Жанр: Политика
Герои расстрельных лет
...душа" и "сердце" по обе
стороны фронта!
"...Немецкая душа и есть главная правда, смысл мира". К этому приходит
Питер Бах, ставший горячим поклонником Гитлера. Комиссар Гетманов в те же
дни и часы подымает тост "за русское сердце" своего командира и
"сигнализирует" насчет калмыка Басангова: "Национальный признак, знаешь,
большое дело. Определяющее значение будет иметь...".
Вторит ему начальник штаба генерал Неудобнов, старый чекист:
- В наше время большевик, прежде всего - русский патриот.
Полковника Новикова, командира танкового корпуса, слова Неудобнова и
Гетманова раздражали: он "выстрадал свое русское чувство в тяжелые дни
войны, а Неудобнов, казалось, заимствовал его из какой-то канцелярии, в
которую Новиков не был вхож".
Но, как правило, он не перечил, полковник Новиков, когда речь шла о
политической благонадежности, "русском сердце", душе. Здесь он скисал, и
"деловые качества людей вдруг переставали казаться важными". Василий
Гроссман говорит о причине этого с прямотой исчерпывающей: "Народная война,
достигнув своего высшего пафоса во время сталинградской обороны, именно в
этот сталинградский период дала возможность Сталину открыто декларировать
идеологию государственного национализма".
Всесторонне и обстоятельно развивается эта тема, в частности, устами...
гитлеровского следователя Лисса. Этот прием позволяет Гроссману оставаться
внутренне свободным, свободным предельно...
- Когда мы смотрим в лицо друг другу, - говорит эсэсовец Лисс
военнопленному Мостовскому, старому большевику, соратнику Ленина, - мы
смотрим не только на ненавистное лицо, мы смотрим в зеркало... Наша победа -
это ваша победа. Понимаете? А если победите вы, то мы и погибнем, и будем
жить в вашей победе.
Вначале слова Лисса казались Мостовскому бредом. "Ошеломляющие,
неожиданные, страшные и нелепые слова".
"Но было, - продолжает автор, - нечто еще более гадкое, опасное, чем
слова... Было то, что иногда то робко, то зло шевелилось, скреблось в душе и
мозгу Мостовского. Это были гадкие и грязные сомнения, которые Мостовский
находил не в чужих словах, а в своей душе".
А Лисс продолжает все более убедительно: "...Пропасти нет. Ее выдумали.
Мы - форма единой сущности - партийного государства... Национализм - душа
эпохи! Социализм в одной стране - высшее выражение национализма". "На земле
есть два великих революционера. Сталин и наш вождь. Их воля родила
национальный социализм государства".
Эсэсовец Лисс называет Мостовского учителем: "Вы лично знали Ленина. Он
создал партию нового типа. Он понял, что только партия и вождь выражают
импульс нации, и покончил учредительное собрание... Но Гитлер не только
ученик, он гений! Ваше очищение партии в тридцать седьмом году Сталин увидел
в нашем очищении от Рема..."
И Лисс завершает: "Учитель... вы всегда будете учить нас и всегда у нас
учиться. Будем думать вместе".
При этих словах в душе ленинца Мостовского творится ад. Он ощущает все
явственнее, что его давние сомнения в неизменной правоте партии "может быть,
не были знаком слабости, бессилия, грязной раздвоенности, усталости,
неверия. Может быть, в них-то и есть зерно революционной правды? В них
динамит свободы!".
Мостовский понимает: чтобы "оттолкнуть Лисса, его скользкие, липучие
пальцы", нужно отказаться от того, чем жил всю жизнь, осудить то, что
защищал и оправдывал. "Но нет, нет, еще больше, - мысленно восклицает
Мостовский с пугающей его самого страстью. - Не осудить, а всей силой души,
всей революционной страстью ненавидеть лагеря, Лубянку, кровавого Ежова,
Ягоду, Берия! Но мало, - Сталина, его диктатуру! Но нет, нет, еще больше!
Надо осудить Ленина! Край пропасти!".
Можно спорить - выражает ли Лисс взгляды самого Гроссмана? Справедлив ли
автор, придумавший страшноватый для советского писателя прием - коричневым
судить красное? Может быть, Гроссман остался вместе с Мостовским - на краю
пропасти? С Лениным.
