Стихотворения

страница №2

...ажные
тренировочные костюмы.
— О! о! —
последнее, что я помню, это белки,
бесстрастно-белые, как изоляторы,
орущем, огненном лице...
...Мой друг, растает ваш гляссе...
Париж. Друзья. Сомкнулись стены.
А за окном летят в веках
мотоциклисты
в белых шлемах,
как дьяволы в ночных горшках.
/965
на страшном,

42

43

и так же, сохраняя форму водопроводной
трубы,
по потолку бежала круглая серебряная вода,
в соборе Парижской богоматери шла месса,
как сквозь аквариум,
просвечивали люстры и красные кардиналы,
архитектура испарилась,
и только круглый витраж розетки
почему-то парил над площадью, как знак:
Проезд запрещен*,
над Лувром из постаментов,
как 16 матрасных пружин,
дрожали каркасы статуй,
пружины были во всем,
все тикало,
о Париж,
мир паутинок, антенн и оголенных
проволочек,
как ты дрожишь,
как тикаешь мотором гоночным,
о сердце под лиловой пленочкой,
Париж
(на месте грудного кармашка, вертикальная,
как рыбка,
плыла бритва фирмы Жиллет)!
Париж, как ты раним, Париж,
под скорлупою ироничности,
под откровенностью, граничащей
с незащищенностью.
Париж,
в Париже вы одни всегда,
хоть никогда не в одиночестве,
и в смехе грусть,
как в вишне косточка,
Париж — горящая вода,

40

Париж,
как ты наоборотен,
как бел твой Булонский лес,
он юн, как купальщицы,
бежали розовые собаки,
они смущенно
обнюхивались,
они могли перелиться одна в другую,
как шарики
ртути,
и некто, голый, как змея,
промолвил: Чернобурка я*,
шли люди,
на месте отвинченных черепов,
как птицы в проволочных
клетках,
свистали мысли,
монахиню смущали мохнатые мужские
видения,
президент мужского клуба страшился
разоблачений
(его тайная связь с женой раскрыта,
он опозорен),
над полисменом ножки реяли,
как нимб, в серебряной тарелке
плыл шницель над певцом мансард,
в башке ОАСа оголтелой
дымился Сартр на сковородке,
а Сартр,
наш милый Сартр,
задумчив, как кузнечик кроткий,
жевал травиночку коктейля,
всех этих таинств
мудрый дух

41

АВТОПОРТРЕТ
Он тощ, точно сучья. Небрит и мордаст.
Под ним третьи сутки
трещит мой матрац.
Чугунная тень по стене нависает.
И губы вполхари, дымясь, полыхают.
Приветик,— хрипит он,— российской поэзии.
Вам дать пистолетик? А может быть, лезвие?
Вы — гений? Так будьте ж циничнее к хаосу...
А может, покаемся''..
Послюним газетку и через минутку
свернем самокритику, как самокрутку?..
Зачем он тебя обнимает при мне?
Зачем он мое примеряет кашне?
И щурит прищур от моих папирос...
Чур меня, чур!
SOS!

38

ПАРИЖ БЕЗ РИФМ
Париж скребут. Париж парадят.
Бьют пескоструйным аппаратом.
Матрон эпохи рококо
продраивает душ Шарко!
И я изрек: Как это нужно —
содрать с предметов слой наружный,
увидеть мир без оболочек,
порочных схем и стен барочных!..
Я был пророчески смешон,
но наш патрон, мадам Ланшон,
сказала: О-ля-ля, мой друг!..
И вдруг —
город преобразился,
стены исчезли, вернее, стали
прозрачными,
над улицами, как связки цветных шаров,
висели комнаты,
каждая освещалась по-разному,
внутри, как виноградные косточки,
горели фигуры и кровати,
вещи сбросили панцири, обложки, оболочки,
над столом
коричнево изгибался чай, сохраняя форму
чайника,
ТИШИНЫ!
Гишины хочу, тишины!..
Нервы, что ли, обожжены?
Тишины...
чтобы тень от сосны,
щекоча нас, перемещалась,
холодящая, словно шалость,
вдоль спины, до мизинца ступни.
Тишины...
Звуки будто отключены.
Чем назвать твои брови с отливом?
Понимание —
молчаливо.
Тишины.
Мы в другое погружены:
в ход природ неисповедимый.
И по едкому запаху дыма
мы поймем, что идут чабаны.
Значит, вечер. Вскипает приварок.
Они курят, как тени тихи.
И из псов, как из зажигалок,
светят тихие языки.

