Жанр: Политика
Президентский марафон
...тановился на углу и стал соображать, куда бежать
дальше: вниз по течению, к центру города, или вверх? Где спасение?
Бэйб решил бежать вверх по течению, в жилые кварталы, там находился въезд на
Уэст-сайд-хайвэй, а это крутой подъем, холм, Бэйб хорошо брал подъемы, и если
только Джанеуэй не догонит его до подъема, то Бэйб сможет оторваться. В колледже
Бэйб очень хорошо бегал кроссы, особенно с подъемами. На ровном месте особых
результатов не было, скорость Бэйба была невелика, но многие обычно ударяются в
панику, только завидев подъем.
Но не Бэйб.
Джанеуэй уже сильно сократил разрыв. Бэйб оглянулся: Карл успел обогнать
Эрхарда, но Джанеуэй обогнал их обоих, так они втроем и бежали, триединая угроза.
Джанеуэй уже наступал ему на пятки. Он бежал быстрее Бэйба, но сможет ли
Джанеуэй продержаться на большой дистанции? Вытерпит ли, когда его легкие
начнут гореть огнем? Не похож он на марафонца, похож на спринтера, который
обставит тебя на какое-то время, но если ты его протянешь за собой, пока не появится
боль, ты "сделал" его.
До начала подъема оставалось около квартала. Джанеуэй был позади примерно в
половине этого расстояния, и тут Бэйб увидел, как на него смотрит великий Нурми и
укоризненно качает головой. Но это было несправедливо, нельзя судить о Бэйбе по его
сегодняшним результатам. Когда он в форме, он побежит с кем угодно... И Бикила
бежал босиком рядом с Нурми, и он тоже качал головой и смеялся, а это уже совсем
было несправедливо. Кому, как не Бикиле, знать, что такое унижение, над ним ведь
самим смеялись в Токио, и он всем им показал. Ну ладно, черт, смейся, думал Бэйб,
смейся, я покажу тебе. И Бэйб увеличил скорость насколько мог, а потом еще чутьчуть...
Но не смог оторваться от Джанеуэя.
Где он там? Восемьдесят футов? Шестьдесят? До подъема еще далеко. Он
слишком быстр для меня, не смогу я с ним справиться... И тут Бикила поравнялся с
Бэйбом и подбодрил: "Конечно, сможешь". А Бэйб ответил: "Не надо было тебе
смеяться надо мной". Бикила, помолчав, сказал: "Никогда я бы не стал смеяться над
марафонцем, я смеялся над ними, они думают, что могут одолеть нас. Спринтом нас
не возьмешь".
Услышав это, Бэйб почувствовал себя сразу лучше, но не настолько, чтобы не дать
приблизиться Джанеуэю. И вот наступил переломный момент для сердца, обычно
Бэйб легко переносил его, но не теперь, не с такой болью. Бэйб изо всех сил старался
держать Джанеуэя на прежнем расстоянии от себя. Тут Нурми поравнялся с Бэйбом,
они с Бикилой бежали по обе стороны от него, и Нурми сказал: "Однажды в
Финляндии на забеге я сломал ногу, но не сдался, хотя чуть не умер от боли. Никто не
знает, что у тебя на сердце, только ты сам: сердце и голова - вот чем мы сражаемся
со Временем". И Бэйб ответил: "Я не могу думать, от воздуха адская боль, не знаю, что
делать". А Нурми сказал: "Ну-ка сбавь скорость, оставь ритм". Бэйб замедлил бег, а
потом Нурми подтолкнул его в бок: "Пошел!" И Бэйб рванул как мог, а Бикила сказал:
"Мозг не знает, что ты делаешь, у спринтеров нет мозгов; Бог дал им скорость, но
думать они не умеют; как только ты заставишь мозги думать - им крышка". Может
быть, это и было правдой: наконец-то шаги Джанеуэя стали отдаляться. И Бэйб сказал:
"Я победил его, победил". Но Нурми возразил: "Еще нет, он сейчас попробует сделать
спурт, он выложится весь, до конца". А Бикила добавил: "Если ты не дашь ему догнать
себя сейчас, то ему конец, но тут мы не можем помочь тебе, ты должен сделать это
сам". Бэйб спросил: "Но вы хотя бы будете рядом?" Бикила улыбнулся: "Конечно, ведь
мы, марафонцы, знаем, что такое боль". Нурми подсказал: "Он приближается!"
