Жанр: Политика
Расколотая цивилизация
...онировавших в
конце 80-х годов. Наиболее серьезные из них расположены в Сингапуре,
Гонконге, Южной Корее, Малайзии и на Тайване [522]; китайская
экономическая реформа также начиналась с развития аналогичных зон. Вполне
успешный в начале большого пути, этот метод был возведен (и не мог не быть
возведен) в абсолют, в результате чего между 1981 и 1986 годами
экономический рост Южной Кореи и Тайваня на 42 и 74 процента соответственно
был обусловлен закупками промышленной продукции этих стран со стороны одних
только США [523]. С 1983 года такие закупки обеспечивали до
половины роста объемов всех международных торговых трансакций; для Бразилии
американский импорт составлял более половины, а для Мексики — почти 85
процентов всего положительного сальдо торгового баланса [524].
В-четвертых, экономический рост новых индустриальных стран, как в
Юго-Восточной Азии, так и в Латинской Америке, обусловливался иностранными
инвестициями, масштаб которых не только не снижался, но, напротив, устойчиво
возрастал. Если в 80-е годы основной поток инвестиций направлялся в
Латинскую Америку, то с конца 80-х он был переориентирован на страны ЮВА.
Китай, Малайзия, Индонезия и Таиланд заняли первую, третью, пятую и шестую
строки в списке основных получателей прямых иностранных инвестиций среди
развивающихся стран; Мексика и Бразилия сохранили вторую и четвертую. В 1993
году иностранные инвестиции достигли половины всех финансовых потоков в ЮВА
[525] и имели тенденцию к увеличению примерно на 10 процентов в
год, что превышало темп роста ВНП этих стран [526]. Масштабы
зависимости экономик развивающихся стран от подобных капиталовложений
огромны; так, в 80-е годы только 10 процентов всех инвестиций в Южной Корее
обеспечивалось посредством капитализации самих промышленных компаний, а от
85 до 90 процентов компонентов производившейся там сложной электронной
техники ввозилось из Японии непосредственно для последующей сборки
[527]. Таким обра-
------------------------------
[522] - См. Dicken P. Global Shift. P. 181, 183.
[523] - См. Thurow L. Head to Head. P. 62.
[524] - См. Reich R.B. Tales of a New America. P. 56.
[525] - См. Henderson C. Asia Falling. P. 17-18.
[526] - См. Rohwer J. Asia Rising.P.211.
[527] - См. Bello W., Rosenfeld S. Dragons in Distress. P.
51-52, 114.
------------------------------
зом, несамодостаточный и в значительной мере искусственный характер
индустриального прогресса становился очевидным.
Адекватному осмыслению современной трансформации препятствует также
важнейшее событие конца 80-х годов, до сих пор довлеющее над сознанием
многих социологов. Речь идет о кризисе коммунизма и распаде Советского
Союза.
В отличие от 50-х годов, когда казался вполне возможным отход СССР от
сталинской тоталитарной модели, и быстрый промышленный рост побуждал многих
западных исследователей обращать внимание скорее на сходство
коммунистических и капиталистических экономик, нежели на их различия, в 70-е
и 80-е годы государства советского блока однозначно рассматривались как
враждебные Западу, а противостояние им — как важнейшая задача свободного
мира. Поэтому крах СССР и полное банкротство коммунистической модели
хозяйственного развития, последовавшие в начале 90-х годов, были восприняты
на Западе как историческая победа, хотя, на наш взгляд, было бы более
целесообразно акцентровать внимание не столько на идеологических, сколько на
сугубо экономических аспектах этого события.
