Жанр: Политика
Хрущевцы
...которые продолжали искренне относиться к нам, посольство
одного за другим удаляло по несостоятельным причинам и вопреки их воле.
Расставаясь с нашими людьми, специалисты эти выражали свое недовольство. В
Албании, конечно, оставались те, кому было приказано подорвать главные,
невралгические узлы нашей экономики, особенно в области нефтепромышленности
и геологических изысканий. Советские "специалисты"-нефтяники, как выяснилось
впоследствии, завербовали и несколько агентов среди наших геологов и, как
это последние сами признали, им было дано задание не сообщать нашей партии и
нашему правительству точных данных о производимых открытиях, утаивать
результаты этих открытий, использовать всевозможные формы саботажа -
направлять буровые работы не туда, где надо, нарушать всякую технику поисков
и добычи, попусту тратить сотни миллионов лек, и т.д. Агентов, которых они
вербовали у нас, хрущевские ревизионисты учили разным способам саботажа. И
агенты эти выполняли указы своих хозяев. Эти "специалисты"-нефтяники и
"геологи" составляли два доклада: один с точными и положительными данными от
разведки разных полезных ископаемых, а другой — ложный, где утверждалось,
будто поиски дали отрицательные результаты, а, следовательно, искомых
минералов не обнаружилось. Первый доклад отправлялся в Москву и Ленинград
через гнездо КГБ - советское посольство в Тиране, а второй - в наше
Министерство промышленности и шахт. Вся эта подлость была раскрыта и
доказана, когда советские убрались из нашей страны. Будучи убежденным в
наличии саботажнической деятельности, наш Центральный Комитет отдал приказ
изучить доклады, снарядить наши собственные геологические экспедиции во все
те места, которые советские саботажники объявили отрицательными, и начать
там поиски. Так и было сделано. Именно в тех местах, о которых они заявляли,
что "ничего нет", мы нашли нефть, хромовую, медную, феррони-келевую руды,
каменный уголь и другие полезные ископаемые.
Это было экономическое давление, рассчитанное на то, чтобы заставить
нас мириться с их взглядами. Но они разбили себе голову. Сопротивление нашей
партии постоянно усиливалось, хотя мы не сжигали мосты с ними. В свою
очередь, советские ревизионисты также действовали осмотрительно, чтобы не
сжечь мосты с нами. Советский посол часто приходил щупать нам пульс в связи
с какой-либо международной проблемой, о которой я без обиняков высказывал
наше мнение, или же узнать что-либо из первых рук, и я буквально заваливал
его сообщениями о погоде, севе, уборке или каком-нибудь общем постановлении
партии по экономическим и культурным вопросам.
Таковыми были советские послы после вступления Хрущева на престол. Они
полагали, что мы слепцы. Когда мы обращались к ним с вопросами, они никогда
не высказывали какого-либо мнения. В таких случаях они отвечали:
"Сообщу" или "спрошу Москву". В их обязанности входило служить
информаторами. Они редко понимали проблемы нашей промышленности и сельского
хозяйства.
Советский посол Крылов, приехавший в Албанию до Иванова, побывал в
нескольких краях Южной Албании. По возвращении оттуда он навестил меня.
- Ну что, остался доволен увиденным? - спросил я.
Он ничего конкретного не ответил, ибо предпринял поездку с целью
увидеть то, о чем опасно было сообщить мне. И произнес он всего лишь одно
слово . . . "великолепно".
- Я заметил, что у вас в селах и городах много собак и, по моим
подсчетам, в Албании должно быть .. . собак, которые должны съедать ...
хлеба, и что хлеб этот в переводе на зерно составляет .. . тысяч центнеров.
Ну и посла отправили они к нам, - подумал я и сказал ему:
- Возможно, это верно, однако у нас нет собачьих парикмахерских и
ресторанов, как в Париже. Какие меры советуете вы нам принять, товарищ
посол?
- Убейте их! - ответил он.
- Но в таком случае заявило бы протест "Общество по охране животных",
ведь порядочно нас обвиняют в убийстве предателей и агентов реакции, -
сказал я.
Этот же посол как-то порекомендовал мне не прибегать к резким
выражениям в отношении Тито на предстоящей сессии Народного Собрания. Я
ответил ему:
- Товарищ посол, я ни от кого не получаю приказов, кроме как от своей
партии.
