Жанр: Политика
Герои расстрельных лет
... Теркин. Подземный: у подземных жителей голоса нет...
...Однако роман написан как бы по канонам социалистического реализма;
нужна, следовательно, реалистическая мотивация безгласия народа; почему, в
самом деле, Лукашин не борется со злом? Бессилен перед подлостью? Что
стряслось с героем, олицетворяющим народ?
"В детстве его корова забодало", - отвечают односельчане.
Что имела в виду Вера Федоровна под этим: татарское нашествие, революцию,
годы террора и массовой высылки крестьянства?
Простор для мысли читателя...
Такова сила талантливого иронического подтекста в книге, написанной при
жизни самого кровавого самодержца, которого только знала земля!
Листопада и таких, как он, повествует автор, держит наверху народная
толща; деревенский и полудеревенский рабочий люд, наши вековечные
молчальники; привыкшая к произволу интеллигенция, неукротимый Уздечкин,
образом которого начинается и по сути завершается изобличение подлой эпохи.
...Выясняется вдруг, что героически честный, неподкупный Уздечкин, народный
страж, борец за огороды и пенсии, человек выборный и уважаемый, так же
черств, как и его антипод Листопад, сталинский герой.
Уздечкин черств, правда, не умом, не осознанно и цинично, как Листопад,
декларирующий: надо уметь жить так, чтоб "было сладкое", а черств сердцем,
измученным всеобщей дерготней, приниженностью, нищетой, деревенской и
фабричной. Черств даже к Толику, брату погибшей жены, который молча плачет
от безучастия родни, отвернувшись к стене.
Образ Уздечкина, больного человека, страдальца, заслуженно выдвинутого
народом, - может быть, самый сильный удар Веры Пановой по системе,
иссушающей, мертвящей даже таких людей...
И "положительный" Рябухин, символ партии на заводе, говорящий на
чудовищном языке, где смешаны "харч" и "реноме", такой же. Все руководители
"Кружилихи", до единого, душевно черствы, бездушны, безжалостны к самым
близким людям своим...
По объективной сути они сближены жестоким временем, как и герои-антиподы
Виктора Некрасова.
Такова правда эпохи, какой увидела и описала ее в 1944-1947 годах, годах
массовых расправ, Вера Федоровна Панова.
Разумеется, расправиться с ней попытались немедля. В журнале "Крокодил"
появился издевательский фельетон " Спешилиха". От "Кружилихи" не оставили
камня на камне.
Вера Панова была лауреатом Сталинской премии (за повесть "Спутники");
таким тоном со сталинскими лауреатами не говорили - было очевидно, что
погром инспирирован отделом культуры ЦК партии, по крайней мере.
Все работы Пановой были приостановлены. На публичных лекциях "люди из
публики" начинали задавать вопросы: "Доколе будут терпеть "очернительство
этой Пановой?", "Почему на свободе Панова, оклеветавшая народ и партию?"
Панова не стала ждать "черного ворона". Она знала, как в самодержавной
России дела делаются... Она написала письмо "на высочайшее имя" и сумела,
через Поскребышева* , это письмо передать.
Сталин не откликался на жалобы писателей (исключения единичны: Горький,
Булгаков, еще несколько имен). Но, случалось, бывал "отзывчив", когда писали
литераторы-женщины. Незадолго до Веры Пановой к нему обратилась за защитой
Вера Инбер, которую он тоже "оградил от посягательств"...
Восточный деспот, Сталин не считал женщин существами вполне равноправными
и уж конечно не боялся их.
...Однако В. Панову предупредили, как и Казакевича: "Смо-отрите, Вера
Федоровна..."
Казакевич, как мы знаем, был сломлен после повести "Двое в степи", Вера
Панова стала иной после "Кружилихи" I *...
Даже в шестидесятых годах у нее тряслись губы, когда она вспоминала о
тупой и жестокой государственной машине, которая возвеличила ее премией, а
одновременно спустила на нее с цепи всю свору лагерных овчарок во главе с
Кочетовым.