Джанеуэй приближался, и Бэйб сказал: "Простите, ради Бога, оставьте меня, я
больше не могу". И тут Бикила прокричал ему: "Он уже шатается. Держись, держись!"
Но Бэйб простонал: "Очень больно, у меня все горит внутри". Это рассердило Нурми:
"Конечно, у тебя все горит внутри, так и должно быть, а ты держись, ты пройди через
болевой барьер, я это делал, вот потому я - величайший бегун". Бэйб сказал:
"Я бы победил тебя, честное слово; если бы у меня был шанс пожить еще, я бы
непременно перегнал тебя..."
...И тут Джанеуэй настиг Бэйба.
Последним отчаянным рывком в самом начале подъема он бросился вперед и,
упав, задел ногу Бэйба. Однако этого хватило, чтобы Бэйб покатился по тротуару.
"Вставай, старик! - закричал Бикила. - Вставай, да побыстрее, он спринтер и на
большее не способен, ему конец, ты сделал его, ему тебя не поймать, если только ты
опять побежишь".
А Бэйб стоял на четвереньках.
Нурми говорил: "Я-то думал, что ты хорош на подъемах: ну что ж, вот перед тобой
подъем, беги, или тебе нравится стоять тут и слушать его дыхание?.."
...И правда, Джанеуэй тяжело дышал, шумно втягивая в легкие ночной воздух и
пытаясь встать на ноги.
Бэйб, качаясь, поднялся. Лодыжка горела огнем, лицо было все расцарапано об
асфальт, но Бэйб знал, что такое побежденный бегун, и сейчас перед его глазами был
побежденный, загнанный, с сорванным дыханием бегун. Подъем крут, Бэйб забегал на
холмы раза в два круче. За его спиной Джанеуэй закричал:
- Машину! Заводите машину!
Но к тому времени Бэйб уже пробежал половину крутого склона и наращивал
скорость - факт, который с удовлетворением отметили Нурми и Бикила. Это и Бэйба
окрылило, я - марафонец, радовался он, настоящий бегун, и со мной лучше не
связываться.
Господи, вдруг подумал Бэйб, да они же догонят меня на автомобиле. Они взлетят
по склону на скорости девяносто миль в час, и какого черта мне останется делать?
Бэйб бежал по правой обочине Уэст-сайд-хайвэя в сторону жилых кварталов,
пытаясь придумать, как ускользнуть от преследователей. На машине они достанут
меня. Сделай что-нибудь, сделай!
И в конце концов то, что сделал Бэйб, оказалось почти гениальным.
Не столь гениальным, как плоды размышлений Эйнштейна, сэра Исаака Ньютона,
Оруэлла, но все же, если учесть, в каких условиях мыслил Бэйб, он не уступил ни в
чем вышеназванным господам.
А сделал он вот что: просто пересек висящий над землей хайвэй, перешагнул через
футовый разделительный барьер и побежал в другую сторону - в деловую часть
города.
Он забежал на хайвэй на 57-й улице, а первый съезд к деловой части был на 56-й
улице, очень близко и удобно, удобнее и не придумаешь.
Через три минуты Джанеуэй и остальные въехали на хайвэй и направились в
сторону жилых кварталов. Бэйб следил за ними со съезда на 56-й, спрятавшись в
глубокой тени.
Бэйб прикинул, что первым съездом с хайвэя, где они смогут развернуться, будут
72-я или 79-я улицы.
Съезд был на 72-й улице, но к тому времени, когда они проезжали 66-ю улицу,
Джанеуэй понял, что сделал Бэйб. Ему не оставалось ничего, как ругаться до тех пор,
пока они не доехали до 7-й улицы. Там они свернули с хайвэя, ведущего из центра,
сделали несколько крутых поворотов и снова заехали на тот же хайвэй, но уже с
другой стороны, направляясь к центру. Они мчались по нему, пока не доехали до
съезда на 56-й улице, на которую, по их предположению, свернул Бэйб. Они свернули
туда же.
Но к тому времени Бэйб был уже вне опасности. Пот лил по нему ручьем, зуб
болел, лодыжка саднила, но он победил.
Он был достойным братом своего брата.
25
После седьмого гудка она взяла трубку.