1963

Звук запаздывает за светом.
Слишком часто мы рты разеваем.
Настоящее — неназываемо.
Надо жить ощущением, цветом.
Кожа тоже ведь человек,
с впечатленьями, голосами.
Для нее музыкально касанье,
как для слуха — поет соловей.
Как живется вам там, болтуны,
чай, опять кулуарный авралец?

Горлопаны, не наорались?
Тишины...

36

37

Поэты падают,
дают финты
меж сплетен, патоки
и суеты,
но где б я ни был — в земле, на Ганге
ко мне прислушивается
магически
гудящей
раковиною
гиганта
ухо
Политехнического'
/962
.34
Ж П Сартру
Я — семья
во мне как в спектре живут семь я"
невыносимых как семь зверей
а самый синий
свистит в свирель'
а весной
мне снится

7962

35

ПРОЩАНИЕ
С ПОЛИТЕХНИЧЕСКИМ
Бочыиои а\дитории посвящаю
В Политехнический'
В Политехнический'
По снегу фары шипят яичницей.
Милиционеры свистят панически.
Кому там хнычется9'
В Политехнический'
Ура, студенческая шарага!
А ну, шарахни
по совмещанам свои затрещины'
Как нам мещане мешали встретиться'
Ура вам, дура
в серьгах-будильниках!
Ваш рот, как дуло,
разинут бдительно.
Ваш стул трещит от перегрева.
Умойтесь! Туалет — налево.
Ура, галерка! Как шашлыки,
дымятся джемперы, пиджаки.
Тысячерукий, как бог языческий,
Твое Величество —
Политехнический!
Ура, эстрада' Но гасят бра.
И что-то траурно звучит Ура.
12 скоро. Пора уматывать.
Как ваши лица струятся матово.
В них проступают, как сквозь экраны,
все ваши радости, досады, раны.
Вы, третья с краю,
с копной на лбу,
я вас не знаю.
Я вас — люблю!
Чему смеетесь? над чем всплакнете?
и что черкнете, косясь, в блокнотик?
что с вами, синий свитерок?
в глазах тревожный ветерок...
Придут другие — еще лиричнее,
но это будут не вы —
другие.
Мои ботинки черны, как гири.
Мы расстаемся, Политехнический!
Нам жить не долго. Суть не в овациях.
Мы растворяемся в людских количествах
в твоих просторах,
Политехнический.

Невыносимо нам расставаться.
Ты на кого-то меня сменяешь,
но, понимаешь,
пообещай мне, не будь чудовищем,
забудь
со стоющим!
Ты ворожи ему, храни разиню.
Политехнический —
моя Россия! —
ты очень бережен и добр, как бог,
лишь Маяковского не уберег.
3 А. Вознесенский

33

Я сослан в себя
я — Михайловское
горят мои сосны смыкаются
в лице моем мутном как зеркало
смеркаются лоси и пергалы
природа в реке и во мне
и где-то еще — извне
три красные солнца горят
три рощи как стекла дрожат
три женщины брезжут в одной
как матрешки — одна в другой
одна меня любит смеется
другая в ней птицей бьется
а третья — та в уголок
забилась как уголек
она меня не простит
она еще отомстит
мне светит ее лицо
как со дна колодца —

1961

кольцо
...Я сплю с окошками открытыми,
а где-то свищет звездопад,
и небоскребы
сталактитами
на брюхе глобуса висят.
И подо мной
вниз головой,
вонзившись вилкой в шар земной,
беспечный, милый мотылек,
живешь ты,
мой антимирок!
Зачем среди ночной поры
встречаются антимиры?
Зачем они вдвоем сидят
и в телевизоры глядят?
Им не понять и пары фраз.
Их первый раз — последний раз!
Сидят, забывши про бонтон,
ведь будут мучиться потом!
И уши красные горят,
как будто бабочки сидят...
...Знакомый лектор мне вчера
сказал: Антимиры? Мура!
Я сплю, ворочаюсь спросонок.
Наверно, прав научный хмырь...
Мой кот, как радиоприемник,
зеленым глазом ловит мир.

