Жанр: Политика
Хрущевцы
... им югославы, - но посмотрите на статьи Энвера Ходжа,
которые вы помещаете ив "Правде"! Когда говорит против ревизионизма, Энвер
Ходжа имеет в виду нас и называет нас по имени. Но и тогда, когда нас не
называют по имени, все нас имеют в виду, поэтому мы не примем участия в
совещании и не подпишем декларацию партий социалистических стран.
И они не подписали эту декларацию.
Мао Цзэдун выразил свое глубокое сожаление:
- Они, - сказал он, - не подпишут декларацию 12 партий. Как правило,
должно быть 13 стран, но югославские товарищи отказались. Нам нечего
заставлять их. Они не подпишут ее. Я говорю, что они через 10 лет подпишут
декларацию ( Мао ошибся только в сроке. Не через 10 лет, а через 20 лет в
Пекине с югославами действительно была подписана "декларация". Маоисты
подписали свое преклонение перед Тито. (Примечание автора.)
В совместно выработанной и принятой совещанием декларации обобщался
опыт международного коммунистического движения, отстаивались общие
закономерности социалистической революции и социалистического строительства,
определялся ряд совместных задач коммунистических и рабочих партий, а также
нормы взаимоотношений между ними.
Таким образом, принятие декларации явилось победой революционных,
марксистско-ленинских сил. Она представляла, вообще, правильную программу
совместной борьбы, предстоящих битв с империализмом и ревизионизмом.
Тем не менее, современные ревизионисты, хотя на время сдержались и
подобрали ноги, они не прекращали, да и не намеревались прекратить, свое
темное дело. Хрущев использовал московское Совещание 1957 года как средство
подготовки почвы для осуществления дальнейшего коварного
антикоммунистического плана.
Он чего только не делал, чтобы именем Ленина скрыть свое предательство,
поэтому разражался псевдоленинской фразеологией, мобилизовал всех
псевдофилософов-либералов, выжидавших момент, чтобы приспособить для
ревизионистских линий (которые они вытаскивали из старого
социал-демократического арсенала) "ленинские" маски, подходящие для
современной обстановки экономического развития, для "нашей эпохи
превосходства социализма" и "достижения, особенно Советским Союзом, стадии
строительства коммунизма".
Хрущевизм извратил марксизм-ленинизм, объявил его уже преодоленным,
поэтому в последующем он объявил преодоленной и фазу диктатуры пролетариата,
провозгласив подмену ее "общенародным государством". В то же время Хрущев,
будучи последовательным на своем пути предательства, и партию пролетариата
должен был подменить "общенародной партией". Следовательно, согласно
Хрущеву, Советский Союз переходил "в высшую стадию коммунизма", между тем
как в действительности в этой стране еще отставали промышленность и сельское
хозяйство, а рынки пустели. Только в заявлениях хрущевцев "Советский Союз
переходил в стадию коммунизма", ибо действительность говорила об обратном.
Эта страна нуждалась прежде всего и особенно в сильной марксистско-ленинской
партии, которая принялась бы за дело воспитания разлагавшегося советского
человека и советского общества.
Об этом либеральном блефе Хрущев и его теоретики трезвонили
день-деньской. В этом направлении в печати, радио и всей советской
пропаганде стали трубить на всех перекрестках; на улицах, на фасадах зданий
и промышленных объектов виднелись даже плакаты, на которых крупными буквами
было выведено:
"Догнать и перегнать США"*. Предатель вопил с трибун собрании, заявляя:
мы перегнали Америку на том и на сем секторе, перегоним ее в сельском
хозяйстве (причем намечал и сроки), мы закопаем капитализм и т.д.
Ревизионистские теории развивались, обрабатывались, распространялись во всех
капиталистических странах руководителями-предателями псевдомарксистских
партий и всякого рода философами-лжемарксистами, троцкистами, вроде Сервена,
Гароди, Кривина, Фишера и др., которые притаивались в коммунистических
партиях и словно грибы после дождя, выступили как хрущевские ревизионисты.
Настоящие коммунисты были застигнуты врасплох. В этом отрицательно
сказался больной, антимарксистский сентиментализм - они не решались поднять
голос против своих разлагавшихся партий, против старых руководителей,
вступавших на путь измены, не решались поднять голос против горячо любимого
ими Советского Союза, так как не осознавали катастрофы, угрожавшей родине
Ленина и Сталина.