Да, странная это была победа... Спустя два года после присуждения
Сталинской премии за роман "Кружилиха" вдруг появляется в печати ругательное
"письмо читателя".
Была и такая форма расправы, она сохранилась и по сей день: "письмо
читателя". Это блистательно описано в стихотворении Александра Галича о
Климе Петровиче Коломийцеве, знатном рабочем, которому, помните, "чернильный
гвоздь" - обкомовский порученец сунул в машине, по пути на митинг в защиту
мира, бумажку, чтоб тот познакомился наскоро "со своей выдающейся речью..."
21 сентября 1950 года в статье "Мастерство писателя" дважды лауреат
Сталинской премии Вера Панова все еще вынуждена отбиваться от подобных
"выдающихся речей" знатных токарей, которые почему-то не могли простить ей,
нет, не образ токаря, а образ сановного Листопада.
Странные токари, пекущиеся только о бюрократах!.. Выступать против
знатных токарей и весьма незнатного тогда Кочетова становилось все трудней и
трудней. Порой уж и головы нельзя было поднять. "Кружилиху" критиковали так,
словно книга стала другой.
...Не книга Пановой изменилась - времена изменились, изменились
по-сталински круто. Откровеннее всего это проявилось в шумном разгроме
романа Василия Гроссмана "За правое дело", опубликованного журналом "Новый
мир" в 1952 году.
Казалось бы, этот роман о войне. Только о войне. Однако в нем то и дело
пробиваются наружу темы, впервые поставленные в послевоенной литературе
Верой Пановой, - невыносимые Сталину темы социального размежевания
советского общества... Вот только два небольших эпизода, чтобы вы сами
судили об этом14.
Любимый герой автора, полковник Крымов, едет к фронту. Он подъехал к
переправе, забитой бегущими от немцев людьми. На переправе некий генерал,
"открыв дверцу легковой машины, крикнул в толпу, шагавшую по мосту: "Куда
вы? Посторонитесь! Дайте проехать!"
И пожилой крестьянин, положив руку на крыло машины, сказал необычайно
добродушно, лишь с легкой укоризной, как крестьянин говорит крестьянину:
"Куда, куда, сами ведь видите, туда, куда и вы, - жить-то всем хочется"...
И в этом простодушии крестьянина-беженца было нечто такое, что заставило
генерала молча и поспешно захлопнуть дверцу".
Но вот началась паника, очередной жестокий налет на переправу. Крымов
хоть и ехал он к фронту, а не от фронта, и потому ему отдавалось
предпочтение, крикнул нетерпеливо шоферу, топнув ногой, чтоб ехал быстрее.
Вот как описывает это, казались бы, малоприметное событие Василий
Гроссман:
"На плоских понтонах, упершись грудью в настил моста, стояли два
красноармейца, их службу на понтонах считали тяжелой даже саперы и
регулировщики, обслуживающие переправу, им доставалось больше огня и
осколков, чем тем, кто работал на берегу, да и нельзя уберечься от этих
осколков посреди реки в тонкобортных понтонах.
Когда Крымов нетерпеливо звал водителя, один понтонер сказал второму:
"Легкари!" Этим словом, они, видимо, обозначали не только едущих на легковых
машинах, но и тех, кто хотел легко отделаться от войны и долго жить на
свете.
Второй спокойно, без осуждения подтвердил: "Легкарик, торопится жить".
Что началось после выхода романа Василия Гроссмана! Заголовки газет
кричали: "На ложном пути!" Писатель Михаил Бубеннов отправил письмо о романе
Гроссмана Сталину.
(Сталину писала вся Россия. Измученная Россия искала у него правды и
защиты.