- Да?
- Эльза...
- Кто это?
- Слушай...
- Том?..
- Да, выслушай меня, я очень спешу...
- С тобой все в порядке? Скажи мне хотя бы...
- Да, все в порядке, я понимаю, что еще нет и пяти и я разбудил тебя, но тебе
придется сделать кое-что для меня. Эльза, ты нужна мне, больше у меня никого нет.
- Да, конечно.
- Найди машину.
- Ты имеешь в виду автомобиль? Ехать куда-то?
- Эльза, да проснись ты, пожалуйста! Да, автомобиль, да ехать. Куда - пока не
знаю. Но мне надо выиграть немного времени, мне надо обдумать кое-что, мне туго, я
попал в беду и хочу побыть где-нибудь, где мне будет спокойно.
- Хорошо. А как я найду тебя?
Бэйб посмотрел в дальний конец комнаты. Появился Бизенталь в просторном
халате, он держал поднос с двумя дымящимися чашками кофе.
- Есть такая круглосуточная аптека "Кауфманз" на перекрестке Лексингтона и
Сорок девятой. Сейчас еще темно, так что держи дверцы машины на запоре, не
хватало еще, чтобы кто-нибудь на тебя напал. В шесть часов. В запасе час. Все ясно?
- "Кауфманз". Лекс и Сорок девятая. Шесть часов. Ты любишь меня?
- Что? - Бизенталь стоял рядом и смотрел на него.
- Когда я приходила к тебе в прошлый раз, ты сказал, что не любишь. Ну и как?
Если любишь, говори, я пойду искать машину.
- Я люблю, люблю тебя. Пока. - Бэйб повесил трубку. - Прошу прощения за
эти сантименты, - сказал он, подошел к Бизенталю и взял с подноса кофе.
Бизенталь сел на диван с чашкой кофе.
- Человек моего положения нечасто сталкивается с проявлением чужих
сантиментов, так что в небольших дозах я считаю их вполне приемлемыми, можешь
не смущаться.
- Папа?
Бэйб повернулся.
Очаровательная принцесса стояла в дверях, изящная, в халате, с большими
глазами, смугловатой кожей и длинными черными волосами.
- Все в порядке?
- Ты хочешь спросить, не грозит ли мне опасность? Не думаю, что Том
собирается напасть на меня. - Бизенталь встал, коротко представил их друг другу. -
Моя дочь Мелисса - Том Леви.
- Отец говорил о вас, - сказала Мелисса. - Извините. - Она ушла.
- Она умница, учится в Барнарде. Хочет стать археологом. В Брин Мор мечтала
поехать, но я не допустил этого: пусть займется чем-нибудь другим, а не копается в
костях.
Леви не слушал. Все менялось слишком быстро. Когда-то он разразился бы
цветистым приветствием такой девушке, а теперь и кивнуть не удосужился. Когда-то
он задохнулся бы от восторга: ну как же, Бизенталь говорил о нем в своей семье!
Теперь же он лишь потянулся к своей чашке и отпил кофе - горячая жидкость
заполнила отверстия в зубах, ударила по оголенным нервам, Бэйб вскрикнул,
дернулся, но все-таки поставил чашку на поднос, не пролив кофе. Закрыл зуб языком,
пытаясь унять боль.
- Извините, - наконец пробормотал он.
- Так ты не скажешь мне, чем я могу тебе помочь? У тебя ведь какие-то
неприятности...
- А я не говорил, что у меня неприятности, вообще ни про какие неприятности я
не говорил.
Бизенталь поставил чашку на столик и принялся расхаживать по комнате.
- Ну полноте, сэр, мы с вами не маленькие, все понимаем, поэтому я склонен
думать, что ты сделаешь мне такую милость и расскажешь о своей беде, коли уж
разбудил в пять утра. Сам подумай: меня будит жена, ее разбудил ночной сторож,
которого, надо полагать, ты стуком в дверь выдернул из сна. Что просят передать?
Какой-то паренек, одетый только в пижаму, не может заплатить за такси - не окажу
ли я содействие? Я интересуюсь, какое имя у этого лунатика, нахожу, что это мой
студент, а также сын очень близкого друга. И вот, поставленный перед таким фактом,
я иду вниз, плачу таксисту, мы поднимаемся ко мне, я интересуюсь, что же в конце
концов произошло, а ты отвечаешь: ничего, можно воспользоваться вашим
телефоном? Пожалуйста. Заметь, Леви, я всегда отдаю должное там, где следует, ты не
забыл сказать "пожалуйста".
