Абзац: Полный самый URL: https://lib.co.ua/poems/voznesenskiandrey/stihotvorenija.jsp Стихотворения Андрей Вознесенский Стихотворения Я — попутчик научно-технической революции. При всем уважении к коромыслам хочу, чтобы в самой дыре завалющей был водопровод и свобода мысли. За это я стану на горло песне, устану — товарищи подержат за горло. Но певчее горло с дыхательным вместе — живу, не дыша от счастья и горя. Скажу, вырываясь из тисков стишка, тем горлом, которым дышу и пою: Да здравствует Научно-техническая, перерастающая в Духовную! Революция в опасности! Нужны меры. Она саботажникам не по нутру. Научно-технические контрреволюционеры не едят синтетическую икру. 1973 98 Я не ведаю в женщине той черной речи и чуингама, та возлюбленная со мной разговаривала жемчугами. Простирала не руку, а длань. Той, возлюбленной, мелкое чуждо. А ее уязвленная брань — доказательство чувства. 1973 99 7* НТР Моя бабушка — староверка, но она — научно-техническая революционерка. Кормит гормонами кабана. Научно-технические коровы следят за Харламовым и Петровым, и, прикрываясь ночным покровом, сёксуал-рево'люционерка Сударкина, в сердце, как в трусики-безразмерки, умещающая пол-Краснодара, подрывает основы семьи, частной собственности и государства. Научно-технические обмены отменны. Посылаем Терпсихору — получаем Пепси-колу. И все-таки это есть Революция — в умах, в быту и в народах целых. К двенадцати стрелки часов крадутся — но мы носим кварцевые, без стрелок1 96 7 А. Вознесенский В небе коровы парят и ундины. Зонтик раскройте, идя на проспект. Родины разны, но небо едино. Небом единым жив человек. Как занесло васильковое семя на Елисейские, на поля? Как заплетали венок Вы на темя Гранд Опера, Гранд Опера1 В век ширпотреба нет его, неба. Доля художников хуже калек. Давать им сребреники нелепо — небом единым жив человек. Ваши холсты из фашистского бреда от изуверов свершали побег. Свернуто в трубку запретное небо, но только небом жив человек. Не протрубили трубы господни над катастрофою мировой — в трубочку свернутые полотна воют архангельскою трубой! Кто целовал твое поле, Россия, пока не выступят васильки? Твои сорняки всемирно красивы, хоть экспортируй их, сорняки. С поезда выйдешь — как окликают' По полю дрожь. Поле пришпорено васильками, как ни уходишь — все не уйдешь... Выйдешь ли вечером — будто захварываешь, во поле углические зрачки. Ах, Марк Захарович, Марк Захарович, все васильки, все васильки... 94 Не Иегова, не Иисусе, ах, Марк Захарович, нарисуйте непобедимо синий завет — Небом Единым Жив Человек. /975 95 Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так. /973 92 ВАСИЛЬКИ ШАГАЛА Лик ваш серебряный, как алебарда. Жесты легки. В вашей гостинице аляповатой в банке спрессованы васильки. Милый, вот что вы действительно любите! С Витебска ими раним и любим. Дикорастущие сорные тюбики с дьявольски выдавленным голубым! Сирый цветок из породы репейников, но его синий не знает соперников. Марка Шагала, загадка Шагала — рупь у Савеловского вокзала! Это росло у Бориса и Глеба, в хохоте нэпа и чебурек. Во поле хлеба — чуточку неба. Небом единым жив человек. Их витражей голубые зазубрины — с чисто готической тягою вверх. Поле любимо, но небо возлюблено. Небом единым жив человек. 93 В человеческом организме девяносто процентов воды, как, наверное, в Паганини девяносто процентов любви! Даже если — как исключение — вас растаптывает толпа, в человеческом назначении девяносто процентов добра. Девяносто процентов музыки, даже если она беда, так во мне, несмотря на мусор, девяносто процентов тебя. 1972 90 В НЕПОГОДУ 3. Б. В дождь как из Ветхого завета мы с удивительным детиной плечом толкали из кювета забуксовавшую машину. В нем русское благообразье шло к византийской ипостаси. В лицо машина била грязью за то, что он ее вытаскивал. Из-под подфарника пунцового брандспойтово хлестала жижа. Ну и колеса пробуксовывали, казалось, что не хватит жизни! Всего не помню, был незряч я от этой грязи молодецкой. Хозяин дачи близлежащей нам чинно вынес полотенца. Спаситель отмывался, терся, отшучивался, балагуря. И неумелая шоферша была лиха и белокура. Нас высадили у заставы, на перекрестке мокрых улиц. Я влево уходил, он вправо. Дороги наши разминулись. /972 91 Существование — будто сестра, не совершай мы волшебных ошибок. Жизнь — это точно любимая, ибо благодарю, что не умер вчера. Ибо права не вражда, а волшба. Может быть, завтра скажут: Пора!* Так нацарапай с улыбкой пера: Благодарю, что не умер вчера, /972 Не придумано истинней мига, чем раскрытые наугад — недочитанные, как книга,— разметавшись, любовники спят. 1972 86 ЗАПОВЕДЬ Вечером, ночью, днем и с утра благодарю, что не умер вчера. Пулей противника сбита свеча. Благодарю за священность обряда. Враг по плечу — долгожданнее брата, благодарю, что не умер вчера. Благодарю, что не умер вчера сад мой и домик со старой терраской, был бы вчерашний, позавчерашний, а поутру зацвела мушмула! И никогда б в мою жизнь не вошла ты, что зовешься греховною силой — чисто, как будто грехи отпустила, дом застелила — да это ж волшба! Я б не узнал, как ты утром свежа! Стал бы будить тебя некий мужчина. Это же умонепостижимо! Благодарю, что не умер вчера. Проигрыш черен. Подбита черта. Нужно прочесть приговор, не ворча. Нужно, как Брумель, начать с ни черта. Благодарю, что не умер вчера. 