Капиталистическая буржуазия всеми экономическими и пропагандистскими
силами и средствами способствовала дальнейшему углублению этого смятения.
Таким образом, коварный план Хрущева подробно развивался кознями,
давлением, демагогией, шантажом, ложными обвинениями, нарушением договоров,
соглашений и. контрактов, существовавших между Советским Союзом и Китаем, а
также между Советским Союзом и Албанией, покуда хрущевцы не дошли до
хваленого бухарестского Совещания.
11. "КАЛАЧ" И "КНУТ"
Наша Партийно-правительственная делегация выезжает в Советский Союз.
Происки Хрущева: На стол ставят "калач" - советское правительство
освобождает нас ояг выплаты кредитов. Ленинград: Поспелов и Козлов цензуруют
наши выступления. "Нам не следует упоминать югославов". Наши официальные
переговоры с Хрущевым и другими. Хрущев нервничает: "Вы хотите вернуть нас
на путь Сталина", "Тито и Ранкович лучше Карделя и Поповича, Темпо - осел
... неустойчивый". Встреча на ходу с югославским послом в Москве,
Мичуновичем Поездка Хрущева в Албанию, май 19S9 г. Хрущев и Малиновский
требуют от нас военных баз:
"Все Средиземноморье от Босфора до Гибралтара будет в наших руках".
Советник по истреблению собак. Советское посольство в Тиране - резиденция
КГБ.
Наша партия и ее Центральный Комитет видели трагический путь, по
которому хрущевцы вели Советский Союз и другие социалистические страны, они
замечали, какой оборот принимали события, так что стояли перед большой
дилеммой. Нужно было обдуманно предпринимать шаги: не торопиться, но и не
дремать. Мы очень были заинтересованы в упрочении внутреннего положения, в
подъеме и дальнейшем развитии экономики, как и в укреплении армии в
предвидении трудных моментов. В первую очередь и прежде всего нам надо было
держать партию на рельсах марксизма-ленинизма, оградить ее от проникновения
ревизионизма, а борьбу эту надо было вести, упорно отстаивая ленинские
нормы, защищая единство в руководстве и в партии в целом. Это и составляло
главное условие ограждения от титизма и хрущевизма. Хрущевцы хранили маски и
не могли открыто атаковать нас в этом направлении. Мы по праву защищали
Советский Союз, когда все обрушивались на него с выпадами. Это, как я писал
и выше, составляло другой важный принципиальный вопрос и, к тому же, нашу
тактику в отношении хрущевцев, которые не находили брешей в наших позициях.
Они не могли или же не хотели обострить противоречия с нами. Возможно,
они, недооценивая силу нашей партии и жизнеспособность албанского народа,
поскольку мы малая страна, надеялись удушить нас, или же рассчитывали на то,
что им удастся взять крепость изнутри, подготавливая для этого свою агентуру
(время показало, что они действовали в этом направлении, используя Панайота
Пляку, Бе-кира Балуку, Петрита Думе, Хито Чако и других раскрытых
впоследствии заговорщиков - их сообщников) (Как было доказано впоследствии,
во главе этих заговорщиков стоял полиагент Мехмет Шеху, который, работая за
кулисами, согласно приказам своих патронов - американского ЦРУ и
югославского УДБ, привел их в действие с тем, чтобы изменить положение в
Албании в пользу контрреволюции. (См.: Энвер Ходжа, "Титовцы" (Исторические
записки). Издательство "8 Нентори", Тирана, 1983, изд. на рус. яз., стр.
628-634.[1)]. Однако, невзирая на их попытки "ладить" с нами, не
разжечь страсти, как они, так и мы видели, что пропасть углублялась.
Югославский вопрос, как и раньше, составлял одну из главных причин
нашего размежевания с хрущевцами, которые чего только не делали, чтобы мы
помирились с югославскими ревизионистами. Хрущев хотел нашего примирения с
ними потому, что он старался посредством этого примирения свернуть нас с
марксистско-ленинского пути, которому мы решительно следовали, заставить нас
отказаться от любой правильной и принципиальной позиции во внутреннем и
международном планах, словом, повиноваться хрущевскому курсу. Мы это уже
давно раскусили и не пошли ни на какие уступки ни перед демагогией, ни перед
шантажом и угрозами Хрущева. Кроме упомянутых мною выше случаев, типичным
доказательством этого является и наша встреча с советским руководством в
Москве в апреле 1957 года. Это было после венгерских и польских событий и
после февральского Пленума 1957 года Центрального Комитета нашей
партии[1].