- Извините, сэр, я сюда пришел с определенной целью, но рассказывать о своем
положении не входило в мои планы. Не входило в мои планы и брать деньги у вас, но
мне надо было расплатиться с парнем: он полусонный курсировал по Двадцать второй
авеню у доков, и если бы я не выбежал перед его машиной на дорогу, он ни за что бы
не остановился. Не знаю, верит ли он в привидения, но меня принял за одно из них и
все время повторял: "Да, сэр, да, сэр", выслушал ваш адрес и мигом привез сюда. По
некоторым причинам я смог приехать только к вам, но это просто здорово, как вы ко
мне отнеслись, большое вам спасибо.
- Что еще я могу сделать для тебя?
- Одолжите немного денег - долларов двадцать, если можно.
- Бумажник у меня еще при себе. - Бизенталь достал из кармана халата
бумажник и протянул Леви двадцатку. Тот кивнул благодарно.
- Теперь все? - спросил профессор.
- Нет. Мне бы не помешал какой-нибудь старый плащ: я чувствую себя просто
идиотом, шатаясь в этой пижаме.
- В шкафу фойе висит плащ, заберешь, когда будешь уходить. Теперь все?
- Да, сэр.
- Ну ладно, а теперь говори, зачем пришел сюда?
- Зачем я пришел сюда? - мягко повторил Леви и пожал плечами.
- Представь себе, что это твой устный экзамен, - сказал Бизенталь, -
представь, что нужно рассказать что-то из истории.
- Хорошо, сэр. - Леви встал, подошел к окну, взглянул на Риверсайд-парк. - У
вас отсюда великолепный вид.
- Особенно после восхода солнца, - ответил Бизенталь.
Леви рывком повернулся к нему.
- Я действительно способный, профессор, может, у вас не будет возможности
проверить это, и я знаю, что выгляжу сейчас идиотом, но верьте мне, у вас еще не
было такого ученика, как я, особенно в том, что касается книг... То, что я скажу,
покажется вам бессмысленным, но когда чувствуешь, что у тебя есть кое-какие мозги,
очень раздражает, если не можешь выстроить простую логическую цепь. До смерти
отца я был в семье дурачком. Мне было только десять, но я чувствовал: все мои
учителя знают, что мне очень далеко до Дока...
- Дока?
- Генри Дэвид - мой брат, первые три года в Йеле он учился лучше всех на
курсе, ни у кого не было в семестре столько отличных оценок, сколько у него. Док был
очень умный, он хотел стать важным, великим юристом-адвокатом, эдаким
защитником униженных, чтобы поражать тиранов. Доку было двадцать, когда умер
отец. В его выпускной год у него все пошло прахом: это ведь дерьмово, если твой отец
вдруг убивает себя. Как-то незаметно я стал защитником обиженных, а он -
денежным мешком. Мы по-разному реагировали на одно и то же событие - на
выстрел. А этот тип, который знал Дока, сказал мне сегодня: "Твой отец ведь был
виновен". Тогда я ему выдал все. Сполна, можете мне поверить. Но теперь понимаю,
что это так сказал Док: видимо, так считал и сам Док. Из-за этого он и пошел своей
дорогой, а я своей... Теперь мне надо, чтобы вы мне сказали: мой старик, он был
виновен?
Бизенталь закрыл глаза.
- Вина все еще живет. Знаешь, экологи говорят, что пластмасса разлагается
полностью только через тысячи лет. Так вот, я считаю это пустяком по сравнению с
виной. Она передается через поколения, как неистребимый ген. Но это не ответ на
твой вопрос. Ты хочешь знать, был ли твой отец, вышеупомянутый Г. В. Леви, коммикрасно-радикально-мерзко-большевиком-бомбометателем?