87 Тень бабушки — салфетка узорная, вышивала, страдалица, вензеля иллюзорные. Осторожно, деда уронишь! Пианино. Рёниш. Мамино. Видно, жена перед нами играла Рахманинова. Одна клавиша полуутоплена, еще теплая. (Бьет). Ой, нота какая печальная! Сама, вероятно, в спальне. Услышала нас и пошла наводить марафет. Уходя, выключайте свет! Проходя через пороги, предварительно вытирайте ноги. Потолки новые — предварительно вымывайте голову. Вот моя теневая спальня. Ой, как развалено... Хорошо, что жены нет. Тень от Милы, Нади, Тани, Ниннет + 14 созданий с площади Испании. Уголок забытых вещей! № 2-й, № 3-й, № 8-й — никто не признается чей! А вот женина брошка. И платье брошено... наверное, опять побегла к Аэродромову за димедролом... Актриса, но тем не менее! Простите, это дела семейные... 84 (В прихожей, черен и непрост, кот поднимал загнутый хвост, его в рассеянности Гость, к несчастью, принимал за трость.) Вот ванная. Что-то странное! Свет под дверью. Заперто изнутри. Нет, не верю! Эй, Аэродромов, отвори! Вот так всегда. Слышите, переливается на пол вода. (Стучит.) Нет ответа (От страшной догадки он делается неузнаваем.) О нет, только не это!.. Ломаем! Она ведь вчера говорила — Если не придешь домой... Милая! Что ты натворила! (Дверь высаживают.) Боже мой!.. Никого. Только зеркало запотелое. Перелитая ванна полна пустой глубины. Сухие, нетронутые полотенца... Голос из стены: А зачем мне вытираться, вылетая в вентиляцию?! 1972 85 Память — это волки в поле, убегают, бросив взгляд,— как пловцы в безумном кроле, озираются назад! /972 82 ОБСТАНОВОЧКА Это мой теневой кабинет. Пока нет: гардероба и полн. собр. соч. Кальдерона. Его Величество Александрийский буфет правит мною в рассрочку несколько лет. Вот кресло-катапульта времен борьбы против культа. Тень от предстоящей иконы: Кинозвезда, пожирающая дракона. Обещал подарить Солоухин. По слухам, VI век. Феофан Грек. Стол. Кент. На столе ответ на анкету: Предпочитаю Беломор Кенту. Вот жены акварельный портрет. Обн. натура. Персидская миниатюра. III век. Эмали лиловой. Сама, вероятно, в столовой... Вот моя теневая столовая — смотрите, какая здоровая! На обед все, чего нет (след, перечисление ед). 83 Ну что тебе надо еще от меня? Чугунна ограда. Улыбка темна. Я музыка горя, ты музыка лада, ты яблоко ада, да не про меня! На всех континентах твои имена прославил. Такие отгрохал лампады! Ты музыка счастья, я нота разлада. Ну что тебе надо еще от меня? Смеялась: Ты ангел? — я лгал, как змея. Сказала: Будь смел — не вылазил из спален. Сказала: Будь первым* — я стал гениален, ну что тебе надо еще от меня9 Исчерпана плата до смертного дня. Последний горит под твоим снегопадом. Был музыкой чуда, стал музыкой ада, ну что тебе надо еще от меня? 80 Но и под лопатой спою, не виня: Пусть я удобренье для божьего сада, ты — музыка чуда, но больше не надо! Гы случай досады. Играй без меня. И вздрогнули складни, как створки окна. И вышла усталая и без наряда. Сказала: Люблю тебя. Больше нет сладу. Ну что тебе надо еще от меня? 1971 Ь А. Вознесенский 81 орет за тридевять земель: Володя!* Ты шел закатною Москвой, как богомаз мастеровой, чуть выпив, шел популярней, чем Пеле, с беспечной челкой на челе, носил гитару на плече, как пару нимбов. (Один для матери — большой, золотенький, под ним для мальчика — меньшой...) Володя!.. За этот голос с хрипотцой, дрожь сводит, отравленная хлеб-соль мелодией, купил в валютке шарф цветной, да не походишь. Спи, русской песни крепостной — свободен. О златоустом блатаре рыдай, Россия! Какое время на дворе — таков мессия. А в Склифосовке филиал Евангелия. И Воскрешающий сказал. Закрыть едальники! 78 Твоею песенкой ревя под маскою, врачи произвели реанимацию. Ввернули серые твои, как в новоселье. Сказали: Топай. Чти ГАИ. Пой веселее. Вернулась снова жизнь в тебя. И ты, отудобев, нам говоришь. Вы все — туда. А я — оттуда'.. Гремите, оркестры, Козыри — крести. Высоцкий воскресе. Воистину воскресе' 1971 79 РЕКВИЕМ ОПТИМИСТИЧЕСКИЙ За упокой Высоцкого Владимира коленопреклоненная Москва, разгладивши битловки, заводила его потусторонние слова. Владимир умер в 2 часа. И бездыханно стояли полные глаза, как два стакана. А над губой росли усы пустой утехой, резинкой врезались трусы, разит аптекой. Спи, шансонье Всея Руси. отпетый. Ушел твой ангел в небеси обедать. Володька, если горлом кровь, Володька, когда от умных докторов воротит, а баба, русый журавель, в отлете, 76 Прости ему. Пусть до гроба одиночеством окружен. Пошли ему, бог, второго — такого, как я и он. 1971 74 ПРАВИЛА ПОВЕДЕНИЯ ЗА СТОЛОМ Уважьте пальцы пирогом, в солонку курицу макая, но умоляю об одном — не трожьте музыку руками! Нашарьте огурец со дна и стан справасидящей дамы, даже под током провода — но музыку нельзя руками. Она с душою наравне. Берите трешницы с рублями, но даже вымытыми не хватайте музыку руками. И прогрессист и супостат, мы материалисты с вами, но музыка — иной субстант, где не губами, а устами... Руками ешьте даже суп, но с музыкой — беда такая! Чтоб вам не оторвало рук, не трожьте музыку руками. 1971 15 ПЕСНЯ АКЫНА Да здравствуют прогулки в полвторого, проселочная лунная дорога, седые и сухие от мороза розы черные коровьего навоза! /970 Не славы и не коровы, не шаткой короны земной — пошли мне, господь, второго, - чтоб вытянул петь со мной! Прошу не любви ворованной, не милостей на денек — пошли мне, господь, второго,- чтоб не был так одинок. Чтоб было с кем пасоваться, аукаться через степь, для сердца, не для оваций, на два голоса спеть! Чтоб кто-нибудь меня понял, не часто, ну, хоть разок. Из раненых губ моих поднял царапнутый пулей рожок. И пусть мой напарник певчий, забыв, что мы сила вдвоем, меня, побледнев от соперничества, прирежет за общим столом. 