1961

28

Дарвины, Рошали
ошибались начисто.
Скромность украшает?
К черту украшательство!
Вгрызаюсь, как легавая,
Художник хулиганит7
Балуй,
Колумб!
врубаюсь, как колун...
По наитию
дую к берегу...
Ищешь Индию —
найдешь
Америку!

1961

26

АНТИМИРЫ
Живет у нас сосед Букашкин,
в кальсонах цвета промокашки.
Но, как воздушные шары,
над ним горят
Антимиры!
И в них магический, как демон,
вселенной правит, возлежит
Антибукашкин, академик,
и щупает Лоллобриджид.
Но грезятся Антибукашкину
виденья цвета промокашки.
Да здравствуют Антимиры!
Фантасты — посреди муры.
Без глупых не было бы умных,
оазисов — без Каракумов.
Нет женщин — есть антимужчины,
в лесах ревут антимашины.
Есть соль земли. Есть сор земли.
Но сохнет сокол без змеи.
Люблю я критиков моих.
На шее главного из них,
благоуханна и гола,
сияет антиголова1..

27

1\ак эти губы жарко шепчут:
Зачем мне руки, груди, плечи?
К чему мне жить и печь топить
и на работу выходить?
Ее я за плечи во)ьму —
я сам не знаю, что к чему...
A ia окошком в юном инее
лежат поля из алюминия.
По ним — черны, по ним — седы,
до железнодорожной линии
протянутся мои следы.
/959
.24
ПЕРВОЕ ВСТУПЛЕНИЕ К ПОЭМЕ
ТРЕУГОЛЬНАЯ ГРУШАОткрывайся,
Америка!
Эврика!
Короную Емельку,
открываю, сопя,
в Америке — Америку,
в себе —
себя.
Рву кожуру с планеты,
сметаю пыль и тлен,
спускаюсь
в глубь
предмета,
как в метрополитен.
Там груши — треугольные,
Я плод трапециевидный
чтоб стекла сердцевинки
сияли, как алтарь!
Исследуйте, орудуйте,
не дуйте в ус,
пусть врут, что изумрудный,—
он красный, ваш арбуз!
ищу в них души голые.
беру не чтоб глотать —

25

Жила-была девочка, рядом в квартале.
Мы с нею учились, зачеты сдавали.
Куда ж я уехал!
И черт меня нес
меж грузных тбилисских двусмысленных
Прости мне дурацкую эту параболу.
Простывшие плечики в черном парадном..
О, как ты звенела во мраке Вселенной
упруго и прямо — как прутик антенны'
А я все лечу,
приземляясь по ним —
земным и озябшим твоим позывным.

Как трудно дается нам эта парабола'.
Сметая каноны, прогнозы, параграфы,
несутся искусство,
любовь
и история —
по параболической траектории'
В Сибирь уезжает он нынешней ночью
А может быть, все же прямая — короче9

1958

22

ОСЕНЬ
С Щипачевч
Утиных крыльев переплеск.
И на тропинках заповедных
последних паутинок блеск,
последних спиц велосипедных.
И ты примеру их последуй,
стучись проститься в дом последний.
В том доме женщина живет
и мужа к ужину не ждет.
Она откинет мне щеколду,
к тужурке припадет щекою,
она, смеясь, протянет рот.
И вдруг, погаснув, все поймет —
поймет осенний зов полей,
полет семян, распад семей...
Озябшая и молодая,
она подумает о том,
что яблонька и та — с плодами,
буренушка и та — с телком.
Что бродит жизнь в дубовых дуплах,
в полях, в домах, в лесах продутых,
им — колоситься, токовать.
Ей — голосить и тосковать.