- Это нам ясно, но в случае если будет атакован Тито, на сессии
Народного Собрания я присутствовать не буду, — выразил он свой протест.
- Тито будет разоблачен даже сильнее, чем я писал по этому поводу, а
сессия Народного Собрания будет открыта даже и в случае вашего отсутствия, -
сказал я ему.
И хваленый советский посол пришел на сессию, устроился где-то в уголке
ложи, где не было его место, позади других послов.
Ясно было, что получивший от нас пощечину посол сделал такой угрожающий
жест по указке Москвы.
Не прошло много времени, и "советник" по истреблению собак в Албании
был отозван из Тираны и назначен заведующим отделом при Центральном Комитете
Коммунистической партии Хрущева!
Хрущев и его шайка с каждым днем усиливали экономическое давление на
нас. Они не предоставляли нам всей запрошенной помощи, а то, что они
предоставляли, было совершенно недостаточным. Запчасти для тракторов
посылали нам в каких-то ящиках на самолетах. Этим они хотели поставить нас
на колени, но напрасно, они потерпели неудачу. Чтобы давлением заставить нас
принять их условия, однажды (мы беседовали тогда о наших экономических
проблемах) Хрущев сказал нам: "В отношениях с югославами мы всегда
придерживались принципа: давать им половину запрошенного. Когда они хорошо
ведут себя, мы проявляем большую щедрость. Так поступаем мы со всеми теми,
кто плохо ведет себя с нами". Подтекст был совершенно ясным:
они прибегали к открытому давлению. Мы так поссорились, что чуть ли не
прервали переговоры.
Советские стали часто провоцировать наших людей во всех концах страны.
Однажды один наш гражданин пожаловался своему начальнику за то, что
советский "специалист" предложил ему стать агентом. Наш товарищ с
возмущением отверг его предложение. В связи с этим наше Министерство
иностранных дел заявило советскому посольству протест. Разумеется, советское
посольство заявило, что среди советских специалистов таких людей не было, но
прошло несколько недель и оно удалило своего прогоревшего агента. Это
впервые к нам поступало такое донесение, поэтому наша партия и наше
правительство призвали проявлять наибольшую бдительность, осмотрительность и
выдержку. Со временем становилось все яснее, что обстановка обострялась,
хотя московское руководство соблюдало видимость "дружбы".
На наш взгляд, руководство Коммунистической партии Советского Союза
окончательно сбилось с колеи, Хрущев и хрущевцы были ревизионистами,
предателями. Борьба будет объявлена. А время ее объявления было делом
месяцев, тогда как отношения между нами держались на волоске.
12. ОТ БУХАРЕСТА ДО МОСКВЫ
Февраль 1960 г.: Микоян о советско-китайских разногласиях. Обострение
отношений между Москвой и Пекином. Бухарестский заговор. Хюсни Капо даже
глазом не моргнул перед давлением Хрущева. Советские приводят в движение
тайных агентов и прибегают к голодной блокаде. Борьба в подготовительной
комиссии московского Совещания. Наша делегация в Москве. Ледяная атмосфера.
Советские гаргантюа. Снова давление, заискивания, провокации. Маршалы
Кремля. Краткая встреча с Андроповым. Тактика Хрущева: "Не будем вести
полемику". Наемники реагируют на нашу речь. Последние переговоры с
хрущевскими ренегатами.
Всем представителям коммунистических и рабочих партий, присутствовавшим
на съезде Румынской рабочей партии, известно, как отнеслась наша партия к
коварному заговору, затеянному там хрущевцами. Здесь не буду вдаваться в
подробности, так как особенно в 19 томе моих Сочинений указывается борьба
нашей партии, открывшей огонь по хрущевцам и боровшейся с
марксистско-ленинской революционной смелостью.
Бухарестское Совещание, судя по целям, которых старались добиться
хрущевцы, как в политическом, так и в идеологическом и организационном
отношениях было ревизионистским, троцкистским, антимарксистским путчем. И по
форме проведения оно представляло собой сущий заговор.