Никакая канцелярия не могла бы справиться с таким потоком писем, и
большая часть писем сжигалась. Мне рассказывал об этом знакомый литератор,
служивший в те годы солдатом в охране Кремля. Даже через много лет голос его
пресекался от волнения, когда он говорил, как бросались в огонь тысячи
нераспечатанных конвертов с заветным адресом: "Москва, Кремль, товарищу
Сталину Иосифу Виссарионовичу" . )
...А письмо Михаила Бубеннова попало на рабочий стол Сталина в тот же
день.
В газете "Правда", куда письмо было сразу же переправлено, к тексту
боялись прикоснуться, не поставили даже нужных запятых. Сами рассказывали
потом об этом с восторгом: то был уж не текст Бубеннова. После того как его
прочитал, с карандашом в руках, сам, это был уже текст исторический,
неприкасаемый, вроде государственного гимна...
"Новый мир", опубликовавший Гроссмана, немедля отмежевался от своего
автора.
Фадеев потребовал распять виновников.
И взошла звезда Александра Чаковского, страстного обличителя В.
Гроссмана.
"Желтая звезда... в красной каемочке полезного еврея".
Василия Гроссмана рвали в клочья, как годы спустя - Солженицына.
И писатель не вынес, когда позднее вдруг "арестовали" вторую часть романа
о Сталинграде, изъяли все 17 экземпляров рукописи; он умер от рака, успев
ударить своих убийц из гроба посмертно изданной повестью "Все течет". Но об
этом разговор особый...
Трагический опыт Василия Гроссмана спас много рукописей советских
писателей, "пишущих в стол" ради будущего. Рукописи снова стали прятать, и
надежно.
Василию Гроссману не было пощады. Время шло к новым процессам. К убийству
писателей, творивших на языке идиш. Эти факты известны. Но есть одно
обстоятельство, исследователями литературы не замеченное.
Шовинист, антисемит Сталин расстрелял вовсе не крамольных, опасных ему
Гроссмана и Казакевича, а вполне советских еврейских поэтов и прозаиков,
прославлявших сталинскую эпоху, колхозы и ударные бригады. Расстрелял всех -
Переца Маркиша, Д. Бергельсона, Фефера, Квитко, создавшего восторженные
стихи, которые все наше одураченное поколение твердило наизусть:
Климу Ворошилову письмо я написал:
Товарищ Ворошилов, народный комиссар...
За полгода до смерти Сталин успел уничтожить весь цвет советской
литературы на идиш.
Этакое неожиданное кви про кво - один вместо другого из итальянской
комедии масок. Кви про кво кровавой деспотии.
12 августа 1952 года по приказу Сталина были свезены в один лагерь и
расстреляны члены Еврейского антифашистского комитета.
То, что разгром литературы и интеллигенции примет после революции
антисемитский характер, очень точно предвидели сами черносотенцы, вернее, их
идеологи. Вот отрывок из стенограммы заседания 3-й Государственной думы.
Выступает редактор погромного листка "Киевлянин" Шульгин, позднее пригретый
Хрущевым.
"Революция в России пойдет по еврейским трупам!" - воскликает Шульгин с
трибуны.
Пуришкевич, глава черносотенного "Союза Михаила Архангела" кричит с
места: "Так!"
Шульгин продолжает: "...пойдет по еврейским трупам, потому что евреи есть
сторона наименьшего сопротивления, и толпа будет бить по ним!"
Пуришкевич с места: "Правильно".
Космополитическая кампания развивалась, как видим, точно по этой
программе...
В те дни Илья Эренбург получил звание лауреата Сталинской премии... И
творчество и личность Ильи Эренбурга были сложны, противоречивы и несли на
себе, за немногим исключением, печать соглашательства: он пытался уцелеть.
Но... жертвам погромных кампаний писать больше было некуда, Сталин не
отвечал, - и они писали Эренбургу; его дача в Новом Иерусалиме под Москвой
была едва ль не до самой крыши завалена письмами растоптанных и поруганных.