В контексте анализируемых нами проблем действительно важной
представляется констатация того факта, что хозяйственная система СССР
очевидным образом воплотила в себе все отрицательные стороны модели
догоняющего развития, направленного по пути индустриализации. В 30-е и 50-е
годы, не говоря уже о военном периоде, эта модель "работала" в Советском
Союзе в своем наиболее "чистом" виде. Она основывалась на принудительном
(или фактически принудительном) труде миллионов людей, искусственном
сдерживании потребления ради накопления (в том числе воплотившемся в
катастрофическом голоде, сопровождавшем первую фазу индустриализации),
широком заимствовании технологий (от покупки целых производственных
предприятий до активного промышленного и технологического шпионажа) и крайне
слабом использовании собственных технических нововведений. Принципиальным
отличием от иных типов индустриализации выступала в данном случае закрытость
экономики, однако она была в то же время весьма условной, так как фактически
в 70-е и 80-е годы ни одна страна в мире не зависела в такой степени, как
СССР, от экспорта сырьевых ресурсов и импорта товаров народного потребления,
технологий и даже продовольствия. Таким образом, можно уверенно утверждать,
что крах Советского Союза стал первым, но при этом весьма очевидным
предупреждением о невозможности эффективного функционирования в конце XX
века индустриальной экономики, основанной на безудержном заимствовании
зарубежных технологий и ограничении внутреннего потребления ради роста
накопления. По сути дела, если подхо-
дить с чисто хозяйственной точки зрения, азиатский кризис конца 90-х
годов в главных своих чертах очень похож на советский кризис 80-х.
Однако подобные сопоставления оказались за пределами внимания
экономистов. Под влиянием чисто политических и идеологических факторов
подавляющее большинство западных исследователей интерпретировало распад
советского блока и крах СССР прежде всего как поражение антирыночной
экономики. "Иронией судьбы" стало то, что фактический крах индустриальной
модели не только не остановил поток инвестиций в кризисные государства, но и
резко активизировал его. Между 1990 и 1996 годами объем прямых частных
капиталовложений в развивающиеся страны вырос более чем в четыре раза, с 61
до более чем 240 млрд. долл.; две европейских страны — Российская Федерация
и Венгрия — впервые вошли в список 12 государств, куда направляются
наиболее значительные иностранные инвестиции [528].
Между тем хозяйственные успехи как латиноамериканских и южноазиатских,
так и восточноевропейских стран были в значительной мере искусственными.
Основанные на значительном государственном вмешательстве в экономическую
жизнь, они поддерживались посредством осуществления целого комплекса
мероприятий, направленных на сохранение прежнего хозяйственного курса,
уязвимого, как мы показали выше, почти со всех сторон. Очевидная "смычка"
государства с деятельностью частных компаний создавала, однако, не столько
ощущение нестабильности первого, сколько устойчивости вторых, что сыграло с
инвесторами злую шутку в последние годы. Из поля их зрения фактически выпало
как то, что в Юго-Восточной Азии положительное сальдо торговых балансов
большинства "тигров" сменилось в начале 90-х годов на отрицательное, так и
то, что в России складывалась крайне неблагополучная бюджетная ситуация,
сопряженная с формированием полукриминального олигархического капитализма. В
1995 году все активно развивавшиеся страны ЮВА уже демонстрировали явное
неблагополучие в экспортно-импортной сфере; в Сингапуре, Гонконге, Малайзии,
Таиланде, Вьетнаме и на Филиппинах разрыв между импортом и экспортом
составлял от 5 до 15 процентов ВНП [529]. В 1996 году дефицит
платежного баланса Малайзии превысил 10 процентов ВНП [530]; в
1997 году текущий торговый дефицит Южной Кореи составил около 20, а Таиланда
----------------------------
[528] - См.: The Economist. 1997. March 29. Р. 128.
[529] - Рассчитано по: Yip G.S. Asian Advantage. Key
Strategies for Winning in the Asia-Pacific Region. Reading (Ma.), 1998. P.
21.
[530] - См.: McLeod R.H., Gamaud R. (Eds.) East Asia in
Crisis. From Being a Miracle to Needing One? L.-N.Y, 1998. P. 10.