Провалившийся на московском Совещании 1957 года старый план
окончательного узаконения современного ревизионизма ревизионистские ренегаты
должны были провести на другом совещании международного коммунизма. Вот
почему они выдвинули вопрос о необходимости созыва нового совещания
коммунистических и рабочих партий якобы для рассмотрения "проблем нашего
движения", возникших со времени предыдущего Совещания, Совещания 1957 года.
С этой целью в начале июня 1960 года Центральный Комитет Коммунистической
партии Советского Союза направил нам письмо, в котором предлагал провести
совещание коммунистических и рабочих партий стран социалистического лагеря,
используя для этого созыв III съезда Румынской рабочей партии. Мы
положительно ответили на это предложение и решили направить туда делегацию,
возглавляемую мною.
Мы были в курсе разногласий, возникших между советскими и китайцами. В
феврале того же года Мехмет Шеху и я поехали в Москву на совещание
представителей партий социалистических стран по вопросам развития сельского
хозяйства, как и на совещание Политического консультативного комитета
Варшавского договора. Как только мы прибыли на московский аэропорт, мне
представился работник аппарата Центрального Комитета КПСС.
- Я, - сказал он, - от товарища Микояна, который желает встретиться
лично с вами завтра утром до очень важному делу.
Такая спешность показалась мне странной; ведь Микоян мог встретиться со
мною и позднее. Нам предстояло пробыть в Москве несколько дней. Тем не менее
я ответил ему:
- Хорошо. Но со мною будет и Мехмет Шеху.
- Мне сказано только о вас, - ответил мне чиновник Микояна, но я
повторил ему:
- Нет. Я приду вместе с Мехметом Шеху. Я настаивал на том, что не пойду
один, так как сообразил, что на этой срочной встрече по "очень важному делу"
Микоян собирался говорить мне о сложных и щекотливых вопросах, тем более,
что я хорошо знал Микояна и его антимарксистскую, антиалбанскую позицию.
На следующий день мы пошли встретиться с Микояном на его дачу на
Ленинских горах. Поздоровавшись с нами, Анастас сразу приступил к теме
беседы:
- Я поставлю вас в известность о наших разногласиях с Коммунистической
партией Китая, подчеркиваю: с Коммунистической партией Китая. Это мы решили
сообщить только первым секретарям братских партий. Так что прошу товарища
Мехмета не обидеться, ибо таково было наше решение, а не то, что мы не
доверяли ему.
- Нисколько, - ответил Мехмет Шеху. - Я могу уйти.
- Нет! - сказал Микоян. - Останьтесь!
Затем Микоян пространно говорил нам о расхождениях с КП Китая.
Микоян вел разговор таким образом, чтобы создать у нас впечатление,
будто они сами стояли на принципиальных, ленинских позициях и боролись с
отклонениями китайского руководства. Микоян, в частности, привел в качестве
доводов ряд китайских тезисов, которые, действительно, и на наш взгляд не
были правильными с точки зрения марксистско-ленинской идеологии. Так, Микоян
упомянул плюралистическую теорию "ста цветов"; вопрос о культе Мао, "большой
скачок" и т.д.
И у нас, конечно, насчет этого были свои оговорки в той степени, в
какой нам были известны к тому времени конкретная деятельность и практика
Коммунистической партии Китая.
- У нас марксизм-ленинизм, и никакая другая теория нам не нужна, -
сказал я Микояну, - а что касается концепции "ста цветов", то мы ее никогда
не принимали и не упоминали.
Между прочим, Микоян говорил и о Мао и, сравнивая его со Сталиным,
отметил:
- Единственная разница между Мао Цзэ-дуном и Сталиным в том и состоит,
что Мао не отсекает голову своим противникам, а Сталин отсекал. Вот. почему,
- сказал далее этот ревизионист, - мы Сталину не могли возражать. Однажды
вместе с Хрущевым мы подумали устроить покушение* на него, но бросили эту
затею, опасаясь того, что народ и партия не поймут нас.
Мы не высказались о поставленных Микояном вопросах, но, выслушав его до
конца, я отметил ему:
- Большие разногласия, возникшие между вами и Коммунистической партией
Китая, дело очень серьезное, и мы не понимаем, почему вы дали им
усугубиться. Здесь не время и не место их рассматривать. Мы полагаем,
что они должны быть решены вашими партиями.