72 73 Скрымтьш Рил темниц? пляшут омичи? стонет верить раз Прам"ерь Как вь, силлабика. Скрьштым„ым__это ^Рмонтов поэтому™ иллаи Лучшая Марина запереводимГ*е ее могила? -_аРкЬ'Та " Елабуге. д СКРЫМТЫМНЫМ забывай , яв приветствия 7Л РИМ' 1970 ИЯ' ""СкРымтым„ым," 70 И уже из небосвода что-то возвращалось к нам вроде бога и природы и хожденья по водам. Понятно, бог был невидим. Только треугольная чайка замерла в центре неба, белая и тяжело дышащая,— как белые плавки бога.. 1968 68 Когда я придаю бумаге черты твоей поспешной красоты, я думаю не о рифмовке — с ума бы не сойти! Когда ты в шапочке бассейной ко мне припустишь из воды, молю не о души спасенье — с ума бы не сойти! А за оградой монастырской, как спирт ударит нашатырный, послегрозовые сады — с ума бы не сойти! Когда отчетливо и грубо стрекозы посреди полей стоят, как черные шурупы стеклянных, замерших дверей, такое растворится лето, что только вымолвишь: Прости, за что мне это, человеку! С ума бы не сойти!* Куда-то душу уносили — забыли принести. Господь,— скажу,— или Россия, назад не отпусти!* 1970 69 ОБЩИЙ ПЛЯЖ № 2 По министрам, по актерам желтой пяткою своей солнце жарит полотером по паркету из людей' Пляж, пляж — хоть стоймя, но все же ляжь. Ноги, прелести творенья, этажами — как поленья. Уплотненность, как в аду. Мир в трехтысячном году. Карты, руки, клочья кожи, kik же я тебя найду? В ч,-редине зонт, похожий на подводную звезду,— 8 спин, ног 8 пар. Упоительный поп-арт' Пляж, пляж, где работают лежа, а филонят стоя, где маскируются, раздеваясь, где за 10 коп. ты можешь увидеть будущее — От горизонта одного — к горизонту многих... 66 Извиняюсь, вы не видели мою ногу? Размер 37... Обменяли..) Как же, вот сейчас видела — в облачках она витала Пара крылышков на ей, как подвязочки' Только уточняю номер 38 '/'••* Горизонты растворялись между небом и водой, облаками, островами, между камнем и рукой. На матрасе — пять подружек, лицами одна к одной, как пять пальцев в босоножке перетянуты тесьмой. Пляж и полдень — продолженье той божественной ступни. Пошевеливает Время величавою ногой. Я люблю уйти в сиянье, где границы никакой. Море — полусостоянье между небом и землей, между водами и сушей, между многими и мной; между вымыслом и сущим, между телом и душой. Как в насыщенном растворе, что-то вот произойдет суша, растворяясь в море, переходит в небосвод 67 билет 64 5А Вознес, некий БРАТСКАЯ ПОМОЩЬ Г Дж Пой. Георгий, прошлое болит. На иконах — конская моча. В янычары отняли чальца. Он вернется — родину спалит. Мы с тобой, Георгий, держим стол. А в глазах — столетия горят. Братия насилуют сестер. И никто не знает, кто чей брат. И никто не знает, кто чей сын, материнский вырезав живот. Под какой из вражеских личин раненая родина зовет? Если я, положим, янычар, не свои ль сжигаем алтари? Где чужие — можем различать, но не понимаешь, где свои. Вырванные груди волоча, осголбеневая от любви, мама, отшатнись от палача. Мама! У него глаза — твои. 1968 62 Сколько свинцового сколько чугунных яда влито, Мое лицо никак не выжмет лжей.. штангу ушей... 1968 63 Был крепок стих, как рафинад. Свистал хоккейным бомбардиром. Я разучился рифмовать. Не получается. Чужая птица издали простонет перелетным горем. Умеют хором журавли. Но лебедь не умеет хором. О чем, мой серый, на ветру ты плачешь белому Владимиру? Я этих нот не подберу. Я деградирую. Семь поэтических томов в стране выходит ежесуточно. А я друзей и городов бегу, как бешеная сука, в похолодавшие леса и онемевшие рассветы, где деградирует весна на тайном переломе к лету... Но верю я, моя родня — две тысячи семьсот семнадцать поэтов нашей федерации — стихи напишут за меня. Они не знают деградации. 67 60 До-до-до-до-до-до-до-до — он уже продолбил клавишу, так что клавиша стала похожа на домино пусто-один — до-до-до,.. Прекрасное мгновенье, не слишком ли ты подзатянулось? Помогите Время сдвинуть с мертвой точки. Канты, Марксы, Ленины, все — второисточники. Не на семи рубинах циферблат Истории — на живых, любимых, ломкие которые. Может, рядом, около, у подружки ветреной что-то больно екнуло, а на ней все вертится. Обнажайте заживо у себя предсердие, дайте пересаживать. В этом и бессмертие. Ты прощай, мой щебет, сжавшийся заложник, неизвестность щемит — вдруг и ты заглохнешь? Неизвестность вечная — вдруг не разожмется? Если человечное — значит, приживется. И колеса мощные время навернет. Временных ремонтщиков вышвырнет в ремонт! /967 58 НЕ ПИШЕТСЯ Я — в кризисе. Душа нема. Ни дня без строчки,— друг мой дрочит. А у меня — ни дней, ни строчек. Поля мои лежат в глуши. Погашены мои заводы. И безработица души зияет страшною зевотой. И мой критический истец в статье напишет, что, окрысясь, в бескризиснейшей из систем один переживаю кризис. Мой друг, мой северный, мой неподкупный друг, хорош костюм, да не по росту, внутри все ясно и вокруг — но не поется. Я деградирую в любви. Дружу с оторвою трактирною. Не деградируете вы — я деградирую. 59 ВРЕМЯ НА РЕМОНТЕ Как архангельша времен на часах над Воронцовской баба вывела: Ремонт*, и спустилась за перцовкой. Верьте тете Моте — время на ремонте. Время на ремонте. Медлят сбросить кроны просеки лимонные в сладостной дремоте. Фильмы поджеймсбондили. В твисте и нервозности женщины — вне возраста. Время на ремонте. Снова клеши в моде. Новости тиражные — как позавчерашние. Так же тягомотны. В Кимрах именины. Модницы в чулках, в самых смелых мини — только в челочках. Мама на Раймонде*. Время на ремонте. 