На этом Пленуме мы еще раз подвергли глубокому анализу происшедшие в
Венгрии и Польше горькие события. Мы открыто высказали свое мнение об
обострившейся к тому времени международной обстановке, говорили об истинных
причинах потрясений, имевших место в лагере социализма, резко осудили
происки империализма с американским империализмом во главе, изобличили
современный ревизионизм, подчеркнули основные положения марксизма-ленинизма
и высказались за их защиту. В целом, доклад, сделанный мною на этом Пленуме
от имени Политбюро, противопоставлялся многим тезисам XX съезда, не называя
его по имени. Сразу же после окончания Пленума мы обнародовали этот доклад,
поместили его в газете "Зери и популлыт" и передали по радио. Наверное, это
привело хрущевцев в ярость. Они не могли открыто выступить против наших
положений и нашей принципиальной позиции, так как норовили соблюдать
видимость. Зато про себя они неистовствовали. Им нужно было "договориться" с
нами, взнуздать нас. Они, в рамках "укрепления дружбы", пригласили в Москву
делегацию на высшем уровне.
В апреле 1957 года мы выехали в Советский Союз. Выехали я, Мехмет Шеху,
Гого Нуши, Рита Марко, Рамиз Алия, Спиро Колека, Джафер Спахиу, Бехар Штюла
и другие. Ну и странно: как только судно, на борту которого мы находились,
вошло в территориальные воды Советского Союза, нагрянула группа советских
боевых кораблей, которая обступила нас, приветствовала нас флажками и
эскортировала вплоть до Одессы. Встретить нас в порт вышли заместитель
премьера Украины, заместитель министра иностранных дел Советского Союза
Патоличев, партийные и государственные руководители Одессы, как и сотни
людей с флажками и цветами. В Одессе мы пробыли один день, осмотрели город,
посмотрели балет, а вечером поездом отправились в Москву. На вокзале в Киеве
нас встретили Кириченко, Кальченко (премьер-министр Украины) и другие; между
нами состоялась сердечная беседа, потом они пожелали нам доброго пути и мы
поехали дальше. Еще более теплая атмосфера царила на Киевском вокзале в
Москве. Неся в руках цветы и флажки, тысячи и тысячи москвичей вышли
приветствовать албанскую делегацию на высшем уровне и выразить свою любовь и
свое искреннее уважение к нашему народу, нашей партии и нашей стране. Эту
особую любовь и уважение советского народа к нам, выпестованные еще при
Сталине, я ощущал всякий раз, когда мне представлялся случай вступать в
контакты с простыми людьми из советского народа на промышленных предприятиях
и в колхозах, в культурных, художественных и научных учреждениях. В лице
нашей партии и нашего народа рядовые советские люди видели своих настоящих и
искренних друзей, видели партию и народ, которые всем сердцем любили и всеми
силами защищали Советский Союз, любили и свято чтили Ленина и Сталина.
- Товарищ Энвер, - обратился ко мне Патоличев, - на этом вокзале мы
встречали и других высокопоставленных представителей стран народной
демократии, но такого приема, какой советский народ оказывает вам, мне не
доводилось видеть.
Встретить нас на перрон вышли Хрущев, Булганин, члены Президиума
Центрального Комитета партии, члены правительства СССР и другие. Мы
обменялись рукопожатиями и обнялись с ними, и, хотя радость, которую они
выражали, ни в коем случае нельзя было сравнивать с радостью обступившего
нас и продолжавшего устраивать нам овации народа, все-таки мы заметили, что
на этот раз и прием советских руководителей был на несколько ступеней выше,
чем в прошлом. И слова и свидетельства почтения, как на вокзале, так и на
приемах по случаю нашего приезда, потоком лились.
- Мы гордимся дружбой с вами; ваша партия - партия молодая, но она
проявляла большую зрелость; вы играете огромную роль .... - наперебой
спешили заявлять нам Хрущев, Булганин, Поспелов и другие.