Можно спорить, но - не нужно. Это ясно и по книге "Жизнь и судьба", в
которой Василий Гроссман не жалует сектантскую - от Аввакума до Ленина -
человечность, приносящую человека в жертву. Это стало ясно еще в 1946 году,
когда появилась его пьеса "Если верить пифагорейцам", в которой говорилось,
что народ, любой народ - это квашня. В нем может подняться вверх то доброе,
то злобное, отвратительное. На страх врагам. И - на руку пастырям...
А теперь существует также и последняя книга Василия Гроссмана "Все
течет..." ("Посев", 1970), не оставляющая никаких сомнений насчет того, как
писатель относится к идеологическим пастырям, иначе говоря, остался он "на
краю пропасти" или нет.
"...Ленин не разрушил, а закрепил связь русского развития с несвободой, с
крепостью". "Сталин казнил ближайших друзей и соратников Ленина потому, что
они, каждый по-своему, мешали осуществиться тому главному, в чем была
сокровенная суть Ленина".
"Синтез несвободы с социализмом" - вот уроки Ленина и ленинизма,
усвоенные и Муссолини, и Гитлером.
Василия Гроссмана, как видим, не страшили никакие пропасти, он пытался
говорить о жажде свободы еще в сталинские годы, в первой части своей эпопеи
("За правое дело"); он знал, что будет наказан за свой "глоток свободы", как
был наказан в "Жизни и судьбе" любимый его герой - полковник Новиков,
освободитель Сталинграда.
Пожалуй, именно его судьба бросает самый яркий и страшный отсвет на
судьбу самого Гроссмана. Но, прежде всего, с каким ощущением живет этот
герой, командир танкового корпуса?
"Война выдвинула его на высокую командную должность. Но, оказалось,
хозяином он не сделался. По-прежнему он подчинялся силе, которую постоянно
чувствовал, но не мог понять.
Два человека, оказавшиеся в его подчинении, не имевшие права командовать,
были выразителями этой силы...". Новиков неизменно чувствовал свою "слабость
и робость" в разговоре с Гетмановым и Неудобновым, сталинскими соглядатаями,
ждущими своего часа. И они дождались...
Командир корпуса ослушался Сталина. И только поэтому выполнил боевую
задачу малой кровью, сберег людей и технику. Эта поразительная сцена
занимает лишь несколько страниц, становясь ключевой во взрывной
гроссмановской теме свободы.
"Сталин волновался. В этот час будущая сила государства сливалась с его
волей...
Его соединили с Еременко.
- Ну, что там у тебя, - не здороваясь, спросил Сталин. - Пошли танки?
Еременко, услыша раздраженный голос Сталина, быстро потушил папиросу.
- Нет, товарищ Сталин... Танки в прорыв еще не вошли".
Начинается нервический перезвон командующих:
"- ...Немедленно пустить танки! - резко сказал Еременко генералу
Толбухину".
Толбухин звонит Новикову в изумлении и страхе:
"- Вы, что, товарищ полковник, шутите? Почему я слышу артиллерийскую
стрельбу? Выполняйте приказ!.."
Однако еще не все огневые точки противника подавлены, танкисты неминуемо
нарвутся на огонь и смерть, и Новиков не дает приказа о наступлении. Просит
поработать артиллеристов. Пушки взревели с новой силой. Танки - стоят.
Восемь минут своей жизни Новиков вел себя, как подсказывали ему его опыт
и совесть.
Когда корпус прорвался в тылы противника почти без потерь, "Гетманов
обнял Новикова, оглянулся на стоявших рядом командиров, на шоферов,
вестовых, радистов, шифровальщиков, всхлипнул, громко, чтобы все слышали,
сказал:
- Спасибо тебе, Петр Павлович, русское советское спасибо... низкий тебе
поклон...".
А ночью зашел к начальнику штаба Неудобнову, товарищу по партии, и подал
рапорт-донос - о том, что "командир корпуса самолично задержал на восемь
минут начало решающей операции величайщего значения...".
Победа - победой, но самого победителя срочно отзывают в Москву, и
неизвестно, вернется ли он, ослушавшийся Сталина, на свой командирский пост.
Он заплатит за эти минуты свободы, за каждую ее секунду. Как и сам
Василий Гроссман, автор романа "Жизнь и судьба", имя которого отныне
неразрывно связано с историей России.