56 Реставрационщик потрошит да Винчи. Лермонтов* в ремонте, гаечки довинчивают. Я полагаю, что пара вертолетов значительно изменила бы ход Аустерлицкого сражения. Полагаю также, что наступил момент произвести девальвацию минуты. Одна старая мин. равняется 1,4 новой. Тогда соответственно количество часов в сутках увеличится, возрастет производительность труда, а в оставшееся время мы сможем петь... Время остановилось. Время 00— как надпись на дверях. ПРЕКРАСНОЕ МГНОВЕНЬЕ, НЕ СЛИШКОМ ЛИ ТЫ ПОДЗАТЯНУЛОСЬ? Которые все едят и едят, вся жизнь которых — как затянувшийся обеденный перерыв, которые едят в счет 1995 года, вам говорю я: Вы временны. Конторские и конвейерные, чья жизнь — изнурительный производственный ритм, вам говорю я: Временно это. Которая шьет-шьет, а нитка все не кончается, которые замерли в 30 м от финиша со скоростью 270 км/ никогда, вам говорю я: Увы, и вы временны... 57 Как стыдно мы молчим. Как минимум — схохмим. Мне стыдно писанин, написанных самим. Далекий ангел мой, стыжусь твоей любви авиазаказной... Мне стыдно за твои соленые, что льешь. Но тыщи раз стыдней, что не отыщешь слез на дне души моей. Смешон мужчина мне с напухшей тучей глаз. Постыднее вдвойне, что это в первый раз. И черный ручеек бежит на телефон за все, за все, что он имел и не сберег. За все, за все, за все, что было и ушло, что сбудется ужо, и все еще — не все... 54 В больнице режиссер чернеет с простыней. Ладони распростер. Но тыщи раз стыдней, что нам глядит в глаза, как бы чужие мы, стыдливая краса хрустальнейшей страны - застенчивый укор застенчивых лугов, застенчивая дрожь застенчивейших рощ... Обязанность стиха — быть органом стыда. 1967 55 ТОСКА Загляжусь ли на поезд с осенних откосов, забреду ли в вечернюю деревушку — будто душу высасывают насосом, будто тянет вытяжка или вьюшка, будто что-то случилось или случится — ниже горла высасывает ключицы Или ноет какая вина запущенная7 Или женщину мучил — и вот наказанье7 Сложишь песню — отпустит, а дальше — пуще Показали дорогу, да путь заказали. Точно тайный горб на груди таскаю — тоска такая' Я забыл, какие у тебя волосы, я забыл, какое твое дыханье, подари мне прощенье, коли виновен, а простивши — опять одари виною... 1967 52 Нам, как аппендицит, поудалили стыд. Бесстыдство — наш удел. Мы попираем смерть Ну, кто из нас краснел7 Забыли, как краснеть' Сквозь толщи наших щек не просочится свет. Но по ночам — как шов, заноет — спасу нет' Я думаю, что бог в замену глаз и уш нам дал мембрану щек, как осязанье душ. Горит моя беда, два органа стыда — не только для бритья, не только для битья. Спускаюсь в чей-то быт, смутясь, гляжу кругом — мне гладит щеки стыд с изнанки утюгом. 53 Министр, вы мечтали, чтоб юнгой в Атлантике плавать, вечная память, громовый Ливанов, ну, где ваш несыгранный Гамлет? Вечная память, где принц ваш, бабуся? А девственность можно хоть в рамку обрамить, вечная память, зеленые замыслы, встаньте как пламень, вечная память, мечта и надежда, ты вышла на паперть? Вечная память!.. Аминь. Минута молчания. Минута — как годы. Себя промолчали — все ждали погоды. Сегодня не скажешь, а завтра уже не поправить. Вечная память. И памяти нашей, ушедшей как мамонт, вечная память. Аминь. Тому же, кто вынес огонь сквозь потраву,— Вечная слава! Вечная слава! /965 50 ЗАМЕРЛИ Заведи мне ладони за плечи, обоими, только губы дыхнут об мои, только море за спинами плещет. Наши спины — как лунные раковины, что сомкнулись за нами сейчас. Мы заслушаемся, прислонясь. Мы — как формула жизни двоякая. На ветру мировых клоунад заслоняем своими плечами возникающее меж нами — как ладонями пламя хранят. Если правда, душа в каждой клеточке, свои форточки отвори. В моих порах стрижами заплещутся души пойманные твои! А пока нажимай, заваруха, на скорлупы упругие спин! Это нас прижимает друг к другу. Спим. /965 4 51 ПЛАЧ ПО ДВУМ НЕРОЖДЕННЫМ ПОЭМАМ Аминь. Убил я поэму. Убил, не родивши. К Харонам! Хороним. Хороним поэмы. Вход всем посторонним. Хороним. На черной Вселенной любовниками отравленными лежат две поэмы, как белый бинокль театральный. Две жизни прижались судьбой половинной — две самых поэмы моих соловьиных! Вы, люди, вы, звери, пруды, где они зарождались в Останкине, встаньте! Вы, липы ночные, как лапы в ветвях хиромантии,— встаньте, дороги, убитые горем, довольно валяться в асфальте, как волосы дыбом над городом, вы встаньте. Раскройтесь, гробы, как складные ножи гиганта, 48 вы встаньте,— Сервантес, Борис Леонидович, Данте, вы б их полюбили, теперь они тоже останки, встаньте. И вы, Член Президиума Верховного Совета товарищ Гамзатов, встаньте, погибло искусство, незаменимо это, и это не менее важно, чем речь на торжественной дате, встаньте. Их гибель — судилище. Мы — арестанты. Встаньте. О, как ты хотела, чтоб сын твой шел чисто и прямо, встань, мама. Вы встаньте в Сибири, в Париже, в глухих городишках, встаньте, мы столько убили в себе, не родивши, встаньте, Ландау, погибший в бухом лаборанте, встаньте, Коперник, погибший в Ландау галантном, встаньте, вы, блядь из джаз-банды, вы помните школьные банты? Встаньте, геройские мальчики вышли в герои, но в анти, встаньте (я не о кастратах — о самоубийцах, кто саморастратил святые крупицы), встаньте. Погибли поэмы. Друзья мои в радостной панике — Вечная память!