23

ПАРАБОЛИЧЕСКАЯ БАЛЛАДА
Судьба, как ракета, летит по параболе
обычно — во мраке и реже — по радуге.
Жил огненно-рыжий художник Гоген,
богема, а в прошлом — торговый агент.
Чтоб в Лувр королевский попасть из Монмартра,
он
дал
кругаля через Яву с Суматрой!
Унесся, забыв сумасшествие денег,
кудахтанье жен и дерьмо академий.
Он преодолел
тяготенье земное.
Жрецы гоготали за кружкой пивною:
Прямая — короче, парабола — круче,
не лучше ль скопировать райские кущи?
А он уносился ракетой ревущей
сквозь ветер, срывающий фалды и уши.
И в Лувр он попал не сквозь главный порог —
параболой
гневно
пробив потолок!
Идут к своим правдам, по-разному храбро,
червяк — через щель, человек — по параболе.

20

ГОЙЯ
Я — Гойя!
Глазницы воронок мне выклевал ворог,
Я — Горе.
Я — голос
войны, городов головни
Я — голод.
слетая на поле нагое.
на снегу сорок первого года.
Я — горло
повешенной бабы, чье тело, как колокол,
било над площадью
голой...
Я — Гойя!
О грозди
возмездья! Взвил залпом на Запад —
я пепел незваного гостя!

И в мемориальное небо вбил крепкие звезды —
как гвозди.
Я — Гойя.
/957

18

как это весело перепорхнуть от конца строки к началу,
вычитав имя Наташа из таша и на. Без таких вещей
жиреют мозги, и писание стихов превращается в
некую выгодную профессию. Похоже, что в поэзию
возвращается родное юродивое и скоморошье, делающее
невозможным чугунный литой памятник. Зато
порхающий в небе Поэтарх, играющий в азбуки всех
народов, мысленно уже возведен над Москвой поэтом.
Хотя сама поэзия Вознесенского есть такой Поэтарх,
летящий... хотел сказать над и понял, что надо сказать
не над, а в нас.
Константин КЕДРОВ
Стихотворения
2 А Вознесенский
это ведь не после Чернобыля сказано, а за тридцать
пять лет до этого в Треугольной груше-".
Там груши — треугольные,
ищу в них души
голые.
Я плод трапециевидный
беру не чтоб
глотать —
чтоб стекла сердцевинки
сияли, как алтарь!
Библейский плод запретного древа дозрел в XX веке
до треугольной лампы нью-йоркской подземки.
Поэт сорвал его, но не для съедения, а для познания.
Треугольная груша его поэзии для обывателя несъедобна,
а он ведь только и смотрит — нельзя ли съесть.
Смысл поэзии всегда возвышен и аскетичен, даже если
в каждой строчке бушует оргия.
Веранда-мастерская, где работает Андрей Вознесенский,
похожа на корабельную каюту. Разумеется,
там нет никакой особенной мебели и прочих атрибутов
мещанского счастья, но есть эстампы Раушенберга
и то, что Вознесенский назвал забавным словом
видухи — иероглифы звука и смысла, где слово
Россия, припорошенное снегом, превращается в латинской
транскрипции в слово поэзия:
россш
poesia

14

Многие до сих пор не могут простить поэту его
мировой известности: того, что он, как дома, во многих
странах; того, что Америка назвала его однажды самым
любимым своим поэтом. Это при всей-то сложности
его стихов! Это при том, что Америка стихов вообще
не читает. Надолго ли хватает отблеска этой радости
после возвращения домой?
Еще в молодости поэт сказал:
Как бы нас ни корили,
но Россия одна,
как подводные крылья,
направляешь меня.
Дежурный патриотизм, который ныне стал пропуском
в Союз писателей для многих молодых литераторов,
абсолютно чужд Вознесенскому. Но только он
мог сказать такое: Мы — Кижи. Я киж, а ты кижиха.
Им унаследовано от Пастернака тождество поэзии и
России. Его Кижи — поэзия XX века.
Меня всегда поражал лицемерно-снисходительный
тон так называемой либеральной* критики, когда она
высказывалась о Вознесенском. В годы Брежнева это
было выгодно для карьеры: и не обругал, и сохранил на
лице гримасу пренебрежения.
Когда началась гласность, с интересом ждал, что
же теперь скажут о Вознесенском наши генерал-либералы.