----------------------------
более 10 млрд. долл. [531] В Латинской Америке
продолжительная борьба с инфляцией привела к временным успехам, однако на
протяжении первой половины 90-х годов здесь постоянно существовала опасность
финансового кризиса, основанного на трудностях расчета по внешним
обязательствам. Восточная Европа, и в первую очередь Россия, привлекла в
90-е годы значительные инвестиции, однако большинство стран этого региона,
за исключением Чехии, Венгрии и Польши, не сумели обеспечить внутренней
политической стабильности, установить должный контроль за движением капитала
и налоговыми поступлениями, результатом чего стал постоянный дефицит
бюджета, финансируемый внутренними и внешними заимствованиями. Между тем
большинство инвесторов, окрыленных высокой доходностью вложения средств в
кредитный и фондовый рынок развивающихся стран, продолжали наращивать поток
капиталовложений, до поры до времени поддерживавший эти рынки. Как отмечает
Дж.Сорос, в отдельные периоды середины 90-х годов более половины всех
средств, инвестируемых в американские взаимные фонды, направлялись в
организации, ориентированные на работу на развивающихся рынках
[532].
1997 и 1998 годы стали временем отрезвления. Азиатский финансовый
кризис, на котором мы подробно остановимся в третьей части книги, показал
всю иллюзорность успехов, достигнутых на пути догоняющего развития.
Дестабилизирующий удар был настолько сильным, что все меры Международного
валютного фонда, сумевшего направить в этот регион на протяжении последних
двух лет более 120 млрд. долл., не смогли скомпенсировать суммарное
сокращение притока инвестиций, составившее только в 1997 году 105 млрд.
долл. [533], и прямые потери инвесторов, оцениваемые в регионе
почти в 700 млрд. долл. Сегодня, как и в конце 1997 года, большинство
азиатских стран, не считая Китая, находятся на грани дефолта по своим
внешним обязательствам, а рост экспорта в условиях падающего курса
национальных валют по-прежнему не может обеспечить им положительного
внешнеторгового сальдо. Крах азиатских экономик поставил в крайне сложное
положение финансовую систему Японии, страны, долгие годы служившей наиболее
впечатляющим примером догоняющего развития; сегодня она также находится на
грани технического банкротства, а ее валовой национальный продукт снижается
в абсо-
------------------------
[531] - См.: Strange S. Mad Money. Manchester, 1998. Р. 122,
note 8.
[532] - См.: Soros G. The Crisis of Global Capitalism. P.
XII.
[533] - См.: Lee E. The Asian Financial Crisis. The Challeng
e for Social Policy. Geneva, 1998. P. 9.
------------------------
лютном выражении два года подряд. Весной и летом 1998 года финансовый
кризис распространился и на Восточную Европу, кульминацией чего стал
российский дефолт 17 августа, доведший потери инвесторов на
восточноевропейских рынках до более чем 200 млрд. долл. Падение российского
фондового индекса с его максимального значения в 571 пункт в октябре 1997
года до менее чем 40 пунктов в сентябре 1998-го, а также обесценение рубля
более чем в четыре раза за полгода сделали призрачными перспективы новых
инвестиций в Россию. В январе 1999 года настала очередь потрясений в
Латинской Америке, в результате бразильский реал обесценился в течение
месяца более чем вдвое, а руководители финансовых ведомств стран континента
солидаризировались во мнении, что наиболее последовательной мерой выхода из
кризиса было бы замещение американским долларом национальных валют во
внутреннем обращении.
Таким образом, накануне XXI века мы наблюдаем фактический крах той
модели догоняющего развития, которая на протяжении многих десятилетий была
воплощением надежд целых наций. Можно ли ожидать быстрого преодоления
кризиса на развивающихся рынках? Мы считаем, что отрицательный ответ на этот
вопрос очевиден, так как причины кризиса отнюдь не имеют того финансового
характера, которым наделяют их многие современные политики и экономисты, а
скрыты гораздо глубже.