* 4 А. Вознесенский 49 порубав таблеток с эссенцией, спросит женщина тех времен: В третьем томике Вознесенского что за зверь такой Циклотрон'' Отвечаю: Их кости ржавы, отпугали, как тарантас. Смертны техники и державы, проходящие мимо нас. Лишь одно на земле постоянно, словно свет звезды, что ушла,— продолжающееся сияние, называли его душа. Мы растаем и снова станем, и не важно, в каком бору, важно жить, как леса хрустальны после заморозков поутру. И от ягод звенит кустарник. В этом звоне я не умру. И подумает женщина' Странно! Помню Дубну, снега с кострами. Были пальцы от лыж красны. Были клавиши холодны. Что же с Зоей? Та, физик давняя? До свидания, до свидания. Отчужденно, как сквозь стекло, ты глядишь свежо и светло. В мире солнечно и морозно... Прощай, Зоя. Здравствуй, Оза! 1964 46 Сколько звезд! Как микробов в воздухе.. ИЗ ОЗЫ Экспериментщик, чертова перечница, изобрел агрегат ядреный. Не выдерживаю соперничества, будьте прокляты, циклотроны! Будь же проклята ты, громада программированного зверья! Будь я проклят за то, что я слыл поэтом твоих распадов! Мир — не хлам для аукциона. Я — Андрей, а не имярек. Все прогрессы — реакционны, если рушится человек. Не купить нас холодной игрушкой, механическим соловейчиком! В жизни главное — человечность — хорошо ль вам? красиво ль? грустно? Проклинаю псевдопрогресс. Горло саднит от техсловес. Я им голос придал и душу, будь я проклят за то, что в грядущем, 45 в соломинку, как стеклодув, он выдул эти фонари, весь полый город изнутри, и ратуши и бюшери, как радужные пузыри! Я тормошу его: Мой Сартр, мой сад, от зим не застекленный, зачем с такой незащищенностью шары мгновенные летят? Как страшно все обнажено, на волоске от ссадин страшных, их даже воздух жжет, как рашпиль, Мой Сартр! Вдруг все обречено!* Молчит кузнечик на листке с безумной мукой на лице. Било три... Мы с Ольгой сидели в Обалделой лошади, в зубах джазиста изгибался звук в форме саксофона, женщина усмехнулась. Стриптиз так стриптиз,— сказала женщина, и она стала сдирать с себя не платье, нет,— кожу!— как снимают чулки или трикотажные тренировочные костюмы. — О! о! — последнее, что я помню, это белки, бесстрастно-белые, как изоляторы, орущем, огненном лице... ...Мой друг, растает ваш гляссе... Париж. Друзья. Сомкнулись стены. А за окном летят в веках мотоциклисты в белых шлемах, как дьяволы в ночных горшках. /965 на страшном, 42 43 и так же, сохраняя форму водопроводной трубы, по потолку бежала круглая серебряная вода, в соборе Парижской богоматери шла месса, как сквозь аквариум, просвечивали люстры и красные кардиналы, архитектура испарилась, и только круглый витраж розетки почему-то парил над площадью, как знак: Проезд запрещен*, над Лувром из постаментов, как 16 матрасных пружин, дрожали каркасы статуй, пружины были во всем, все тикало, о Париж, мир паутинок, антенн и оголенных проволочек, как ты дрожишь, как тикаешь мотором гоночным, о сердце под лиловой пленочкой, Париж (на месте грудного кармашка, вертикальная, как рыбка, плыла бритва фирмы Жиллет)! Париж, как ты раним, Париж, под скорлупою ироничности, под откровенностью, граничащей с незащищенностью. Париж, в Париже вы одни всегда, хоть никогда не в одиночестве, и в смехе грусть, как в вишне косточка, Париж — горящая вода, 40 Париж, как ты наоборотен, как бел твой Булонский лес, он юн, как купальщицы, бежали розовые собаки, они смущенно обнюхивались, они могли перелиться одна в другую, как шарики ртути, и некто, голый, как змея, промолвил: Чернобурка я*, шли люди, на месте отвинченных черепов, как птицы в проволочных клетках, свистали мысли, монахиню смущали мохнатые мужские видения, президент мужского клуба страшился разоблачений (его тайная связь с женой раскрыта, он опозорен), над полисменом ножки реяли, как нимб, в серебряной тарелке плыл шницель над певцом мансард, в башке ОАСа оголтелой дымился Сартр на сковородке, а Сартр, наш милый Сартр, задумчив, как кузнечик кроткий, жевал травиночку коктейля, всех этих таинств мудрый дух 41 АВТОПОРТРЕТ Он тощ, точно сучья. Небрит и мордаст. Под ним третьи сутки трещит мой матрац. Чугунная тень по стене нависает. И губы вполхари, дымясь, полыхают. Приветик,— хрипит он,— российской поэзии. Вам дать пистолетик? А может быть, лезвие? Вы — гений? Так будьте ж циничнее к хаосу... А может, покаемся''.. Послюним газетку и через минутку свернем самокритику, как самокрутку?.. Зачем он тебя обнимает при мне? Зачем он мое примеряет кашне? И щурит прищур от моих папирос... Чур меня, чур! SOS! 38 ПАРИЖ БЕЗ РИФМ Париж скребут. Париж парадят. Бьют пескоструйным аппаратом. Матрон эпохи рококо продраивает душ Шарко! И я изрек: Как это нужно — содрать с предметов слой наружный, увидеть мир без оболочек, порочных схем и стен барочных!.. Я был пророчески смешон, но наш патрон, мадам Ланшон, сказала: О-ля-ля, мой друг!.. И вдруг — город преобразился, стены исчезли, вернее, стали прозрачными, над улицами, как связки цветных шаров, висели комнаты, каждая освещалась по-разному, внутри, как виноградные косточки, горели фигуры и кровати, вещи сбросили панцири, обложки, оболочки, над столом коричнево изгибался чай, сохраняя форму чайника, ТИШИНЫ! Гишины хочу, тишины!.. Нервы, что ли, обожжены? Тишины... чтобы тень от сосны, щекоча нас, перемещалась, холодящая, словно шалость, вдоль спины, до мизинца ступни. Тишины... Звуки будто отключены. Чем назвать твои брови с отливом? Понимание — молчаливо. Тишины. Мы в другое погружены: в ход природ неисповедимый. И по едкому запаху дыма мы поймем, что идут чабаны. Значит, вечер. Вскипает приварок. Они курят, как тени тихи. И из псов, как из зажигалок, светят тихие языки. 1963 Звук запаздывает за светом. Слишком часто мы рты разеваем. Настоящее — неназываемо. Надо жить ощущением, цветом. Кожа тоже ведь человек, с впечатленьями, голосами. Для нее музыкально касанье, как для слуха — поет соловей. Как живется вам там, болтуны, чай, опять кулуарный авралец? Горлопаны, не наорались? Тишины... 