Ничего не сказали. Потому что сказать им нечего.
Поэзия их никогда не интересовала. Я же с наслаждением
читал и перечитывал новые, еще более сложные
стихи:
Таща говорю я на
низм ты говоришь кому —

15

Ведь это то самое, о чем так натужно и длинно пытаются
говорить наши перестроечные публицисты, пережевывая
в километровых статьях неудобоваримый
человеческий фактор и приоритет общественного
над... нечеловеческим, что ли?
Пляшет дача на ней,
как батыев помост —
\
это же надгробие целого поколения. Неистовые партийные
оргии — все это на костях молодежи 60-х,
70-х, 80-х годов.
Андрей Вознесенский еще и тем неприемлем для
графоманов, что ему, как и раннему Маяковскому,
невозможно подражать. Сразу видно убожество подражателя.
Этого нельзя сказать о традиционной поэтике,
где подражатели с легкостью воспроизводят
структуру, выстраивают свою лепнину вокруг чего-то
им недоступного. Пристроиться к Вознесенскому —
все равно что возвести дворец на Везувии. Содрогнется
одной строчкой, полыхнет одной метафорой — и
ничего не останется, кроме лавы.
Строго говоря, у Вознесенского нет метафоры. То,
что называлось метафорой до Хлебникова, перестало
быть ею после'. Вознесенский же после Хлебникова,
его метафора — метаметафора (метафора в квадрате).
Вознесенский после всех иллюзий социальных
переустройств, после радужных утопических феерий
Хлебникова и Циолковского.
Он стоит в одних трусах,
держит часики в руках —
Мета — значит после.

12

водружая на себя дачу, гараж, земной шар и весь космос,
человек все равно остается голым и уязвимым:
один на один со вселенной.
Его экзистенциальное сартровское одиночество
любит толкучки, стадионы, парижские барахолки,
шумные зрелища, и все же:
продай меня, Марше О Пюс,
архаичным становлюсь:
устарел, как Робот-6,
когда Робот-8 есть.
Эти слова написаны на самом рассвете славы, когда
на горизонте не было даже тени соперника, но соперничать
можно даже со своей собственной тенью. В
любом поэтическом турнире самый достойный и главный
соперник — ты сам. Кто устал от постоянного
единоборства с собой, тот уже не поэт, а какойнибудь
депутат от поэзии.
Музу Вознесенского постоянно тиранит Чингисхан
— замдиректора Сингичанц. Я даже не знаю, кто
эта или этот Сингичанц, тренирующий в каком-то
стихотворении, но тренер отличный. Вознесенский
всегда в должной поэтической форме. Поэтому ему
не прощают малейшей слабости, требуя от поэта рекордов,
только рекордов. Критик жадно ждет, на что
бы такое наброситься. Но что удивительно: сколько ни
цитировали из неудачного, никто этого не помнит,
зато каждый год обнаруживается яркость ранее неприметных
строк:
Мы — продукты ядерных распадов,
за отцов продувшихся расплата,—

13

Дух музыки покинул Россию. Только еще вечно затаенное
скрымтымным, не то стон, не то вздох над
ее заснеженными... хотел сказать — просторами, да
нет уже никаких просторов... пустырями. И все же —
Есть лирика великая —
кириллица!
Как крик у Шостаковича — три лилии!* —
белеет Ш в клавиатуре Гилельса —
кириллица!
Все знают имя Вознесенского, но поэзию его поймут
позже, когда наступит час тишины: Тишины хочу,
тишины. Нервы, что ли, обожжены...
Однажды в начале 60-х годов я видел живого цензора.

Пришел к нему залитовать (так это тогда называлось)
очередную главу из книги И. Эренбурга Люди.
Годы. Жизнь*. Цензор оказался ворчливым и на редкость
словоохотливым. Запретить Эренбурга он не
мог — не было велено, поэтому неохотно, со вздохами,
с бабьими причитаниями ставил он печати на каждой
странице, как тогда полагалось, и вдруг замер: увидел
чьи-то стихи, не то Цветаевой, не то Мандельштама.
И запричитал: Все эти Вознесенские, Крестовоздвиженские;
вот где они у меня сидят,— и указал на
свою жирную шею фиолетовым штемпелем.
Он все правильно понял, не зря сидел на этом ответственном
месте. Конечно же, после Цветаевой,
Пастернака, Мандельштама дожен быть Вознесенский.
Так и ушел я из тесной комнатенки под эти завывания,
унося под мышкой гранки книги Эренбурга, обезображенные
фиолетовыми синяками с надписью
разрешаю.