Что он мог сделать? Он опубликовал в "Правде" статью, умолявшую не
удивляться духовному единству гонимых: "Если завтра начнут преследовать
рыжих и курносых, мы станем свидетелями единения рыжих и курносых..." Он
переслал в ЦК несколько ужасающих писем. среди которых, помню, было письмо
от соседей русской женщины-уборщицы. Прочитав в газете, что ее муж,
оказывается, злодей-космополит, она сошла с ума и ночью зарубила топором и
самого космополита, и троих детей, прижитых от него.
Трагедии, пострашнее шекспировских, разыгрывались в снежных глубинах
России, привыкшей верить печатному слову.
Даже робкое вмешательство Эренбурга вызвало ярость профессиональных
убийц.
Заведующий отделом культуры ЦК партии товарищ Головенченко объявил на
заседании редакторов газет под бурные аплодисменты о том, что "сегодня утром
арестован, враг народа космополит № 1 Илья Эренбург".
Поспешил Головенченко, не проверив информации; непростительно поспешил:
Сталин не любил, когда аппарат забегал вперед...
Один из редакторов тут же из зала позвонил на квартиру Эренбурга и...
застал его дома.
Илья Эренбург потребовал, в свою очередь, немедля соединить его со
Сталиным, и новому лауреату Международной Сталинской премии не отказали.
...Головенченко вынесли из собственного кабинета на Старой площади с
инфарктом, тогда-то и облетела Москву знаменитая фраза Льва Кассиля: "И у
них бывают инфаркты..."
Не знаю, может быть, сыграли роль горы писем, эти потоки скорби, которые
подхватили и понесли его утлую писательскую ладью, - Илья Эренбург нашел в
себе силы распрямиться и ослушаться Сталина...
В Сибири, Казахстане и Голодной степи уже выстроили бараки для высылки
еврейского населения СССР, в день, когда на Красной площади 30 апреля 1953
года у Лобного места вздернут на виселицу "врачей-убийц"...
В комбинате "Правды" собрали "государственных евреев" - подписываться под
статьей, одобряющей высылку всех евреев, до грудных детей включительно, чтоб
спасти-де их от гнева народа...
Лев Кассиль, который вслед за генералом Драгунским, историком Минцем и
другими уже подписал этот документ ("А куда деваться?" - бурчал он),
рассказывал, как Илья Эренбург поднялся и, ступая по ногам и пошатываясь,
пошел к выходу... На него смотрели с ужасом, как на человека, выпавшего из
окна небоскреба. Илья Григорьевич позже сам рассказывал, что испытал в эти
минуты, когда впервые решился воспротивиться воле Сталина, то есть умереть.
"Я думал, меня возьмут тут же, у выхода из конференц-зала... Вижу, в
коридоре никого. Ну, думаю, у гардероба... Нет, дали одеться. Вышел, сказал
шоферу: "На дачу самой длинной дорогой..."
Эренбург писал в машине письмо-завещание, ни минуты не сомневаясь, что
его возьмут у дачи...
Эренбург распрямился в конце жизни.
Об этих его годах, пожалуй, можно сказать словами поэта Иосифа Керлера,
брошенного в рудники Воркуты:
Мне кажется, в то время
Я был уже гранатой,
Весь начиненный
смертью
и расплатой.
На том "патриотическом сборище" никто, кроме Эренбурга не осмелился
поднять головы.
Впрочем, протесты были, но несколько своеобразные: смертным запоем запил
во время погромных кампаний Всеволод Вишневский, хотя лично ему не грозило
ничего. В ответ на предостережение врача он спросил, сколько еще проживет,
если будет пить так же.
Три года, - ответил врач.
- Впо-олне достаточно.
И - умер. Точно в отведенный самому себе срок...*
Кровавый разгул был удесятерен первьм в России атомным взрывом. На
заявление ТАСС немедля откликнулся Е. Долматовский; он написал - что бы вы
думали? - "Атомную колыбельную":
... не тол, не динамит,
Есть посильнее вещество
Теперь в твоем краю.