36 37 Поэты падают, дают финты меж сплетен, патоки и суеты, но где б я ни был — в земле, на Ганге ко мне прислушивается магически гудящей раковиною гиганта ухо Политехнического' /962 .34 Ж П Сартру Я — семья во мне как в спектре живут семь я" невыносимых как семь зверей а самый синий свистит в свирель' а весной мне снится 7962 35 ПРОЩАНИЕ С ПОЛИТЕХНИЧЕСКИМ Бочыиои а\дитории посвящаю В Политехнический' В Политехнический' По снегу фары шипят яичницей. Милиционеры свистят панически. Кому там хнычется9' В Политехнический' Ура, студенческая шарага! А ну, шарахни по совмещанам свои затрещины' Как нам мещане мешали встретиться' Ура вам, дура в серьгах-будильниках! Ваш рот, как дуло, разинут бдительно. Ваш стул трещит от перегрева. Умойтесь! Туалет — налево. Ура, галерка! Как шашлыки, дымятся джемперы, пиджаки. Тысячерукий, как бог языческий, Твое Величество — Политехнический! Ура, эстрада' Но гасят бра. И что-то траурно звучит Ура. 12 скоро. Пора уматывать. Как ваши лица струятся матово. В них проступают, как сквозь экраны, все ваши радости, досады, раны. Вы, третья с краю, с копной на лбу, я вас не знаю. Я вас — люблю! Чему смеетесь? над чем всплакнете? и что черкнете, косясь, в блокнотик? что с вами, синий свитерок? в глазах тревожный ветерок... Придут другие — еще лиричнее, но это будут не вы — другие. Мои ботинки черны, как гири. Мы расстаемся, Политехнический! Нам жить не долго. Суть не в овациях. Мы растворяемся в людских количествах в твоих просторах, Политехнический. Невыносимо нам расставаться. Ты на кого-то меня сменяешь, но, понимаешь, пообещай мне, не будь чудовищем, забудь со стоющим! Ты ворожи ему, храни разиню. Политехнический — моя Россия! — ты очень бережен и добр, как бог, лишь Маяковского не уберег. 3 А. Вознесенский 33 Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаются в лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалы природа в реке и во мне и где-то еще — извне три красные солнца горят три рощи как стекла дрожат три женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другой одна меня любит смеется другая в ней птицей бьется а третья — та в уголок забилась как уголек она меня не простит она еще отомстит мне светит ее лицо как со дна колодца — 1961 кольцо ...Я сплю с окошками открытыми, а где-то свищет звездопад, и небоскребы сталактитами на брюхе глобуса висят. И подо мной вниз головой, вонзившись вилкой в шар земной, беспечный, милый мотылек, живешь ты, мой антимирок! Зачем среди ночной поры встречаются антимиры? Зачем они вдвоем сидят и в телевизоры глядят? Им не понять и пары фраз. Их первый раз — последний раз! Сидят, забывши про бонтон, ведь будут мучиться потом! И уши красные горят, как будто бабочки сидят... ...Знакомый лектор мне вчера сказал: Антимиры? Мура! Я сплю, ворочаюсь спросонок. Наверно, прав научный хмырь... Мой кот, как радиоприемник, зеленым глазом ловит мир. 1961 28 Дарвины, Рошали ошибались начисто. Скромность украшает? К черту украшательство! Вгрызаюсь, как легавая, Художник хулиганит7 Балуй, Колумб! врубаюсь, как колун... По наитию дую к берегу... Ищешь Индию — найдешь Америку! 1961 26 АНТИМИРЫ Живет у нас сосед Букашкин, в кальсонах цвета промокашки. Но, как воздушные шары, над ним горят Антимиры! И в них магический, как демон, вселенной правит, возлежит Антибукашкин, академик, и щупает Лоллобриджид. Но грезятся Антибукашкину виденья цвета промокашки. Да здравствуют Антимиры! Фантасты — посреди муры. Без глупых не было бы умных, оазисов — без Каракумов. Нет женщин — есть антимужчины, в лесах ревут антимашины. Есть соль земли. Есть сор земли. Но сохнет сокол без змеи. Люблю я критиков моих. На шее главного из них, благоуханна и гола, сияет антиголова1.. 27 1\ак эти губы жарко шепчут: Зачем мне руки, груди, плечи? К чему мне жить и печь топить и на работу выходить? Ее я за плечи во)ьму — я сам не знаю, что к чему... A ia окошком в юном инее лежат поля из алюминия. По ним — черны, по ним — седы, до железнодорожной линии протянутся мои следы. /959 .24 ПЕРВОЕ ВСТУПЛЕНИЕ К ПОЭМЕ ТРЕУГОЛЬНАЯ ГРУШАОткрывайся, Америка! Эврика! Короную Емельку, открываю, сопя, в Америке — Америку, в себе — себя. Рву кожуру с планеты, сметаю пыль и тлен, спускаюсь в глубь предмета, как в метрополитен. Там груши — треугольные, Я плод трапециевидный чтоб стекла сердцевинки сияли, как алтарь! Исследуйте, орудуйте, не дуйте в ус, пусть врут, что изумрудный,— он красный, ваш арбуз! ищу в них души голые. беру не чтоб глотать — 25 Жила-была девочка, рядом в квартале. Мы с нею учились, зачеты сдавали. Куда ж я уехал! И черт меня нес меж грузных тбилисских двусмысленных Прости мне дурацкую эту параболу. Простывшие плечики в черном парадном.. О, как ты звенела во мраке Вселенной упруго и прямо — как прутик антенны' А я все лечу, приземляясь по ним — земным и озябшим твоим позывным. Как трудно дается нам эта парабола'. Сметая каноны, прогнозы, параграфы, несутся искусство, любовь и история — по параболической траектории' В Сибирь уезжает он нынешней ночью А может быть, все же прямая — короче9 1958 22 ОСЕНЬ С Щипачевч Утиных крыльев переплеск. И на тропинках заповедных последних паутинок блеск, последних спиц велосипедных. И ты примеру их последуй, стучись проститься в дом последний. В том доме женщина живет и мужа к ужину не ждет. Она откинет мне щеколду, к тужурке припадет щекою, она, смеясь, протянет рот. И вдруг, погаснув, все поймет — поймет осенний зов полей, полет семян, распад семей... Озябшая и молодая, она подумает о том, что яблонька и та — с плодами, буренушка и та — с телком. Что бродит жизнь в дубовых дуплах, в полях, в домах, в лесах продутых, им — колоситься, токовать. Ей — голосить и тосковать. 