* Владимир Тендряков умер от инфаркта в 1984 г.
* Под другим названием - "История Аси Клячкиной, которая хотела, да не
вышла замуж" - он вырвался на экраны лишь в годы перестройки.
* Братнов, по сценарию.
* Фильм "Комиссар" вышел лишь в годы перестройки.
* Начало всестороннему исследованию не только проблематики и поэтических
средств А. Галича, но и его речевой подосновы, живого послевоенного языка,
от сленга и канцеляризмов до высокой патетики, положила, на мой взгляд,
работа стиховеда и переводчика поэзии профессора Е. Эткинда, вынужденного в
брежневское время, как и А. Галич, покинуть Россию.
Исследование профессора Е. Эткинда вызывает у меня лишь одно возражение.
"Окуджава - это период романтизма в нашей поэзии, - пишет Эткинд. - Он
вытеснил Лебедева-Кумача, как Жуковский Сумарокова... Песни Александра
Галича появились по тому же закону, по которому реалистическое искусство
появилось, вытеснив классицизм и романтиков".
Профессор Е. Эткинд, думаю, не преодолел тут искуса концепционного
завершения исследования. Оно не кажется мне справедливым.
Окуджава подготовил явление Галича, начав двумя годами ранее. Но Галич не
вытеснил Б. Окуджаву. И Булат Окуджава, и Александр Галич - ипостаси одного
и того же лирического "прорыва", который преобразил духовную жизнь
поколения. Это - одна волна цунами, смывшая казенное бодрячество кумачей,
долматовских, островых, васильевых и прочих поставщиков "проходимого"
радиотовара. "Человеческая комедия" Галича звучала, попеременно, с "Франсуа
Вийоном" Окуджавы. Из тех же окон доносились... Я не помню в русской поэзии
XX века второго такого примера триумфального шествия поэтов по стране, так
дополнявших друг друга, как Галич и Окуджава.
* В театре "У Никитских ворот" режиссер Марк Розовский поставил мюзикл
"Песни нашего двора". Мюзикл талантливо воспроизвел многолетнюю песенную
стихию городских дворов и подворотен, бытовую, на глубину не претендующую, и
пользуется успехом у зрителя. Не знаю, ставил ли режиссер перед собой такую
задачу, но здесь особенно остро ощущаешь, насколько Владимир Высоцкий, один
только Высоцкий расковал и поднял к вершинам искусства и мудрости песни
нашего двора, заострившие социальное зрение миллионов "простых людей".
* Подробнее о рукописных журналах и "подпольной" поэзии молодых см. в
книге Ю. Мальцева "Вольная русская литература"187.
* Шовинистическая постсталинская политика Москвы, и только она, вела СССР
к распаду, вела год за годом последовательно, неостановимо. На глазах всего
мира державная шовинистическая Россия, как гоголевская унтер-офицерская
вдова, сама себя высекла... За державу обидно? Конечно...
* "Грани", 1985, № 136.
* Василий Гроссман. Жизнь и судьба. Изд. "L, Age d, Homme. Швейцария,
1980
* Издание романа Василия Гроссмана "Жизнь и судьба", попавшего на Запад в
виде двух дефектных рукописей, подготовлено литературоведами С. Маркишем и
Е. Эткиндом.
СНОСКИ, ПРЕДЛОЖЕННЫЕ ВРЕМЕНЕМ.
I) (К стр. 63). Как позднее ни выкручивали руки "знатным евреям",
понимавшим, что противников сталинской воли ждет смерть, "правдистский"
документ о массовой ссылке и уничтожении еврейства СССР отказались
подписать, судя по последнему исследованию юриста А. Ваксберга:
Герой Отечественной войны генерал Яков Крейсер, знаменитый бас Большого
театра СССР Марк Рейзен, писатель Вениамин Каверин, академик-экономист
Евгений Варга...
К моему удивлению, к деятелям, известным своим недюжинным талантом и
благородством, примыкает и приспособленец поэт Евгений Долматовский, певец
сталинской эпохи. Пришлось ему, правда, несколько придуриться, будто не
понимает, что вокруг него, советского патриота-песенники, происходит; "и он
не без демагогии, но и не без резона - сообщает исследователь, - сказал
вопрошавшим, "что всем известен как русский и только русский поэт... и что
вообще он сторонник ассимиляции". В свое время Евгению Долматовскому удалось
удрать из гитлеровского плена. Опыт пригодился, удалось удрать и вторично...