Не буду называть его...
Баюшки-баю...
Империя ощутила себя неуязвимой - атомным эхом пришел указ о расстрелах.
12 января 1950 года в СССР была восстановлена смертная казнь.
Кровавый девятый вал сталинщины ударил, как мы уже знаем, и по Союзу
писателей.
Кто, зная это, бросит камень, скажем, в Веру Панову, отшатнувшуюся от
социальных проблем, как отшатываются от мчащегося поезда.
С кем была она все эти годы, о чем молчала, когда писала свою талантливую
лирическую прозу: "Сережа", "Валя", "Володя", сценарии-кормильцы?..15
В 1967 году было передано в Президиум IY Всесоюзного съезда писателей, а
затем в самиздат и широко разошлось по России письмо, подписанное незнакомой
широкому читателю фамилией "Д. Дар, член СП".
Д. Дар, автор нескольких книг, общительный, добрый старик, который уже
давным-давно не обижался, когда его представляли молодым писателям так:
- А это муж Веры Федоровны...
Мужу Веры Федоровны было посвящено в те годы почти дружеское
четверостишие:
Хорошо быть Даром:
Получаешь даром
Каждый год по новой
Повести Пановой.
Вот отрывки из этого письма Президиуму IV Всесоюзного съезда писателей
СССР16.
"Не имея возможности выступить на съезде, прошу приложить к материалам
съезда мое нижеследующее открытое письмо:
...пришло время покончить с иллюзией, будто государственные или партийные
служащие лучше, чем художники, знают, что служит интересам партии и народа,
а что вредит этим интересам. Сколько их было в России, разных Бенкендорфов*,
Ильичевых и Поликарповых**, безуспешно пытавшихся задушить и поработить
русское искусство!
Нынешний съезд должен назвать своим подлинным именем такое явление, как
бюрократический реализм. Только то, что угодно чиновникам и служащим разных
ведомств (в том числе и такого бюрократического ведомства, как Союз
писателей), получает спасительный ярлычок социалистического реализма...
Мы не нуждаемся ни в чьей опеке. А тот литератор, который не чувствует
своего права самостоятельно творить, тот, кто по своей глупости, невежеству,
неопытности или трусости испытывает необходимость в подсказке, руководстве и
опеке, тот попросту не достоин носить высокое звание писателя.
9 мая 1967 г.
Ленинград"
Это письмо подписано Д. Даром, мужем Веры Пановой. Я верю, что она
разделяла мысли, выраженные в этом письме.
5. КАРАТЕЛИ
Выход смелой книги в СССР походит на бегство опасного арестанта из
тюрьмы. Объявляется тревога, погоня, травля собаками.
Состоялось первое Всесоюзное совещание молодых писателей.
Оно было созвано как по пожарной тревоге - после выхода книг Казакевича и
Некрасова. Молодых писателей доставляли самолетами. Секретари ЦК комсомола
отвели для них свои кабинеты. Денег не жалели.
Над притихшими парнями в застиранных гимнастерках навис
величественно-красивый, с седыми висками Александр Фадеев, раскрывая основы
соцреализма:
"Мы должны показать нашего человека правдиво и показать его таким, каким
он должен быть, осветить его завтрашний день. - Он шелестел листочками,
шелестел все эти годы, на всех Пленумах и совещаниях: после
"государственного камнепада" он был возвышен в Генеральные секретари, вместо
блокадного ленинградского поэта Николая Тихонова, мягкого к людям.
- Яблоко, какое оно есть в природе, довольно кислый плод. Яблоко, какое
оно есть в саду... это яблоко, "какое оно есть", и одновременно, "каким оно
должно быть"... - теоретизировал Александр Фадеев.
Через десять лет он уже не прибегал к метафорам. Каялся - косноязычно,
прячась за газетные стереотипы.