- Так и будет, - сказал Микоян, и в заключение, на прощание, попросил
нас:
- Прошу вас об изложенных мною проблемах ни с кем не говорить, даже с
членами вашего Политбюро.
На этой встрече мы поняли, что разногласия и противоречия были очень
серьезными, и дошли до крайности. Зная и Хрущева и Микояна, мы полностью
отдавали себе отчет в том, что они, возводя обвинения на КП Китая, не
исходили из принципиальных позиций.
Разногласия, как это еще больше выяснилось позднее, имелись по ряду
принципиальных вопросов, в связи с которыми китайцы, казалось, занимали в то
время правильную позицию. Как в официальных речах китайских руководителей,
так и в их статьях, особенно в статье под заголовком "Да здравствует
ленинизм!", КП Китая правильно трактовала вопросы с теоретической точки
зрения и противопоставлялась хрущевцам. Как раз это и задевало последних,
поэтому они предупреждали наихудшее.
Сказанное нам Микояном мы обсудили только с товарищами из Политбюро,
так как речь шла о весьма деликатном вопросе и нужно было действовать
осторожно и осмотрительно. К тому же и советское руководство попросило нас
держать этот вопрос в тайне.
Итак, накануне бухарестского Совещания нам были известны
китайско-советские разногласия.
В это время - это, кажется, было в конце мая или в начале июня - Гого
Нуши, находившийся в Пекине для участия в работе сессии Генерального Совета
Всемирной Федерации профсоюзов, дал нам радиограмму, в которой сообщал о
противоречиях, разразившихся в Пекине между китайской и советской
делегациями. На этой сессии китайская делегация выступила против многих
положений предстоящего доклада, так как по существу они были не чем иным,
как ревизионистскими положениями Хрущева о "мирном сосуществовании", войне и
мире, взятии власти "мирным путем" и т.д.
Китайцы пригласили главы ряда делегаций (тех, кто был членом
руководства коммунистических и рабочих партий) на ужин, который они хотели
превратить в совещание, на котором еще раз изложить свое мнение об ошибочных
тезисах проекта доклада совещания. Вначале выступили Лю Шаоци и Дэн Сяопин,
а затем слово взял Чжоу Эньлай.
Гого Нуши высказался за то, чтобы вопросы эти не рассматривались на
указанном совещании, а разрешались партийным путем, так как делегации
приехали на сессию Генерального Совета Профсоюзов, а не для обсуждения этих
вопросов. Таково было и мнение многих других делегаций. Наконец, Чжоу Эньлай
отступил, заявив: "Хорошо, найдем другой случай".
Все это плюс сказанное нам Микояном в Москве в феврале месяце, а также
косвенные взаимные выпады в советской и китайской печати показывали, что
дела обострялись вовсе не в марксистско-ленинском духе. По всему видно было,
что совещание, которое было намечено провести в Бухаресте и на участие в
котором мы уже выразили свое согласие, могло зайти в тупик или же полностью
провалиться.
При таких обстоятельствах, несколько дней спустя после первого письма.
Центральный Комитет КПСС направил нам другое письмо, в котором говорилось,
что некоторые партии предлагали отложить совещание коммунистических и
рабочих партий, а в Бухаресте провести встречу представителей партий стран
социалистического лагеря лишь для установления даты и места созыва будущего
совещания всех партий. На этой встрече, - писали советские, - кроме
назначения даты и места, "можно произвести обмен мнениями, не принимая
никаких решений". Мы согласились с этим предложением и решили направить в
Бухарест партийную делегацию с товарищем Хюсни Капо во главе для участия и в
работе съезда Румынской рабочей партии, и во встрече для установления даты и
места будущего совещания.
Почему я не поехал в Бухарест? Лично я и остальные осведомленные
товарищи из Политбюро подозревали, что в Бухаресте будет обсуждаться вопрос
о разногласиях, возникших между Китаем и Советским Союзом. Мы не были
согласны с этим, во-первых, потому, что насчет этого мы слушали мнение
только одной из сторон, советской, и не были знакомы с контрдоводами
китайцев; во-вторых, разногласия касались кардинальных вопросов теории и
практики международного коммунистического движения, и мы не могли поехать на
столь ответственное совещание и высказаться без предварительного обсуждения
и определения нашей позиции на Пленуме Центрального Комитета. Это было
невозможно еще и потому, что таких вопросов нельзя было рассматривать в
Центральном Комитете наспех, на ходу. Их следовало глубоко обсудить,
тщательно рассмотреть, а на это нужно было время.