По устным воспоминаниям, которые ныне уже невозможно проверить, не
пожелали поставить своей подписи также академик-экономист Иосиф Трахтенберг
и композитор Исаак Дунаевский. "Но, конечно, - так завершает свой рассказ об
этом исследователь, - событийным, поистине историческим оказалась позиция,
занятая Ильей Эренбургом... Получилась осечка". (А. Ваксберг "Сталин против
евреев. Секреты страшной эпохи". - Нью-Йорк, 1995. Стр. 389-390).
II) (К стр. 67). Время приоткрыло не только подлинные причины
нравственного "космополитического" обвала, очевидные, впрочем, и ранее, но и
как бы случайные поводы подковровых кремлевских истерик. Народная мудрость
охарактеризовала эти многочисленные поводы исчерпывающе: "Паны дерутся, а у
холопов чубы трещат".
Два номенклатурных "пана" - генсек Союза писателей СССР А. Фадеев и
секретарь ЦК КПСС Д. Шепилов, разделявший взгляды профессиональных критиков
на бездарные пьесы Сурова, Софронова и других драмоделов и авантюристов,
сошлись в незримом поединке, - сообщает нам, в частности, А. Борщаговский в
своей книге "Записки баловня судьбы" (Москва, "Сов. писатель", 1991, стр.
68-70). "Взорвать ситуацию, резко опустить чашу весов не удавалось ни тому,
ни другому, - замечает исследователь. - Сделал это походя пустой,
малообразованный человек, вскоре изгнанный; но тогда еще немаловажная
персона - секретарь МК и МГК Георгий Попов, вхожий к Сталину. В тот роковой
день... он был принят (И. Сталиным - Г.С.) с расположением, ибо явился с
обещанием очередного чуда, на манер лысенковских "чудес", - с идеей
электротрактора, коему надлежало произвести революцию в упавшем сельском
хозяйстве..." Улучив минуту, Г. Попов бросился на защиту любимца Сталина
Фадеева, которого-де травят литературные гинзбурги и юзовские, поддержанные
культпропом ЦК Шепиловым.
Д. Шепилов был вызван на ковер. "Антипатриотическая атака на члена ЦК
Фадеева" - таков был высочайший приговор.
"...Не знаю, тут ли было произнесено слово космополиты, но в этот день
или спустя два-три дня к нему прибавилось словцо "безродные" - и точки над
"i" были поставлены.
Если бы Фадеев знал о масштабе сотворенного бедствия - предпринял бы он
что-нибудь решительное, благородное? - спрашивает в заключение А.
Борщаговский и тут же отвечает: - Не думаю, он уже сложился, как и все мы, в
атмосфере повиновения, в благоговейной слепоте, в вечной благодарности
"вождю народов..." (стр. 68-70 "Записок")
Документы, обнаруженные ныне историками, подтверждают предвиденье А.
Борщаговского.
17 декабря 1949 г. исстрадавшаяся, доведенная до отчаяния Анна Ахматова
прислала свои новые стихи и письмо Илье Эденбургу, сетуя на то, что критики
по-прежнему пытаются "доказать ее чужеродность стране..." а "у нее нет иной
Родины"...
Эренбург познакомил с ее письмом Фадеева, очевидно, полагая, что только
Генсек Союза писателей СССР, избранник Иосифа Сталина, в силах оградить
опальную поэтессу от западных и "родных" пасквилянтов, травивших ее вот уже
три года подряд.
Фадеев, недолго думая, переслал личное горестное письмо и стихи Анны
Ахматовой главным ненавистникам - Жданову и Маленкову, сопроводив их
издевательской припиской об ахматовских "стишатах", которые, де, как и она
сама, никому не интересны.
В тот же год, пытаясь отвести от себя возможные подозрения в
"либерализме", "потворстве врагам", он требует окончательной расправы с
оклеветанными несчастными театроведами Дайреджиевым и Альтманом.
"...Товарищ Корнейчук А.Б., - сообщает он, информировал меня о том, что
Альтман частным путем распространял абонементы еврейского театра..."
Большей враждебности советскому строю, видимо, и не придумаешь!..