Какие же уроки следует извлечь из истории догоняющего развития?
Во-первых, никогда и нигде апологетам этой модели не удалось сделать ее
самовоспроизводящейся. Фактически порожденная переходом развитых стран к
постиндустриальному обществу и их первоначальным стремлением экспортировать
производства, относящиеся к первичному и вторичному секторам экономики, в
другие регионы планеты, она изначально была ориентирована на использование
единственного конкурентоспособного ресурса — дешевой рабочей силы — как
важнейшего фактора индустриального производства. Тем самым модель заведомо
содержала в себе два ограничивающих условия: с одной стороны, она не могла
оставаться адекватной в условиях, когда развитый мир осуществлял переход от
труда к знаниям как основному ресурсу производства; с другой стороны, она не
могла ориентироваться на внутренний рынок, поскольку в таком случае
повышался бы уровень потребления, автоматически дорожала бы рабочая сила и
снижалась внешняя конкурентоспособность страны. Таким образом, модель
современной индустриализации имела четко заданный предел своего развития.
Во-вторых, развивающиеся по пути индустриализации страны вступали в
активную конкуренцию друг с другом, также оказывавшуюся в определенном
аспекте тупиковой. В самом деле, они были ограничены в наращивании
внутреннего потребления и тем самым заинтересованы в экспорте капитала. Это
прекрасно видно на примере Японии, а позже — Гонконга, Сингапура, Тайваня и
отчасти Южной Кореи. В то же время основными реципиентами капитала могли
становиться менее развитые страны, исповедующие ту же индустриальную
парадигму. Отсюда — инвестиции более развитых азиатских стран в менее
развитые, но также идущие по пути индустриализации. Однако, предлагая более
дешевую продукцию, они становятся конкурентами. Результатом оказывается то,
что мы называем "принципом бикфордова шнура": значительные преимущества
получают страны, лишь начинающие индустриализацию, при этом расширяется
пространство неуверенности и нестабильности, в которое попадают более
развитые страны, достаточно укрепившие свою промышленную базу, но не ставшие
постиндустриальными.
В-третьих, активное вмешательство государства в хозяйственную жизнь и
то внимание, которое уделяется инвестициям, создает в обществе
мобилизационную модель поведения, когда, с одной стороны, объективно
ограничивается развитие научного потенциала (как по чисто экономическим, так
и по социокультур-ным причинам), с другой же — не формируется новый тип
сознания, основанный на постэкономической системе мотивации. Эти
обстоятельства могли бы оставаться относительно второстепенными несколько
десятилетий назад, однако сегодня, когда высокотехнологичные производства
распространены во всех регионах мира, постиндустриальные страны сохраняют
монополию на технологические нововведения и фактически имеют возможность
диктовать, какие из них, где и когда должны быть использованы. Таким
образом, все потенциальные конкурентные преимущества индустриальных экономик
перед постиндустриальными остались в прошлом, и сегодня торговый баланс в
мировом масштабе может изменяться только в пользу США и Западной Европы.
Таким образом, потенциал догоняющего развития, всегда основывавшегося на
заимствовании и копировании, а не на инновациях и научно-техническом
прогрессе, является сегодня исчерпанным.