Вот почему наша партия направила в Бухарест товарища Хюсни Капо лишь
для обсуждения вопроса о сроке созыва предстоящего совещания, а также для
участия в свободном обмене мнениями, как об этом уже договорились наши
партии, по вопросам международного положения, сложившегося после провала
Парижской конференции (Начало работы этой конференции, в которой должны были
участвовать главы правительств Советского Союза, Франции, США и
Великобритании, было назначено на 16 мая 1960 года. Она была торпедирована
американской провокацией с шпионским самолетом "У-2". который вторгся в
советское воздушное пространство и был сбит советскими войсками 1 мая 1960
года.)
Как показали последующие факты, бухарестское Совещание превратилось в
заранее подготовленный хрущевцами заговор. Усилились попытки, то
замаскированные, то явные (ибо хрущевцам была известна принципиальность
нашей партии) вовлечь и нас в этот заговор.
Когда товарищ Гого Нуши возвращался из Пекина в Албанию, в Москве у
него просил встречи Брежнев, ставший к тому времени Председателем Президиума
Верховного Совета. Гого встретил Брежнева, который пространно говорил ему о
разногласиях с китайцами.
За четыре-пять дней до начала бухарестского Совещания, когда я и Хюсни
обсуждали вопрос о том, какую позицию занять ему на съезде румынской партии,
к нам поступила радиограмма от Мехмета Шеху, который несколько дней
находился в Москве на лечение. Своей радиограммой он сообщал о неожиданном
"визите", нанесенном ему Косыгиным.
Косыгин целые полтора часа говорил ему о противоречиях, имевшихся у них
с Коммунистической партией Китая. Мехмет Шеху выслушал его, а потом сказал:
- Все, что вы сообщили мне, очень тяжело. Удивительно, почему вы дали
этому до такой степени усугубиться.
Косыгин сказал:
- Мы ни одной уступки не сделаем, ни одной, - и добавил: - нам очень
понравилось мужественное, героическое поведение товарища Белишовы в Пекине
на переговорах с китайцами. Советник нашего посольства в Пекине сообщил нам 13. ПОСЛЕДНИЙ АКТ
Стальное единство нашей партии и нашего народа. Советские хотят
захватить Влерскую базу. Напряженное положение на базе. Адмирал Касатояов
уходит, поджав хвост. Враги мечтают об изменениях в нашем руководстве. IV
съезд АПТ. Поспелов и Андропов в Тиране. Заслуженная отповедь греческому и
чехословацкому делегатам-провокаторам. Провал миссии посланцев Хрущева в
Тиране. Зачем нас снова "приглашают" в Москву?! Публичные нападки Хрущева
против АПТ на XXII съезде КПСС Окончательный разрыв: в декабре 1961 г.
Хрущев порывает дипломатические отношения с Народной Республикой Албанией.
Вся партия и весь народ были поставлены в известность о происходивших
событиях и о положении, сложившемся особенно после московского Совещания. Мы
знали, что нападки, провокации и шантаж станут усиливаться и
интенсифицироваться как никогда раньше; мы были уверены, что Хрущев изольет
свой гнев на нас, на нашу партию и на наш народ, с тем чтобы поставить нас
на колени при помощи мощных средств. Партии и народу мы говорили, положа
руку на сердце, объяснили им все, что произошло, разъяснили им опасную
деятельность хрущевских ревизионистов. Как всегда, партия и народ проявили
свою высокую зрелость, свой блестящий революционный патриотизм, свою любовь
и верность Центральному Комитету партии, правильной линии, которой мы всегда
придерживались. Они глубоко осознали трудные ситуации, которые мы
переживали, поэтому до максимума напрягали свои нервы и свою энергию,
полностью мобилизовали свои силы, в результате еще больше закалилось наше
единство, и советские ревизионисты оказались перед каменной стеной. 1961
года явился годом суровых испытаний. Везде, на каждом секторе хладнокровно и
решительно отражались провокации, инсинуации и саботажнические действия
хрущевцев, которые провалились во всем. Москва, а вслед за ней все столицы
ее сателлитов начали оказывать на нас экономическое давление. Ревизионисты
сначала, в виде серьезного давления, приостановили все заключенные контракты
и соглашения, с тем, чтобы затем разорвать их подобно гитлеровцам. Они стали
отзывать специалистов, рассчитывая на то, что у нас все застрянет. Но они
грубо ошиблись.