Прошло уже около года со времени январской вспышки сталинской свирепости,
положившей начало разгрому группы "критиков-космополитов", а Фадеев никак не
уймется, по-прежнему требуя от ЦК партии уничтожения ни в чем не повинных
людей, теряя со дня на день последние крохи человеческого достоинства и уж
вовсе не заботясь о своем некогда добром имени. Если уж в грязь, так по
уши!..
"Считаю, что Дайреджиеву и Альтману не место в партии и прошу ЦК КПСС
разрешить секретариату Союза писателей СССР поставить вопрос об исключении
Дайреджиева и Альтмана из Союза писателей". 21/IX А. Фадеев
(Архив документов Нового времени. Фонд 17, опись 132, единица хранения
229, сип. 31-34.)
III) (К стр. 70). Предсмертное письмо А. Фадеева. Опубликовано через
тридцать четыре года в журнале "Известия ЦК КПСС, 1990. По рассказу Василия
Ажаева, оказавшегося в день самоубийства Фадеева на его даче:
"Во двор переделкинской дачи въехали машины... В комнату вбежал начальник
тогдашнего МГБ Серов...
- Письмо есть? - прорычал он Ажаеву.
Ажаев вынул из кармана письмо, и Серов буквально вырвал его из рук...
После этого, не повернув головы в сторону несчастного самоубийцы, Серов и
его приближенные так же стремительно вышли. Три черные машины взревели и
скрылись. Фадеев их не интересовал. Их интересовало письмо..."
Прочтем это поразительное письмо, сохранив его без всяких исправлений.
А. А. Фадеев - в ЦК КПСС
13 мая 1956 г.
Не вижу возможности дальше жить, т.к. искусство, которому я отдал жизнь
свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже
не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы - в числе, которое даже и
не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли, благодаря
преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в
преждевременном возрасте; все остальное, мало-мальски способное создавать
истинные ценности, уме[р]ло, не достигнув 40-50 лет.
Литература - это святая святых - отдана на растерзание бюрократам и самым
отсталым элементам народа, и с самых (так в тексте. - Н.М.) "высоких" трибун
- таких, как Московская конференция или XX партсъезд, раздался новый лозунг
"Ату ее!" Тот путь, которым собираются "исправить" положение вызывает
возмущение: собрана группа невежд, за иключением немногих честных людей,
находящихся в состоянии такой же затравленности и поэтому не могущих сказать
правду, - и выводы, глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических
привычек, сопровождаются все той же "дубинкой".
С каким чувством свободы и открытости мира входило мое поколение в
литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные
произведения мы создавали и еще могли бы создать!
Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожали,
идеологически пугали и называли это - "партийностью". И теперь, когда все
можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность - при
возмутительной дозе самоуверенности - тех, кто должен был бы все это
исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких,
злопамятных. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в
положении париев и - по возрасту своему - скоро умрут. И нет никакого уже
стимула в душе, чтобы творить...
Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет
связанный с партией, с рабочими и крестьянами, одаренный богом талантом
незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может
породить жизнь народа, соединенная с прекрасными идеями коммунизма.
Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плелся под
кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком,
неисчислимых бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни
своей, невыносимо вспоминать все то количество окриков, внушений, поучений и
просто идеологических порок, которые обрушились на меня, - кем наш чудесный
народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутренней
глубоко коммунистического таланта моего. Литература - этот высший плод
нового строя - унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от
великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением,
привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще
худшего чем от сатрапа - Сталина. Тот был хоть образован, а эти - невежды.
Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью,
как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается
подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.
Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят
государством, но в течение уже 3 лет несмотря на мои просьбы, меня даже не
могут принять.
Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.
Ал. Фадеев.
13/V 56
IV) (К стр. 156).
Действительно, трудно вспомнить, кого бы Алексей Сурков, войдя во власть,
не предавал. Вновь открытые историками (Н. Михайловым и др.) документы
подтвердили: А. Сурков предал даже А. Фадеева, которого неизменно называл
"своим лучшим другом", "Сашей"... За три года до самоубийства Фадеев
отправил ему личное, глубоко доверительное письмо, в котором отозвался о
партийном руководстве как издевательстве над литературой. "Друг Алеша",
нимало не смущаясь, тут же переслал личное письмо в "партийные органы". На
запрос Хрущева, так ли обстоят дела, как считает Фадеев, Сурков и сотоварищи
по руководству (К. Симонов и Н. Тихонов) объяснили власти: "Общая оценка
состояния литературы... является неправильной. Для нас ясно, что на характер
и тон письма не могло не повлиять болезненное состояние, в котором находится
в настоящее время А. А. Фадеев..."