Он был совершенным
простаком, вот и все, умнее, чем позволено быть человеку; он казался нетерпимым и
был нетерпимым, он так и не научился терпеть дураков, он хотел всех взять под
крыло, и никто не понимал, что он просто таким образом прикрывает свою
беззащитность. Он возглавлял исторический факультет в университете, и его
приглашала в Вашингтон оппозиционная партия, и имя у него было забавное, и был он
евреем. Как там об этом сказал Ките: он вообще-то имел в виду Кортеса, когда тот в
первый раз увидел Тихий океан. Твой отец был невиновен в том, что ему вменяли, в
такой же степени, в какой Кортес - в существовании Тихого океана до того, как он
открыл его. Этого достаточно?
Бэйб кивнул и пошел в фойе искать плащ. Тот был маловат, но не настолько,
чтобы от Бэйба стали шарахаться прохожие.
Бизенталь поплелся за ним.
- Пожалуйста, позволь мне помочь тебе.
- Вы ведь уже помогли.
- Тогда позвони в полицию. Если не хочешь, давай я позвоню.
- Полиция?.. - Бэйб зажмурил глаза. - Зачем я буду звонить в полицию? Какая
польза мне от этого? - Он застегнул плащ. - Мне не надо правосудия, пошли они
все; правосудие - это уже пройденный этап, остается только кровь...
Около дома Бизенталя Бэйб поймал такси, доехал до угла Амстердам и 96-й
улицы. Скрываясь в глубокой тени, пошел к 95-й улице. Там было темно, до самого
Колумбуса, слишком много подростков в округе, и уличные фонари долго не жили.
Бэйб осторожно подбирался к своему дому. Как только он забывал прикрывать свой
зуб, ночной воздух ножом резал по нервам, и Бэйб чуть не вскрикивал. Но он терпел и
неслышно пробирался вперед. Непременно надо было попасть домой, хотя бы на
минуту, все зависело от этого, но слишком уж очевидна была монументальная
глупость этого поступка. Нью-Йорк - огромный город, здесь уйма мест, где можно
скрыться, а единственное место, на которое выйдет Джанеуэй, - это его квартира.
Так что, если Джанеуэй и поджидает его где-нибудь, так это в квартире, надеясь, что
Бэйб по глупости вернется туда, но бывают такие случаи, когда риск необходим,
насколько глупым бы он ни был. А-а, ч-ч-черт!..
Невдалеке от его дома у тротуара припаркован автомобиль. Пустой? А может, в
нем пьяный испанец, который так и не смог доехать до постели и вырубился прямо за
рулем?
Ради Бога, пусть пьяный испанец, думал Бэйб, осторожно приближаясь. Он
никогда бы не поверил, что умеет двигаться совершенно бесшумно, но трудно
наделать много шума, если идешь босиком. Он крался по 95-й улице.
Бэйб прижался к зданию, пытаясь разглядеть, есть ли кто-нибудь в машине. Да,
внутри кто-то сидел. И этот кто-то не вырубился - он сидел прямо. Кто-то крупный.
Такого же роста, как Карл.
А если это Карл, то он не один. Джанеуэй не позволит, чтобы дело такой важности
было поручено одному Карлу, значит, Эрхард тоже где-то здесь. Сквозь остро
вспыхнувшую боль Бэйб будто услышал раздраженный окрик Сцеля: "Сделайте хоть
раз что-то без меня!"
Так что и Джанеуэй, видимо, здесь, все трое притаились в разных местах в
темноте и ждут.
Бэйб крался вперед. Еще чуть-чуть. Еще чуть-чуть.
Он остановился, дальше идти уже не смел; выждал, пока глаза привыкнут к
освещению; в Нью-Йорке тысячи здоровяков, кабанов типа Карла, бродят, рычат друг
другу "привет", пробираясь сквозь толпы простых смертных каждое утро в подземке.
Так что это не Карл. Слишком мала вероятность.
Бэйб напряженно всматривался. Он замер и сосредоточил все внимание на
автомобиле.
В нем сидел Карл.
Ждал.
Не раздумывая, Бэйб двинулся к соседнему дому, бесшумно скользнул по
ступенькам в подъезд и начал звонить в дверь к Мелендесам, долго и терпеливо.
Сначала все было тихо, никто не отвечал, и Бэйб давил и давил на кнопку...
Наконец он услышал, как испанка визжит на него по интеркому.
- Послушайте, - прошептал Бэйб, - я не могу говорить громко, но если вы
миссис Мелендес, то извините меня, пожалуйста, за беспокойство...
Визг не прекращался.