Вскоре мы увидели, что это был "калач". Кнут они показали нам несколько
позднее.
- Мы должны помогать вам более организованно. Кое-что мы вам давали, но
не в должной мере обдуманно, - старался задобрить нас на первом приеме
Хрущев, который и в данном случае не забыл повторить сильное "желание" о
том, чтобы Албания "стала образцом для стран Азии и Африки, для Греции и
Италии".
Неоднократно подчеркнув: "мы еще больше", "еще лучше будем помогать
вам", Хрущев нашел уместным тут же проверить эффект своих обещаний.
- Мы громко смеялись в Президиуме, - сказал он, - прочитав речь Тито в
Пуле. В ней он поносил товарища Энвера, но Тито просто слепец.
- Мы незамедлительно дали ему заслуженный ответ, - сказал я.
- Конечно, конечно, - заметил Хрущев и улыбка сошла с его лица, - но мы
должны сдерживать свой законный гнев и проявлять в их отношении великодушие
ради народов Югославии, ради единства лагеря.
- Мы, - продолжал он, - будем идти в народ и выступать перед ним. Нам
следует быть разумными, не упоминать югославов по имени, а говорить о
ревизионизме вообще, как явлении .. .
Это был прием по случаю нашего приезда, и я не стал возражать ему. Но
впоследствии югославский вопрос преследовал нас всюду.
Спустя два дня мы выехали в Ленинград. Там нас встретил Козлов, который
отозвался о нас в самых горячих словах.
- Я без ума от Албании, - сказал он. - Я стал большим патриотом вашей
страны! (Два-три года спустя во время незабываемых бухарестских и московских
событий тот же Козлов показал себя столь большим "патриотом" нашей страны,
что, помимо всего другого, угрожал нам лишением свободы и независимости
Родины, заявив: "Достаточно одной атомной бомбы, сброшенной американцами,
чтобы стереть с лица земли Албанию и ее население".
Мы посетили в частности машиностроительный завод им. Ленина, крупный
завод исторической важности. Там, в трудных условиях царизма, Ленин создал
первые коммунистические группы и часто выступал перед рабочими.
- Ни одна иностранная делегация не побывала на этом заводе, - заметил
Поспелов, сопровождавший нас в этой поездке.
Рабочие не были подготовлены к встрече с нами, так как наш визит не
входил в план, но они оказали нам действительно очень теплый прием. Один
рабочий, участвовавший в работе по изготовлению турбины для нашей
гидростанции на реке Мат, вручил нам несколько инструментов для передачи их
на память албанскому рабочему. Заводские рабочие, с которыми мы беседовали,
сказали нам, что знали Албанию и питали особую любовь к албанскому народу;
они назвали наш народ героическим народом.
На заводе сразу же был устроен митинг с участием около 4000-5000
человек, и меня попросили выступить на нем. Взяв слово, я выразил им
глубокую любовь и признательность, которые албанский народ и Албанская
партия Труда питают к ним и ко всему советскому народу. Настала очередь
рассказать им о борьбе нашего народа и нашей партии против врагов -
империалистов и ревизионистов. Враги эти были конкретными, имели свои имена,
они развертывали против нас конкретную деятельность. Следовало открыто
говорить рабочим об этом, хотя Хрущеву это не понравилось бы. Он еще на
первой встрече "ориентировал" нас относительно югославского вопроса. Однако
как мне, так и моим товарищам сердце подсказывало говорить, поэтому в моей
речи я сказал рабочим, что югославские руководители являются
антимарксистами, шовинистами, что они занимались враждебной деятельностью и
т.д.
Рабочие внимательно слушали меня и восторженно скандировали. Но по
окончании митинга Поспелов сказал мне:
- Неплохо было бы подправить часть, где речь идет о Югославии, она
показалась мне резкой.
- В ней ничего лишнего нет, - ответил я.
-Завтра ваша речь будет опубликована в печати, - заметил Поспелов. --
Югославы очень рассердятся на нас.
- Это мое выступление. С вами все в порядке, - сказал я ему.
- Поймите же нас, товарищ Энвер, - продолжал Поспелов. - Ведь Тито
утверждает, что это мы подбиваем вас говорить так открыто против них. Нужно
будет смягчить эту часть.