10

Этот фиолетовый штамп виден на каждом сборнике,
вышедшем в 70-е годы. Дело здесь не в соотношении
разрешенного и запрещенного. Дело в самой возможности,
в узурпированном чиновниками праве запрещать
или разрешать поэзию.
Пусти, красавчик Квазимодо,
душа болит, кровоточа,
от пристальных очей свободы,
от нежных взоров стукача.
Одному Богу известно, как удалось напечатать эти
строки в те годы. Сказано же: невозможное человеку
возможно Богу,— а поэзия есть Бог в святых мечтах
земли.
Поэт в России больше, чем поэт — вот досадное
поэтическое заблуждение Евгения Евтушенко.
Больше поэзии ничего не бывает. А если думать, что
есть что-то большее, то зачем писать?
Будто послушник хочет к Господу,
ну а доступ лишь к настоятелю —
так и я умоляю доступа
без посредников к настоящему.
Ностальгия по настоящему — еще одна пословица.
Вот ведь, сложный поэт, а сколько крылатых
фраз вошло с ним в культуру.
Все прогрессы реакционны,
если рушится человек...

11

вых. Не случайно же поэма Вознесенского о соборе
Василия Блаженного в самом начале пронзила самых
жестоковыйных.
Взглянув на главы-шлемы,
боярин рек:
— У, шельмы,
в бараний рог!
Я помню, как реакционнейший критик боярин
Валерий Друзин оправдывался на ученом совете Литературного
института за похвальный отзыв об этой поэме:
Я же не знал, что он пойдет не по тому пути. Не
тот путь был дорогой к небу:
Стонет в аквариумном стекле
небо,
приваренное к земле.
И в более поздние годы, как символ веры, ставший
уже поговоркой: Небом единым жив человек!*
Хитрейшее правительство Брежнева имело свой
план удушения поэзии, своего рода казнь: формула
умолчания. Чтобы упомянуть Вознесенского, нужно
было специальное разрешение вплоть до идеологического
отдела ЦК. Каждое издание выглядело как политическая
акция, знак кому-то: вот, мол, что у нас
есть. Литературу наводнили имена поэтов, якобы
идущих на смену Вознесенскому, Ахмадулиной, Евтушенко.
Большей частью это были бойкие графоманы,
примитивные имитаторы. Их дисциплинированные
вирши с аккуратными строчками и дохлыми рифмами
на конце вечно опадающей строки увенчивались регулярными
премиями и шумными критическими кампаниями.

Интерес к поэзии падал.
Но официальный миф об упадке интереса к поэзии
рушился после каждого выхода сборника Вознесенского.
Сами названия их вопиюще не вязались с
привычной застойной символикой. Еще бы, ведь это
была чистейшей воды поэзия: Ахиллесово сердце,
Витражных дел мастер, Дубовый лист виолончельный.

2515

поэтов наших федераций
пускай напишут за меня,
они не знают деградации,—
с горечью воскликнул поэт. Цифра не выдумана, взята
из справочника Союза писателей. И все же обмануть
читателей удалось, особенно молодых: где-то там какие-то
поэты пишут какие-то труднодоступные стихи,
а мы здесь, внизу, им до нас нет дела. Примерно такой
миф вкладывался в умы молодежи. Заумная-де поэзия,
далекая от ваших проблем. Многие и сейчас так
думают.
Никто не знает, зачем и кому нужна поэзия. Шубы
(дубленки) из нее действительно не сошьешь.
Но музыку нельзя руками, нельзя. Но задубевшие
уши вообще перестали воспринимать музыку.

Леса мои сбросили кроны,
пусты они и грустны,
как ящик с аккордеона,
а музыку унесли...
зоблачительных кампаний, с ликованием бросились на
живое слово. Имена трех поэтов: Вознесенского, Евтушенко,
Ахмадулиной — не сходили с полос. Но град
официальных ругательств только пробуждал интерес к
их поэзии.
Два сборника Андрея Вознесенского — Мозаика
и Парабола — вышли почти одновременно. Мозаика*,
безжалостно искореженная цензурой, Парабола*
почти целехонькая. Это дало возможность выступить в
защиту поэта. Андрей Синявский опубликовал статью
в Новом мире, где в результате тщательного сличения
текстов Параболы и Мозаики нетрудно было
поймать за руку свирепствующую цензуру. Само слово
цензура было запрещено, но читатель все понял.
Оба сборника сразу стали библиографической редкостью.