Глубинная причина этого заключается в том, что механизм становления
постэкономического общества радикально отличается от формирования
индустриального строя. В начале 90-х годов, рассуждая о закономерности краха
коммунистических режимов, Ф.Фукуяма писал: "Опыт Советского Союза, Китая и
других социалистических стран свидетельствует о том, что централизованные
хозяйственные системы, достаточно эффективные для достижения уровня
индустриализации, соответствовавшего европейскому образцу 50-х годов,
проявили свою полную несостоятельность при создании такого сложного
организма, как "постиндустриальная" экономика, в которой информация и
техническое новаторство играют гораздо более значительную роль"
[534]. Такая точка зрения представляется правильной, но
ограниченной. Мы полагаем, что мысль Ф.Фукуямы следует развить по двум
направлениям. Во-первых, нужно отказаться от рассмотрения лишь
социалистических экономик в качестве основанных на мобилизационных методах;
совершенно ясно, что социально-экономические системы Японии, Южной Кореи или
Сингапура, прогресс которых также базировался на гигантской норме накопления
и активном недопотреблении граждан, вовсе не были социалистическими. При
этом нельзя ограничиваться указанием на "уровень индустриализации,
соответствовавший европейскому образцу 50-х годов", так как вполне очевидно,
что хозяйственные системы тех же восточноазиатских стран, не говоря уже о
Японии, достигли значительно больших успехов. Во-вторых, вряд ли правильно
акцентировать внимание исключительно на производстве знаний как основном
отличии постиндустриальных и индустриальных экономик. Одним словом, мы
хотели бы отметить, что принципиальным моментом, не позволяющим
индустриальным странам достичь уровня постиндустриальных, является
качественное отличие источника прогресса тех и других: в первом случае это
экономическое давление на человека как экономический субъект, выражающееся в
максимизации производимых им инвестиционных благ; во втором — это свободное
развитие неэкономически мотивированных личностей, выражающееся в создании
новых информационных благ и новых стандартов производства и потребления,
нового типа социальных связей и нового качества жизни.
Принципиальное отличие экономического и постэкономического общества
заключается в том, что первое может быть построено посредством ряда
организованных усилий, что подтверждается успехами СССР, Японии и азиатских
стран, в то время как второе может сформироваться лишь естественным образом
по мере развития составляющих его личностей; ускоренными темпами
постэкономическое общество создано быть не может. Совершенно очевидно в этой
связи, что постэкономическое общество может сформироваться только в условиях
немобилизационной хозяйственной системы, обладающей определенной внутренней
самодостаточностью. В самом деле, становление новой личностной мотивации, в
структуре которой доминируют постэкономические ценности, трудно представить
себе иначе, чем на фундаменте
------------------------
[534] - Fukuyama F. The End of History and the Last Man. P.
XV.
------------------------
удовлетворенности большинства материальных потребностей людей на
протяжении нескольких поколений. Если при этом учесть, что в современных
условиях ни одна хозяйственная система не способна к быстрому развитию без
широкомасштабного заимствования технологий и знаний у развитых наций и
активного экспорта собственных продуктов, оказывается, что самостоятельное
вхождение каких-либо стран в круг постэкономически устроенных держав в
современных условиях невозможно.
Этот вывод исключительно важен для понимания характера первого
основного противоречия, свойственного периоду постэкономической
трансформации. В новых условиях основным источником каких бы то ни было
прогрессивных хозяйственных изменений в любом регионе планеты выступает
постэкономический мир. Ни одна страна не может и не сможет самостоятельно
достичь того уровня самоподдерживающегося развития, какой достигнут сегодня
Соединенными Штатами и членами Европейского Союза. Ни инвестиционные потоки,
ни внутренние сбережения, ни максимальное напряжение сил той или иной нации
не сможет поставить ее на один уровень развития с лидерами постэкономической
трансформации. Сегодня это еще не осознано адекватным образом; азиатские
страны надеются на относительно быстрый подъем, латиноамериканские политики
разрабатывают новые пути выхода из кризиса, а российские интеллигенты самых
разных идеологических направлений не могут отказаться от идеи некоего
мессианства. Уже через несколько лет, по нашему убеждению, довольно зыбкие
контуры представленной здесь картины проявятся вполне отчетливо, и тогда мир
окажется на пороге беспрецедентного раскола. Крах одной из самых больших
иллюзий XX века, идеи о возможности догоняющего развития и изменения
соотношения хозяйственных сил на международной арене, вызовет новый виток
противостояния, на этот раз уже не между двумя мировыми блоками,
воплощающими индустриальную мощь и имеющими сателлитов на каждом из
континентов, но между единым сообществом сверхдержав и бесчисленным
множеством подавленных наций, лишенных возможности вырваться за пределы их
нынешнего состояния.