Весь этот диалог шел в одной из комнат ленинградского оперного театра
им. Кирова. Время начала спектакля прошло, люди ждали нашего входа в зал.
- Поговорим об этом потом, когда кончится спектакль, - сказал я. -
Время истекает.
- Отложим начало спектакля, -настоял он, - вот я скажу об этом
товарищам.
Мы немножко поспорили и, наконец, пришли к "компромиссу": слово
"враждебная" заменить словом "антимарксистская".
- Ревизионисты были на седьмом небе от радости. Но, позадумавшись,
Козлов захотел другой "уступки":
- Антимарксистская, - заметил он, - это как-то плохо звучит, а что если
подправить, сделать "немарксистская"?
- Так и сделайте! - сказал я с иронией, - пусть будет по-вашему.
- Перейдем в фойе, - сказал тогда Козлов, и мы раза два прошлись по
нему, чтобы Козлов здоровался с присутствующими то направо, то налево. Тем
временем другие ушли внести "поправки", а вместе с ними пошел и Рамиз. Но,
вернувшись, Рамиз сообщил мне, что они сняли все сказанное мною о югославах.
Я поручил ему передать им, что мы настаивали на своем мнении, но люди
Хрущева ответили:
- Теперь уже не возможны никакие поправки, ибо для этого мы должны
вновь сообщить товарищам в центре!
В одном из антрактов я выразил наше недовольство Поспелову.
- Правда, они такие, как вы о них говорите, - сказал он, - но не будем
торопиться, ведь настанет время ...
Итак, в газете "Правда" сказанное мною о Югославии на митинге вышло не
так.
Хотя наше отношение к югославским ревизионистам было хорошо известно
советским руководителям, мы уже решили еще раз подробно изложить в Москве
этот вопрос, открыто сказать Хрущеву и его товарищам, почему мы не были
согласны с ними. Встретились мы 15 апреля. С нашей стороны в переговорах
участвовали я, Мехмет Шеху, Гого Нуши, Рамиз Алия, Спиро Колека и Рита
Марко; с советской стороны - Хрущев, Булганин, Суслов, Пономарев, а также
Андропов. Последний после венгерских событий был уже не послом, а
высокопоставленным работником аппарата Центрального Комитета партии, не то
заведующим, не то заместителем заведующего отделом сношений с партиями
социалистических стран.
Я с самого начала сказал Хрущеву и его товарищам, что буду говорить в
основном о югославском вопросе.
- Мы, - подчеркнул я в частности, - многократно рассматривали этот
вопрос в нашей партии и всячески старались быть как можно более
осмотрительными, хладнокровными и осторожными в своих мыслях и действиях по
отношению к югославскому руководству.
В свою очередь, югославские руководители дудели в одну дудку. Я не
намерен говорить здесь о всей горькой истории наших 14-летних отношений с
ними, так как вам она известна, но хотел бы отметить, что югославское
руководство и по сей день продолжает враждебную нам агентурную деятельность,
постоянно совершает провокации.
- Мы, - сказал я далее, - полагаем, что такое неизменное поведение
югославского руководства и особенно сотрудников его миссии в Тиране
направлено на полный разрыв отношений с нами, чтобы поставить нас в неловкое
положение перед нашими друзьями, утверждая, что "вот со всеми другими
партиями нам удалось установить добрые отношения, а с албанцами договориться
невозможно".
Далее в своем выступлении я привел им новые факты в связи с рядом
вылазок югославского министра-резидента и секретаря югославской миссии в
Тиране, рассказал, им об агентурной работе, которую они проводят в целях
организации антипартийных элементов и их активизации против нашей партии и
нашего народа, говорил им об усилиях, прилагаемых нами к тому, чтобы они
прекратили свою антиалбанскую деятельность.
- Подобные действия, - сказал я Хрущеву, - не могут быть предприняты по
их личной инициативе, а совершаются по указаниям верховного югославского
руководства. К такому заключению пришли мы, судя по их действиям.
Далее я поднял в своем выступлении вопрос о вредной деятельности,
которую югославские руководители продолжали вести в Косове.