- Мне нужен ваш мальчик, ваш сын. - Испанский Бэйб знал неважно, и никогда
еще он об этом так не сожалел. - Ребенок, молодой человек, ну как еще, какого же
черта еще сказать: отпрыск, дитя, пострел?
Интерком выключился.
Бэйб снова нажал на кнопку звонка. Он давил и отпускал кнопку звонка
Мелендесов без конца.
На этот раз дама разошлась не на шутку, голосила во всю мощь. Призывы
"Поймите меня, пожалуйста" и "Ради Бога, простите, но это очень важно" не могли
пробиться сквозь шумовую завесу. Пока интерком не выключился, Бэйб нажал на
кнопку звонка и не отпускал ее. Вдруг он услышал голос, перекрывающий визг
женщины. Крылечный атаман говорил в интерком:
- Жми-жми, щас пальцы пообрываю.
- Это я, - прошептал Бэйб, быстро убрав палец, - я, ну помнишь...
- Звякни еще раз, оторву к черту!..
- Мелендес, - сказал Бэйб громче, чем намеревался, - ты что, не узнал меня,
послушай ради Бога, это я, Гусь.
- Гусь, это ты?!
- Ну да.
- Что надо?
- Поговорить.
- Валяй.
- Наедине, - сказал Бэйб.
Мелендес открыл дверь, и они встретились на площадке первого этажа, у квартиры
Мелендесов.
- Что скажешь?
Бэйб сделал глубокий вдох.
- Я хочу, чтобы ты ограбил мою квартиру.
Мелендес с усмешкой взглянул на него.
- Надо прямо сейчас. Если не можешь сейчас, то не надо вообще. Чем больше
наберешь своих, тем лучше. Если у кого-то из вас есть оружие, прихватите с собой.
- Ты шутишь. У кого нет оружия? А зачем?
- Это вообще-то трудновато объяснить, не вдаваясь в подробности, но меня
преследует группа людей, и если я пойду домой сам, то они возьмут меня, а с вами, я
думаю, они не станут связываться.
Мелендес не удержался от улыбки.
- Шикарный у тебя плащец, Гусь. Не великоват? Э-э, да это никак пижама. - Он
захохотал.
- Говори "да" или "нет", дерьмо свое попридержи.
Смех оборвался.
- А мне-то какая выгода?
- У меня есть радио, и черно-белый телевизор, и тонна книг, которые у тебя
охотно купят в лавке букиниста за углом или около университета, там берут по
неплохой цене, и, конечно, одежда, какая понравится. И вообще мне плевать - уноси
все, что унесешь, а если тебя поймают легавые, я им скажу, что сам разрешил тебе
забрать все, так что и это не проблема.
- Огромное облегчение, - сказал Мелендес, - я просто рад, что с легавыми не
будет проблем. А что нужно тебе?
- Ну, во-первых, мои кроссовки "Адидас", они валяются на полу...
Мелендес снова засмеялся.
Бэйб сказал, что еще нужно для него вынести из квартиры.
Мелендес долго молчал.
- Дверь, видимо, будет заперта, - сказал Бэйб, - я пытался найти отмычку...
- Двери - не проблема, - заверил Мелендес. - В чем подвох?
- В том, что это опасно.
- Это не подвох, - сказал Мелендес, - это прикол.
Карл улыбался редко. Окружающие думали, это оттого, что у него нет чувства
юмора. Они ошибались, просто многие вещи не казались ему смешными. Чаще всего
он ощущал беспокойство. Выглядел Карл внушительно, у него были огромные
мускулистые руки, но только действия, поступки помогали ему сохранить
относительно приличное состояние духа. Ему нравились небольшие задания, точнее,
их нагромождения.
Это было приятно.
Сидеть и ждать - неприятно.
Карл сидел в машине, положив руки на рулевое колесо, сидел неподвижно, только
взгляд переводил из зеркала заднего вида на лобовое стекло. Таково распоряжение
Джанеуэя, и Карл намерен выполнить его, потому что связываться с Джанеуэем
опасно: если Карл совершит ошибку, Джанеуэй донесет.
Улица скрывалась в кромешной тьме: бесполезно было что-либо разглядывать.
Когда полдюжины негритосов неожиданно появились сзади, Карл удивился -
насколько он вообще мог удивляться.