Влерская база стала яблоком раздора. Не было никакого сомнения в том,
что база была наша. Мы никогда не могли согласиться с тем, чтобы хоть пядь
нашей земли была под пятой чужеземцев. По официальному, четко
сформулированному и подписанному обоими правительствами соглашению, в
котором не было места никакой двусмысленности, Влерская база принадлежала
Албании и одновременно должна была служить и защите социалистического
лагеря. Советский Союз, указывалось в соглашении, должен предоставить 12
подводных лодок и несколько вспомогательных судов. Мы должны были
подготовить кадры и подготовили их, должны были принять и уже приняли
корабли, а также и четыре подводные лодки. Наши экипажи были готовы принять
и восемь остальных подводных лодок.
Но уже возникли идеологические разногласия между обеими партиями, и
невозможно было, чтобы Хрущев не отражал их в таком невралгическом пункте,
как Влерская военно-морская база. Он и его люди намеревались извратить
достигнутое официальное соглашение, преследуя две цели: во-первых, оказывать
на нас давление, чтобы подчинить нас, и, во вторых, в случае неповиновения с
нашей стороны, они попытались бы завладеть базой, что-бы иметь ее в качестве
мощного исходного пункта для захвата всей Албании.
Специалисты, советники и другие советские военные на Влерской базе
усилили, особенно после бухарестского Совещания, трения, распри и инциденты
с нашими моряками. Советские прекратили все виды снабжения базы,
предусмотренные достигнутым соглашением; в одностороннем порядке были
приостановлены все начатые работы, усилились провокации и шантаж. Этой
яростной антиалбанской и антисоциалистической деятельностью руководили
работники советского посольства в Тиране, как и главный представитель
главного командования вооруженных сил Варшавского Договора, генерал Андреев.
Советские люди на базе, по приказу сверху, совершали бесчисленные скверные
хулиганские поступки и все же "страховки ради" пытались обвинить наших людей
в хулиганских поступках, которые они сами совершали. Бесстыдство и цинизм
дошли до того, что "главный представитель" Андреев направил Председателю
Совета Министров Народной Республики Албании ноту, в которой он жаловался,
что албанцы "совершают непристойные поступки на базе". Но что это за
"поступки"? "Такой-то албанский матрос бросил на борт советского корабля
окурок", "мальчишки Дуката говорят советским детям: "убирайтесь домой",
"албанский официант одного клуба сказал нашему офицеру: "хозяин здесь я, а
не ты" и т.д. Генерал Андреев жаловался Председателю Совета Министров
албанского государства даже на то, что какой-то неизвестный мальчишка тайком
нагадил у здания советских военных!
С возмущением и по праву один наш офицер дал Андрееву заслуженный
отпор:
- Зачем, товарищ генерал, - сказал он ему, - не поднимаете ключевые
проблемы, а занимаетесь такими мелочами, которые не относятся к компетенциям
даже командиров кораблей, а входят в круг обязанностей мичманов и
руководителей организаций Демократического фронта городских кварталов?!
Мы бдительно и в то же время хладнокровно следили за развитием ситуации
и постоянно наказывали нашим товарищам проявлять осмотрительность, терпение,
но ни в коем случае не подчиняться и не поддаваться на провокации агентов
Хрущева.
- Во избежание беспорядков и инцидентов в будущем, - предложили
советские, - Влерскую базу полностью отдать советской стороне!
Ни за что на свете мы не согласились бы с таким решением, ибо это
означало бы обречь себя на рабство. Мы решительно выступили против них,
напомнив им соглашение, по которому база была наша и только наша.
Чтобы облечь свое предложение в краску совместного решения, они
использовали совещание Варшавского Договора, состоявшееся в марте 1961 года,
где Гречко настоятельно потребовал, чтобы Влерская база полностью перешла
...Закладка в соц.сетях