23 ПАРАБОЛИЧЕСКАЯ БАЛЛАДА Судьба, как ракета, летит по параболе обычно — во мраке и реже — по радуге. Жил огненно-рыжий художник Гоген, богема, а в прошлом — торговый агент. Чтоб в Лувр королевский попасть из Монмартра, он дал кругаля через Яву с Суматрой! Унесся, забыв сумасшествие денег, кудахтанье жен и дерьмо академий. Он преодолел тяготенье земное. Жрецы гоготали за кружкой пивною: Прямая — короче, парабола — круче, не лучше ль скопировать райские кущи? А он уносился ракетой ревущей сквозь ветер, срывающий фалды и уши. И в Лувр он попал не сквозь главный порог — параболой гневно пробив потолок! Идут к своим правдам, по-разному храбро, червяк — через щель, человек — по параболе. 20 ГОЙЯ Я — Гойя! Глазницы воронок мне выклевал ворог, Я — Горе. Я — голос войны, городов головни Я — голод. слетая на поле нагое. на снегу сорок первого года. Я — горло повешенной бабы, чье тело, как колокол, било над площадью голой... Я — Гойя! О грозди возмездья! Взвил залпом на Запад — я пепел незваного гостя! И в мемориальное небо вбил крепкие звезды — как гвозди. Я — Гойя. /957 18 как это весело перепорхнуть от конца строки к началу, вычитав имя Наташа из таша и на. Без таких вещей жиреют мозги, и писание стихов превращается в некую выгодную профессию. Похоже, что в поэзию возвращается родное юродивое и скоморошье, делающее невозможным чугунный литой памятник. Зато порхающий в небе Поэтарх, играющий в азбуки всех народов, мысленно уже возведен над Москвой поэтом. Хотя сама поэзия Вознесенского есть такой Поэтарх, летящий... хотел сказать над и понял, что надо сказать не над, а в нас. Константин КЕДРОВ Стихотворения 2 А Вознесенский это ведь не после Чернобыля сказано, а за тридцать пять лет до этого в Треугольной груше-". Там груши — треугольные, ищу в них души голые. Я плод трапециевидный беру не чтоб глотать — чтоб стекла сердцевинки сияли, как алтарь! Библейский плод запретного древа дозрел в XX веке до треугольной лампы нью-йоркской подземки. Поэт сорвал его, но не для съедения, а для познания. Треугольная груша его поэзии для обывателя несъедобна, а он ведь только и смотрит — нельзя ли съесть. Смысл поэзии всегда возвышен и аскетичен, даже если в каждой строчке бушует оргия. Веранда-мастерская, где работает Андрей Вознесенский, похожа на корабельную каюту. Разумеется, там нет никакой особенной мебели и прочих атрибутов мещанского счастья, но есть эстампы Раушенберга и то, что Вознесенский назвал забавным словом видухи — иероглифы звука и смысла, где слово Россия, припорошенное снегом, превращается в латинской транскрипции в слово поэзия: россш poesia 14 Многие до сих пор не могут простить поэту его мировой известности: того, что он, как дома, во многих странах; того, что Америка назвала его однажды самым любимым своим поэтом. Это при всей-то сложности его стихов! Это при том, что Америка стихов вообще не читает. Надолго ли хватает отблеска этой радости после возвращения домой? Еще в молодости поэт сказал: Как бы нас ни корили, но Россия одна, как подводные крылья, направляешь меня. Дежурный патриотизм, который ныне стал пропуском в Союз писателей для многих молодых литераторов, абсолютно чужд Вознесенскому. Но только он мог сказать такое: Мы — Кижи. Я киж, а ты кижиха. Им унаследовано от Пастернака тождество поэзии и России. Его Кижи — поэзия XX века. Меня всегда поражал лицемерно-снисходительный тон так называемой либеральной* критики, когда она высказывалась о Вознесенском. В годы Брежнева это было выгодно для карьеры: и не обругал, и сохранил на лице гримасу пренебрежения. Когда началась гласность, с интересом ждал, что же теперь скажут о Вознесенском наши генерал-либералы. Ничего не сказали. Потому что сказать им нечего. Поэзия их никогда не интересовала. Я же с наслаждением читал и перечитывал новые, еще более сложные стихи: Таща говорю я на низм ты говоришь кому — 15 Ведь это то самое, о чем так натужно и длинно пытаются говорить наши перестроечные публицисты, пережевывая в километровых статьях неудобоваримый человеческий фактор и приоритет общественного над... нечеловеческим, что ли? Пляшет дача на ней, как батыев помост — \ это же надгробие целого поколения. Неистовые партийные оргии — все это на костях молодежи 60-х, 70-х, 80-х годов. Андрей Вознесенский еще и тем неприемлем для графоманов, что ему, как и раннему Маяковскому, невозможно подражать. Сразу видно убожество подражателя. Этого нельзя сказать о традиционной поэтике, где подражатели с легкостью воспроизводят структуру, выстраивают свою лепнину вокруг чего-то им недоступного. Пристроиться к Вознесенскому — все равно что возвести дворец на Везувии. Содрогнется одной строчкой, полыхнет одной метафорой — и ничего не останется, кроме лавы. Строго говоря, у Вознесенского нет метафоры. То, что называлось метафорой до Хлебникова, перестало быть ею после'. Вознесенский же после Хлебникова, его метафора — метаметафора (метафора в квадрате). Вознесенский после всех иллюзий социальных переустройств, после радужных утопических феерий Хлебникова и Циолковского. Он стоит в одних трусах, держит часики в руках — Мета — значит после. 