Нет. Не негритосы, понял он, испашки. Полдюжины или больше, наверное, семеро,
одетые странно, совсем почти не одетые, все как один без носков, двигались группой
за вожаком.
Хорошо бы, они шли ко мне, подумал Карл. Может, увидят человека, сидящего в
машине, и попытаются ограбить. Карл взглянул на двери, убедился, что ни одна из них
не заперта. У него был с собой только нож, но он сомневался, что нож ему
понадобится для испашек. Схватить первого за руку, шарахнуть им по остальным и
продолжать в том же духе, пока хруст ломающихся костей не обратит их в панику и
бегство.
Группа остановилась перед домом этого еврея. Какое-то время Карл раздумывал,
не выйти ли ему из машины. Напугать их как следует. Увидят его, такого огромного,
да в темноте - сразу разбегутся.
Джанеуэй таких указаний, конечно, не давал. Он велел ждать Леви, и если тот
появится, взять его. Я так и сделаю, решил Карл. А пока пусть Эрхард занимается
испашками.
Эрхард со своего места в глубине подъезда увидел, как шайка остановилась у
входной двери, и ему стало страшно. Будучи хромым, он неохотно вступал в драку.
Шайка тем временем уже собралась у двери подъезда. Эрхард отступил в глубь
коридора в подъезде. Наверное, надо как-то предупредить Джанеуэя, но они не
договорились о сигналах на такой случай. Кто мог подумать о такой ситуации? Да и
пока не о чем говорить Джанеуэю. Кучка каких-то испанских подростков у подъезда,
может, они живут здесь, у пуэрториканцев всегда много детей...
Один из парней взломал дверь подъезда.
Надо сказать Джанеуэю, подумал Эрхард. Но как? Чтобы сходить к нему, надо
пройти к лестнице, а она начинается как раз у двери подъезда. А если они откроют
дверь? Он же окажется беззащитным перед этими испанцами, они же растерзают его.
Это не мое дело, успокоил себя Эрхард. Мое дело - стоять тут тихонько и
следить за пожарным ходом. Если Леви попытается проникнуть в свое жилище этим
путем, вот тогда надо будет действовать, убить его, если потребуется. Эрхард стрелял
плохо, к тому же пистолет производит слишком много шума, а шума он терпеть не
мог. С близкого расстояния он, конечно, попадет в Леви. Если надо, еврея он всегда
убьет. Это понравится Сцелю. Довольный, Сцель раздавал награды; недовольный, мог
распять...
Дверь подъезда открылась.
О Господи, ужаснулся Эрхард. А если они пришли за мной? Я могу застрелить
нескольких. Но не всех. А что потом остальные сделают со мной? Он боялся
пуэрториканцев, когда по вечерам ехал один в подземке. Одна только мысль о них,
пинающих его изувеченное тело, была мучительна для него. Джанеуэй. Джанеуэй. Это
имя заполнило его сознание. Теперь это дело Джанеуэя, он-то знает, как поступить.
Шайка бесшумно пошла вверх по лестнице.
Эрхард вытер с лица неожиданно выступивший пот, прислушался к звукам шагов.
Слава Богу, теперь решать и действовать не ему. Теперь это проблема Джанеуэя.
Джанеуэй стоял во мраке дальнего угла лестничной площадки, напротив двери
Леви. Услышав шаги, он решил, что это полиция, но не огорчился. Леви, наверное,
ведет полицию, но это не тревожило его. Во-первых, он работал в Отделе и легко мог
это доказать. Во-вторых, их человека убили вчера вечером на этом самом месте, так
почему бы ему не быть здесь, в засаде, выслеживая, делая все, что ему, черт возьми,
положено по работе. Он хочет отомстить за смерть коллеги, и полицейские всегда
поступают точно так же. А если Леви начнет предъявлять мелодраматичные
обвинения - что ж, парень прошел через ад, брат умер у него на руках, кто будет
утверждать, что сможет перенести такую ночь и остаться в здравом рассудке?
Шаги приближались.
Шестеро, прислушавшись, подсчитал Джанеуэй. Потом он внес поправку: семеро.
И ясно, что не полицейские. Полицейские не могли бы двигаться так тихо.
Тогда кто же?
Стало как-то не по себе, но Джанеуэй соображал быстро, особенно в экстренных
ситуациях, никто в Отделе не
...Закладка в соц.сетях