Невыправленная, честная стенограмма 56-го года, которую уже через год
давали читать в Союзе писателей под большим секретом, свидетельствует об
этом красноречиво:
"... Нужно полностью выявить последствия культа личности... что сводилось
к попытке, к насильственной попытке привития партийности..."17
... Всего двадцать дней оставалось жить Фадееву. Через двадцать дней он
пустит себе пулю в висок.
Выстрелить в висок - решится Александр Фадеев, быть правдивым до конца -
нет. Даже в эти дни.
"Я был вызван ночью в "Правду", где было просто сказано Поспеловым:
"Товарищ Сталин дал срочное задание разгромить антипатриотическую группу
космополитов... Статья "Правды" была сделана по указанию и написана в одни
сутки..."
Подлинную правду знали многие; не очень скрывал ее и сам Фадеев, в
беседах с глазу на глаз. Я впервые услыхал, как дело было, от Иосифа
Юзовского, театрального критика.
Я помню захватанные пальцами странички журнала "Театр" с искрометными
статьями Юзовского, Юза, как называли его друзья. И его самого, маленького,
сухонького, доброго гнома, едва не погибшего в лесу. Он ушел с утра на
лыжах, голый до пояса, с рюкзаком за плечами. Потерял направление и
четырнадцать часов подряд мчал, а затем брел на лыжах, чтоб не окоченеть.
Он прибился к своим лишь к ночи. Напрасно мы целый день искали его,
аукали. Юз не отзывался.
Таким он навсегда и остался в моем сердце: отчаянный, в вязаной шапочке,
на ночном снегу. В лютый мороз свернувший с лыжни...
И позднее, в той же подмосковной Малеевке, у огромного, как сундук,
приемника, когда мы ловили новости.
Неслышной походочкой приблизился "номенклатурный" критик Корнелий
Зелинский, слащаво-вежливая, учтивая литературная гиена. Спросил как бы
небрежно: "Что ловите? Чужедальное..."
Не страшно умирать, - произнес вдруг Юзовский, - страшно, что именно те,
кто всю жизнь тебя травил, они-то и будут разглагольствовать над твоим
гробом.
Корнелий Зелинский отпрянул столь же неслышно, как и подошел, а через
несколько лет, как и предвидел мудрый Юз, разглагольствовал над его гробом.
Александр Фадеев любил веселого, искреннего Юза, а кто его не любил!
В феврале 49-го года они встретились вдруг на заваленной снегом Пятницкой
улице, нос к носу, палач и его жертва. Багроволицый, под винными парами,
благополучный Фадеев и щупленький, голодный Юзовский, которого все газеты
крестили в те дни "диверсантом" и "разбойником пера" и который ждал ареста с
часу на час...
Остановились, поскользнувшись и уставясь друг на друга, затем Фадеев
предложил своему старому товарищу зайти в закусочную, где теснились у
высоких столов красноносые завсегдатаи... Распив на двоих с "безродным
космополитом" пол-литра водки, Фадеев поведал извиняющимся тоном о том,
сколь серьезно дело, и жалеет он Иосифа от всей души.
Дело обстояло так. Несколько руководителей Союза писателей - Софронов,
Грибачев, Суров, Бубеннов и другие - написали Сталину письмо о том, что
группа антипатриотов - литературных критиков мешает развитию истиннорусской
патриотической драматургии.
"Юз, что я мог ответить Иосифу Виссарионовичу? - воскликнул виновато
Фадеев, булькая водкой. - Что я мог?"II
Спустя семь лет Фадеев скажет на совещании в Союзе писателей хорошо
поставленным голосом профессионального проповедника: "В статье "Правды" (о
Юзовском и других -Г. С.) был оттенок шовинизма".
Перед понуро-трезвым Фадеевым сидел тогда в первом ряду Василий Гроссман.
Лицо Гроссмана было окаменело-презрительным.
