярости не солгу...
Алексей Толстой почти во всех жанрах и - ярче, "народнее" других принялся
"нож объявлять святыней". Оправдывать лезвие, которое режет правых и
виноватых.
Советские источники это называют "идеализацией фигуры Грозного"/33
"культом личности"...
Поставим вопрос прямо. Как мог так нравственно пасть писатель, человек
недюжинного таланта, почему не остановили его моря крови невинных людей? Где
он искал с в о ю правду, взявшись в 1937 году за повесть "Хлеб" (Оборона
Царицына), фальшивую до последней запятой? Чему внимали ум и сердце, когда
он понял: от него ж д у т прогрессивного Ивана Грозного, болящего "за каждую
слезу вдовью?"
Алексей Толстой сам отвечает на эти вопросы.
"Акты тайной канцелярии - это замечательная вещь, - говорил он, и не
однажды.../34 - это не язык быта, не язык праздников, а язык драмы, язык
человеческих трагедий, язык, которым выражается самое внутреннее".
Душа художника внимала языку пыток - душа советского гражданина,
вернувшегося из эмиграции, содрогалась от звонка в дверь: аресты писателей,
и не только писателей, не прекращались все годы.
В 1941-1942 гг. была написана 1-я часть драматической повести "Иван
Грозный", пьеса "Орел и Орлица", в 1943 г., - пьеса "Трудные годы".
Газета "Литература и искусство" от 9 января 1943 г. сообщала:
"Алексей Николаевич Толстой - настоящий русский писатель. В прошлом
русского народа он умеет чувствовать сегодняшний день..."
Воспевание Ивана Грозного достигло апогея в фильме Сергея Эйзенштейна,
вышедшем на экраны в начале 1945 года (1-я серия; - вторая, оконченная в
1946 году, была запрещена цензурой). Еще несколько лет назад, в мае 1942
года, Эйзенштейн писал - вполне прямо, без околичностей, - в статье "Иван
Грозный. Фильм о русском Ренессансе XVI века" (опубликованной в газете
"Литература и искусство", июль 1942: в свое время Грозный спас Россию, как
сегодня ее спасает Сталин.
Эйзенштейн не отрицает жестокости царя, но - утверждает он - "объективный
летописец так же бесстрастно объясняет и то, за что так жестока расправа".
"... Исторические записи открывают нам не только глубокую осмысленность, но
и простую историческую необходимость поступать так, как поступал Иван".
Обращение Сталина в ноябре 1941 года к "знаменам Суворова и Кутузова"
вызвало к жизни целый поток "исторической романистики":
Глубокое неверие Сталина в привлекательность и силу идей революции
выразилось и в литературе, и в создании "Славянского комитета", где Алексей
Толстой ("красный граф", как его называли) был незаменим; и во введении
офицерских и генеральских званий, как то и было в царское время, и в форме
мундиров, и в частом награждении карательных органов. В "Правде" от 12
января 1943 года сообщалось об окружении гитлеровских войск под
Сталинградом, и тут же был Указ о награждении лагерной службы НКВД, среди
которой начальник Дальстроя НКВД СССР Никишев - один из самых кровавых
палачей сталинщины...
Умолкли раскаленные под Берлином пушки - вернулось в города и села России
поредевшее поколение, которое провело войну в окопах, среди них - новое
поколение поэтов-фронтовиков: Александр Межиров, Алексей Недогонов, Виктор
Урин, Сергей Наровчатов, Михаил Луконин, Семен Гудзенко, который от имени
своего поколения поклялся, как на Библии: "Говорить правду и только правду.
Всю правду": Замечательные по своей достоверности и наблюдательности стихи
С. Гудзенко приведены мною в в книге "На Лобном месте".
... Был бой коротким.
А потом
Глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую/36.
Е.С. Гудзенко. "Однополчане"
Духовная устремленность была вся та же, окопная:
... лучше прийти с пустым рукавом,
чем с пустою душой.
М. Луконин. "Приду к тебе".
Но молодая поэзия нового слова, увы, сказать не смогла. У истоков
литературы о второй мировой войне, которую мы назвали бы Большой
литературой, четыре автора: поэт Александр Твардовский и прозаик Василий
Гроссман, и фронтовые офицеры, вернувшиеся с полей сражений, прозаики Виктор
Некрасов и Эммануил Казакевич, о которых также уже шла речь...
Как видим сразу после войны родилась, вопреки сталинской идеологии
единомыслия, новая х у д о ж е с т в е н н а я т р а д и ц и я военной
прозы, которая отображала, осмысляла не только фронтовые реалии, а - э п о х
у.
К счастью, Сталин этого не понял. Возможно, не захотел понять. Судя по
тому, что вождь сам, своею рукой, внес имя В. Некрасова в список сталинских
лауреатов, он решил, что некрасовский Абросимов, превративший войну в
истребление "живой силы", пригодится. Как и Горловы-Крикуны Корнейчука.
Сразу за Некрасовым появилась "Звезда" Эммануила Казакевича. (журнал
"Знамя", 1947, № 1). Сочетание подлинной поэзии и правды дали основание
критике воскликнуть: "Взошла звезда Казакевича".
Все они поднялись на не покоренные советской литературной высоты, и
Виктор Некрасов, и Эммануил Казакевич, и Василий Гроссман, который "не стал
бы писать, если б неутомимо, исступленно и безудержно всегда и повсюду, не
искал человеческого в человеке"/37. Вас. Гроссман сказал это об Андрее
Платонове, измученном и добитом сталинщиной. Это он и о себе мог бы сказать
- бесстрашный еретик, шагнувший дальше Некрасова, дальше Казакевича, дальше
Солженицына (который тогда еще не появился): сопоставив в своем посмертно
изданном романе "Жизнь и судьба" "два различных полюса", сталинизм и нацизм,
глубоко враждебные человеку, Василий Гроссман стал, по определению
европейской критики, Львом Толстым XX века.
СНОСКИ К ПРИЛОЖЕНИЮ
1/ Песня "Священная война". Слова поэта В. Лебедева-Кумача. Напечатана в
газетах "Известия" и "Красная Звезда" от 24 июня 1941 г.
2/ История русской советской литературы в четырех томах. "Наука", Москва,
1968, том 3, стр. 7.
3/ История русской советской литературы. Под редакцией проф. П.
Выходцева, изд. второе. Москва, "Высшая школа", 1974, стр. 406.
4/ Первый Всесоюзный Съезд Советских писателей, стр. 29.
5/ См.
...Закладка в соц.сетях