Затаив дыхание мы, молодые поэты, ждали: что будет
дальше. А дальше была война... Война неосталинизма
с литературой. Господин Вознесенский! —
кричал Хрущев с трибуны на поэта, осмелившегося
противопоставить ленинизм сталинизму. Это был эзопов
язык эпохи, и Хрущев прекрасно понял, что хотел
сказать поэт. Поняли и миллионы читателей. Весь
мир облетел снимок: кулак главы государства над головой
поэта.
Справедливости ради следует сказать, что рассвирепевший
премьер вовремя остановил свой замах. Обрушить
кулак на голову значило уже стать Брежневым,
а Хрущев все-таки был Хрущевым.
Политика Брежнева была намного хитрее. Устроив
устрашающий показательный процесс над Синявским
и Даниэлем, выслав тогда еще малоизвестного Иосифа
Бродского, он не решался на прямые репрессии против
поэтов с мировым именем. Вознесенского уже знала
Америка.
Сборник Треугольная груша и сегодня выглядит
неслыханно дерзким. Такого музыкального взрыва,
такой энергетики рок-н-ролла, такого открытия Америки
поэзия просто не знала раньше. Не знает и сейчас.

Ревет
музыка скандальная,
труба
пляшет, как питон...
Это не только дух свободы, а сама ее плоть.
Нельзя сказать, что читатель к тому времени ослеп
и оглох — он был оглушен дикой идеологической
и политической вакханалией неосталинизма. И все-таки
название сборника стало как бы пословицей. Треугольная
груша — знак и символ поэзии второй половины
XX века, как Квадрат Малевича — знак и символ
живописи начала столетия.

Кто ты? Бред кибернетический, полуробот, полудух?
— Первый вопрос поэта, обращенный к НЛО,
первое стихотворение об этом в Треугольной груше.
Как заклинание повторяются и сегодня:
Завораживая, манежа,
свищет женщина по манежу.
Мчит торпедой горизонтальною,
хризантему заткнув за талию,—
какая-то мощная жизненная сила в этих словах. Молитвенная
скороговорка московских святых юродиББК
84Р7
В 64
ПОЭТАРХ ВОЗНЕСЕНСКОГО
Составитель
И. Винокурова
Автор вступительной статьи
К. Кедров
Гравюры
Т. Толстой
Оформление серии
Е. Ененко
078(02)— 91
ISBN 5-235-01479-0

Вознесенский
А. А.,
1991 г.
Винокурова
И. Е.,
составление,
1991 г.
Параболой гневно пробив потолок*, ворвался Андрей
Вознесенский в затхлый мир постсталинской литературы.
Молчало все живое. Старые поэты еще не
обрели второе дыхание после сталинской ночи. Имя
Вознесенского прошло живительным ознобом по окоченевшему
телу русской поэзии. Его ругали за формализм,
футуризм, штукарство, абстрактный гуманизм,
кривлянье*, космополитизм, оторванность от народа,
низкопоклонство перед Западом и даже, что уже совсем
смешно, за перепеванье Маяковского.
Впрочем, ругать Вознесенского было довольно
трудно. Критика, привыкшая к моральным сентенциям
и гражданским официозным лозунгам в поэзии, просто
не умела говорить о метафоре. Поначалу прицепились
к восклицанию Я — Гойя!, обвиняя молодого поэта в
нескромности. Никто даже не заметил, что возглас читается
почти одинаково справа налево и слева направо,
что в нем потаенный смысл от слова из-гой/", но сделали
все возможное, чтобы поэт ощущал себя таким
изгоем.
Новые репрессии против искусства еще не начинались,
вернее — еще не кончились старые. Критики,
застоявшиеся после XX съезда из-за отсутствия раАНДРЕЙ

ВОЗНЕСЕНСКИЙ
Стихотворения
Москва
Молодая гвардия

Список страниц

• #
• 1
• 2

Закладка в соц.сетях