Существует ли выход из этой гипотетической, но вполне вероятной
ситуации? В относительно осторожной и предельно сбалансированной форме он
предлагается Дж.Соросом: "Для стабилизации и регулирования поистине
глобальной экономики нам необходимо создать глобальную систему принятия
политических решений. Короче говоря, для поддержания глобальной экономики
нам необходимо глобальное общество. Глобальное общество не означает
глобальное государство. Упразднение государств нецелесо-
образно и нежелательно; но поскольку существуют коллективные интересы,
выходящие за пределы государственных границ, суверенитет государств должен
быть подчинен международному праву и международным институтам"
[535]. Мы считаем возможными и более жесткие формулировки,
которые будут приведены в заключительной части этой книги. Однако вне
зависимости от того или иного решения приходится признать, что именно
развитые страны вынуждены будут осуществить под жестким контролем
необходимые инвестиции в "третий мир", ибо совершенно очевидно, что в
современных условиях невозможно продолжительное существование разделенного
на две враждебные части мира. Таким образом, вопрос о судьбе
постэкономической трансформации оказывается в значительной мере связанным с
вопросом о том, способны ли страны, первыми достигающие постэкономической
стадии развития, предоставить остальному миру ресурсы, достаточные для
становления этого типа общества в масштабах всей планеты, и способны ли
потенциальные реципиенты этих ресурсов подчинить свою политику целям
формирования глобального постэкономического общества. Ответ на вторую часть
этого вопроса представляется сегодня далеко не очевидным, поэтому
остановимся сейчас на первой его части, тем более что без положительного
ответа вторая проблема теряет всякий смысл.
Источники социальной напряженности в развитых обществах
Как было показано выше, разделейность современного мира обусловлена в
первую очередь тем, что неравное положение, в котором всегда находились
основные экономические центры и страны, составлявшие хозяйственную
периферию, серьезно изменилось по своей природе. Если на протяжении
последних нескольких сот лет такое неравенство обусловливалось тем, что
государства находились на различных стадиях развития экономического
общества, то сегодня его природа коренится в глубинных отличиях
постэкономической социальной системы от экономической.
Вместе с тем совершенно очевидно, что социальное неравенство никогда не
сводилось к международным аспектам. Напротив, гораздо большее внимание
социологов и экономистов всегда сосредоточивалось на классовом
противостоянии в пределах каждого из обществ, составлявших индустриальную
цивилизацию. Если,
----------------------
[535] - Soros G. The Crisis of Global Capitalism. P. XXIX.
----------------------
поэтому, мы анализируем конфликт постэкономического и экономического
начал в мировом масштабе, мы не можем уйти и от оценки его актуальности в
рамках самого постэкономического мира.
Причины нового типа социальной напряженности, от которой отнюдь не
свободны и постэкономические страны, имеют в целом ту же природу, что и
лежащие в основе нового общемирового конфликта. Главными в данном случае
являются проблема социальной мобильности в рамках современных развитых
обществ и, как следствие, вопрос об основных характеристиках новой
доминирующей социальной группы, контролирующей процесс становления
постэкономического порядка.
Формирование новой социальной структуры и нового социального конфликта
в развитых обществах поразительно напоминает по своей внутренней логике тот
процесс дифференциации хозяйственных систем, который мы анализировали в
предыдущем разделе. Если обратиться к традиционному классовому делению
индустриального общества (а принципы организации более ранних социальных
систем будут подробно рассмотрены ниже), то можно обнаружить ряд фактов,
аналогичных рассмотренным в связи с противостоянием международных
хозяйственных систем. Во-первых, в рамках индустриального строя существовали
два основных класса — буржуазия и пролетариат, — в каждом из которых
воплощалась одна из сторон основного производственного отнош
...Закладка в соц.сетях