Мол, пропойца, что от такого ждать!
За девять дней до выстрела в письме Фадеева к знакомому звучало отчаяние:
его, Фадеева, вот уже три года никто, ни Суслов, ни Поспелов, не принимают,
относясь к нему, как "к неуравновешенному капризному человеку, который все
хочет сделать "по-своему", вопреки уже налаженному руководству во главе с
Сурковым".
А через девять дней грянул выстрел. Позорный, выгораживающий самих себя
некролог ЦК КПСС, как известно, повторил предугаданный сурковский текст:
"Фадеев страдал тяжелым прогрессирующим недугом - алкоголизмом... В
состоянии тяжелой душевной депрессии, вызванной болезнью..."
V) (К стр. 346). Сразу после войны, когда немцы представили победителям,
карты минных полей, выяснилось, что прототип героя фильма - флагштурман
нашего бомбардировочного полка штрафник Александр Ильич Скнарев мыслил в
правильном направлении: плавбаза немецких крейсерских подлодок - "волчьей
стаи" адмирала Рейдера, разбойничавшая на Севере, действительно
существовала; более того, была н е п о т о п л я е м о й: немцы соорудили
базы своих подводных лодок на территории России - у мыса Желания на Новой
Земле и в шхерах Земли Франца Иосифа, в бухте Нагурского, что позволяло
"волчьей стае" торпедировать транспорты даже в Карском море.
VI) (К стр. 451).
...Увы, и Валентина Распутина эпоха хорошо "зашибла". Он оказался, как и
некоторые другие "деревенщики", в националистической западне. Власть -
подлинный разоритель деревни, пытавшаяся отвести от себя удар, на этот раз
одержала свою отравную победу. Возвышенный затем Михаилом Горбачевым, новым
лидером, в государственные "советники", Распутин принялся в своей сибирской
публицистике проклинать "чернявых" и "цыганистых", которые всему виной:
"Христа предали".
Убийство Александра Яшина и нынешнее многолетнее бесплодие Валентина
Распутина - в одном ряду невосполнимых потерь послевоенной русской
литературы на закате чудовищного советского режима...
П Р И Л О Ж Е Н И Е
ЛИТЕРАТУРА ВОЙНЫ
(1941-1945)
Первые снаряды немецких орудий, взорвавшиеся на советской земле вызвали к
жизни заглавную тему военных лет:
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой.
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой.
Это стало правдой дня. Тысяча четыреста восемнадцать кровавых дней
продолжало оставаться для страны правдой г л а в н о й и о ч е в и д н о й.
Песня "Священная война"/1 была знаменем ненависти. Такой яростной силы,
такой естественной интонации исполнены разве гимны революций.
Однако вместе с "гимном" второй мировой войны, ставшей для народа своей,
О т е ч е с т в е н н о й, входила в уши и главная ложь времени, еще не
узнанная, не понятая:
Как два различных полюса,
Во всем враждебны мы, -
За свет и мир мы боремся,
Они - за царство тьмы...
Ныне опубликован рукописный авторский текст песни "Священная война"/2.
Приведенная выше строфа старательно перечеркнута. Кем? По каким
соображениям? Впрочем, газеты напечатали полный текст. По московской
радиостанции имени Коминтерна (недолго ей еще носить свое имя) гремел все
годы полный текст: "Как два различных полюса..."
Эти строки стали каноническими; более того, их уточняли, шлифовали.
Запели вдруг "Как два полярных полюса..." Во всяком случае, именно этот
вариант попал в советскую историю литературы как характеристика времени/3.
Поэтические находки редки. На газетных страницах, особенно в первый год
войны, торжествовала стилистика приказов: "Остановим!", "Ни шагу назад!",
"Повернем врага вспять!.."
А бои грохотали под Москвой, близились к Сталинграду... Газетная риторика
мужества бойцам не добавляла. Ненависть, заключенная, как порох в снаряде, в
песне "Священная война",
...Закладка в соц.сетях