Скользнув взглядом по рядам, Фадеев приоткрыл рот, словно губы обжег:
"Еще один пример. Вся история с романом Гроссмана... мы его насиловали,
крутили. Но он человек умный, он понимает, что это зависит не от нас...
Совершенно ясно, что перегибы в борьбе с космополитизмом были по всему
идеологическому фронту... И если Шолохов обвиняет Фадеева и Суркова, что они
фельдфебели, то возникает вопрос, не является ли это одной из сторон
прикрыть (ох и язычок у художника слова. - Г.С.)... прикрыть большее
количество фельдфебелей...
Яшин написал "Алену Фомину"18. Он плакал, когда писал. Он говорил: "Я не
могу смотреть на то, что делается в деревне"*.
Получилась платформа неправды, на которой ничего толкового создать
невозможно... Литература и искусство не могут существовать на неправде...
Если взять XIII пленум (1949 г. - Г.С.) и прочитать стенограмму... если бы
теперь заставить вслух прочитать свое выступление, то никто этого сделать не
решился бы, испугался бы аудитории, она его съела бы. Это касается и
Шкерина, и Белика, и Кирсанова, и Первенцева - они громили всех...
Я хорошо проинформирован и хорошо знаю, как произошло закрытие театров
Мейерхольда и Таирова. Театр Мейерхольда был закрыт потому, что на него было
два показания, что сам Мейерхольд является французским шпионом... нужно
людям снять пелену с мозга и сказать: давайте свободно покритикуем все
ошибки... Вот все мои мысли в грубой форме... Вы понимаете, что сейчас
обдумываешь свою жизнь..."
Замолчал Фадеев, хотел уйти с трибуны. Но из зала на него глядели
писатели, только что вернувшиеся из лагерей. Среди них - нервный ироничный
Юрий Домбровский, молчаливый Макарьев, который публично обозвал Фадеева
негодяем. Вскоре Макарьев, увидев, что ничего не меняется, повесился. Но в
те дни он еще требовал справедливости, и Фадеев выдавил из себя то, что уж
никак нельзя было скрыть. Бывшие зэки не дали бы...
"Этот вопрос связан с групповщиной: Грибачев, Суров, она существует и
сейчас... У нас есть одна группировка, которая была при "Октябре".
Возглас с места: "Да, и не одна!"
"... Мы так привыкли жить в условиях группы, - вяло, через силу продолжал
Фадеев, - что не стремились и не в силах были подняться на эту большую вышку
(?1) Меня вызвали в органы и сказали, как вы смотрите на Киршона, когда он
был арестован. Я сказал, что Ягода, Авербах и Киршон* - это одно и то же. Я
привык так мыслить. Но такой ответ для Киршона мог стать роковым" (та же
стенограмма от 19 апреля 56-го года).
13 мая 1956 года Александр Фадеев застрелился у себя на даче в
Переделкино, разослав нескольким друзьям письма, немедленно перехваченные
госбезопасностью.
Узнав о самоубийстве Фадеева, я сразу же поехал в Союз писателей и ... не
услышал слов сожаления.
"Это не охотничий выстрел, - сказал в тот день старый писатель Н. поэту
А. Галичу. - Помнишь, вчера в лесу слышали. Это тот самый... Как сука
застрелился! При ребенке! - в сердцах добавил Н. - Хоть бы в лес ушел".
Известный литературовед Ф. - трясущийся, иссохший, четверть века ждавший
"черного ворона", вздохнул:
- Ничто так не убивает человека, Гриша, как чувство напрасно содеянной
подлости...
Выстрел Фадеева, обдумавшего свою жизнь, вызвал ярость членов Политбюро.
- Он выстрелил в нас! В каждого из нас! - вскричал Климент Ворошилов,
"первый красный офицер", как пело наше поколение.
Наше поколение вообще о самом главном узнавало из песен. Нас скрутили
нес
...Закладка в соц.сетях