- Это щекотливый и важный для нас вопрос, - отметил я, - так как они не
только организовывают через Косову широкую деятельность против нашей страны,
но и стараются ликвидировать албанское население Косо-вы, в массовом порядке
выселяя его в Турцию и другие страны[ ](После второй мировой
войны титовцы вынудили эмигрировать в Турцию более 400 тысяч албанцев. (См.:
Энвер Ходжа "Титовцы" (Исторические записки,) Издательство "8 Нентори",
Тирана, 1983, изд. на рус. яз., стр. 3-20, 75-123, 286-292)..
Подробно рассказав о попытках сотрудников югославской миссии в Тиране
сколотить внутренних врагов нашей партии и нашего народа, о заговоре,
который они хотели организовать на Тиранской партийной конференции в апреле
1956 года, о дальнейшей враждебной деятельности, которую они развертывали с
помощью Тука Яковы, Дали Ндреу, Лири Гега и других, я подчеркнул;
- Все эти и другие факты, которых у нас очень много, убеждают нас в
том, что до сих пор югославское руководство не отказывалось от своего
стремления свергнуть народную власть в Албании. Югославские ревизионисты
составляют опасность не только для нашей страны, но и для всех других
социалистических стран, ибо, как они и сами заявляли и как показывает и их
деятельность против нас, они не мирятся с нашей социалистической системой,
они против диктатуры пролетариата, окончательно отреклись от
марксизма-ленинизма.
- Мы, - отметил я далее, - желали и желаем поддерживать с Югославией
хорошие отношения, но, откровенно говоря, югславским руководителям мы не
доверяем, так как они выступают против общественной системы наших стран, они
против основ марксизма-ленинизма. Во всей своей пропаганде они ни одного
слова не говорят против империализма, наоборот, присоединяют свой голос к
голосу западных держав против нас. За 14 лет мы не видели со стороны
югославского руководства ни малейшего поворота, чтобы можно было заключить,
что оно осознало кое-что из своих грубых ошибок и отклонений, которые в свое
время были осуждены. Поэтому такому руководству мы доверять не можем.
Но какую позицию будем занимать мы по отношению к ним? - сказал я
далее. - Мы будем хранить хладнокровие, будем проявлять терпение и
бдительность. Однако всякому терпению приходит конец. Мы не будем
предпринимать ни одного шага, могущего ущемить интересы социализма и
марксизма-ленинизма, не будем вести с ними вооруженную борьбу и не будем
вмешиваться во внутренние дела Югославии. Мы никогда не стояли и не будем
стоять за подобные действия, однако защиту своей правильной идеологической и
политической линии и беспрестанное разоблачение оппортунизма и ревизионизма
мы считали и считаем своим постоянным долгом.
- У меня все, - сказал я в заключение. - Что же касается нашего
политического положения, то оно очень хорошее. Народ выступает тесно
сплоченными вокруг партии рядами и решительно проводит ее линию. Больше у
нас ничего нет.
Слово взял Хрущев, который, то краснея, то бледнея, хотя и силился
хранить "хладнокровие", до сих пор молча слушал мое изложение. Видимо, он
хотел показать нам, "как можно молчать", даже в случае, если ты не согласен
с собеседником.
- Хотел бы выразить наше мнение, - начал он. - Мы вполне согласны с
вами и поддерживаем вас.
Но вслед за этой фразой Хрущев показал, как это они "поддерживали" нас:
- Мы полагали, что настоящая партийная встреча кончится быстрее и не
думали, что вопросы будут изложены вами таким образом.
- Вы, - сказал он далее, - как-то раздраженно смотрите на отношения с
Югославией. Говоря об отношениях с Югославией, вы изображаете их
бесперспективными. Судя по вашему изложению, можно подумать, что югославское
руководство совершило измену, что оно совсем сбилось с колеи, что с ним
ничего не добьешься, так что надо порвать с ним. Изменить-то, по-моему, оно
не изменило, но что оно сильно отклонилось от марксизма-ленинизма, это
пожалуй верно. По-вашему, мы должны вернуться к деяниям Сталина,
натворившего того, что нам известно. Судя по тому, как вы изложили дела,
получается, что Югославия настроена в первую очередь против Советского
Союза, но и против вас и других. Слушая вас, я замечаю, что вы кипите злобой
против них! Итальянцы, греки и турки не лучше югославов. Хотел бы спросить
вас: с которыми из них у вас лучшие отношения?
- С греками и турками мы не поддерживаем отношений, - ответил я.
...Закладка в соц.сетях