12 водружая на себя дачу, гараж, земной шар и весь космос, человек все равно остается голым и уязвимым: один на один со вселенной. Его экзистенциальное сартровское одиночество любит толкучки, стадионы, парижские барахолки, шумные зрелища, и все же: продай меня, Марше О Пюс, архаичным становлюсь: устарел, как Робот-6, когда Робот-8 есть. Эти слова написаны на самом рассвете славы, когда на горизонте не было даже тени соперника, но соперничать можно даже со своей собственной тенью. В любом поэтическом турнире самый достойный и главный соперник — ты сам. Кто устал от постоянного единоборства с собой, тот уже не поэт, а какойнибудь депутат от поэзии. Музу Вознесенского постоянно тиранит Чингисхан — замдиректора Сингичанц. Я даже не знаю, кто эта или этот Сингичанц, тренирующий в каком-то стихотворении, но тренер отличный. Вознесенский всегда в должной поэтической форме. Поэтому ему не прощают малейшей слабости, требуя от поэта рекордов, только рекордов. Критик жадно ждет, на что бы такое наброситься. Но что удивительно: сколько ни цитировали из неудачного, никто этого не помнит, зато каждый год обнаруживается яркость ранее неприметных строк: Мы — продукты ядерных распадов, за отцов продувшихся расплата,— 13 Дух музыки покинул Россию. Только еще вечно затаенное скрымтымным, не то стон, не то вздох над ее заснеженными... хотел сказать — просторами, да нет уже никаких просторов... пустырями. И все же — Есть лирика великая — кириллица! Как крик у Шостаковича — три лилии!* — белеет Ш в клавиатуре Гилельса — кириллица! Все знают имя Вознесенского, но поэзию его поймут позже, когда наступит час тишины: Тишины хочу, тишины. Нервы, что ли, обожжены... Однажды в начале 60-х годов я видел живого цензора. Пришел к нему залитовать (так это тогда называлось) очередную главу из книги И. Эренбурга Люди. Годы. Жизнь*. Цензор оказался ворчливым и на редкость словоохотливым. Запретить Эренбурга он не мог — не было велено, поэтому неохотно, со вздохами, с бабьими причитаниями ставил он печати на каждой странице, как тогда полагалось, и вдруг замер: увидел чьи-то стихи, не то Цветаевой, не то Мандельштама. И запричитал: Все эти Вознесенские, Крестовоздвиженские; вот где они у меня сидят,— и указал на свою жирную шею фиолетовым штемпелем. Он все правильно понял, не зря сидел на этом ответственном месте. Конечно же, после Цветаевой, Пастернака, Мандельштама дожен быть Вознесенский. Так и ушел я из тесной комнатенки под эти завывания, унося под мышкой гранки книги Эренбурга, обезображенные фиолетовыми синяками с надписью разрешаю. 10 Этот фиолетовый штамп виден на каждом сборнике, вышедшем в 70-е годы. Дело здесь не в соотношении разрешенного и запрещенного. Дело в самой возможности, в узурпированном чиновниками праве запрещать или разрешать поэзию. Пусти, красавчик Квазимодо, душа болит, кровоточа, от пристальных очей свободы, от нежных взоров стукача. Одному Богу известно, как удалось напечатать эти строки в те годы. Сказано же: невозможное человеку возможно Богу,— а поэзия есть Бог в святых мечтах земли. Поэт в России больше, чем поэт — вот досадное поэтическое заблуждение Евгения Евтушенко. Больше поэзии ничего не бывает. А если думать, что есть что-то большее, то зачем писать? Будто послушник хочет к Господу, ну а доступ лишь к настоятелю — так и я умоляю доступа без посредников к настоящему. Ностальгия по настоящему — еще одна пословица. Вот ведь, сложный поэт, а сколько крылатых фраз вошло с ним в культуру. Все прогрессы реакционны, если рушится человек... 11 вых. Не случайно же поэма Вознесенского о соборе Василия Блаженного в самом начале пронзила самых жестоковыйных. Взглянув на главы-шлемы, боярин рек: — У, шельмы, в бараний рог! Я помню, как реакционнейший критик боярин Валерий Друзин оправдывался на ученом совете Литературного института за похвальный отзыв об этой поэме: Я же не знал, что он пойдет не по тому пути. Не тот путь был дорогой к небу: Стонет в аквариумном стекле небо, приваренное к земле. И в более поздние годы, как символ веры, ставший уже поговоркой: Небом единым жив человек!* Хитрейшее правительство Брежнева имело свой план удушения поэзии, своего рода казнь: формула умолчания. Чтобы упомянуть Вознесенского, нужно было специальное разрешение вплоть до идеологического отдела ЦК. Каждое издание выглядело как политическая акция, знак кому-то: вот, мол, что у нас есть. Литературу наводнили имена поэтов, якобы идущих на смену Вознесенскому, Ахмадулиной, Евтушенко. Большей частью это были бойкие графоманы, примитивные имитаторы. Их дисциплинированные вирши с аккуратными строчками и дохлыми рифмами на конце вечно опадающей строки увенчивались регулярными премиями и шумными критическими кампаниями. Интерес к поэзии падал. Но официальный миф об упадке интереса к поэзии рушился после каждого выхода сборника Вознесенского. Сами названия их вопиюще не вязались с привычной застойной символикой. Еще бы, ведь это была чистейшей воды поэзия: Ахиллесово сердце, Витражных дел мастер, Дубовый лист виолончельный. 2515 поэтов наших федераций пускай напишут за меня, они не знают деградации,— с горечью воскликнул поэт. Цифра не выдумана, взята из справочника Союза писателей. И все же обмануть читателей удалось, особенно молодых: где-то там какие-то поэты пишут какие-то труднодоступные стихи, а мы здесь, внизу, им до нас нет дела. Примерно такой миф вкладывался в умы молодежи. Заумная-де поэзия, далекая от ваших проблем. Многие и сейчас так думают. Никто не знает, зачем и кому нужна поэзия. Шубы (дубленки) из нее действительно не сошьешь. Но музыку нельзя руками, нельзя. Но задубевшие уши вообще перестали воспринимать музыку. Леса мои сбросили кроны, пусты они и грустны, как ящик с аккордеона, а музыку унесли... зоблачительных кампаний, с ликованием бросились на живое слово. Имена трех поэтов: Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной — не сходили с полос. Но град официальных ругательств только пробуждал интерес к их поэзии. Два сборника Андрея Вознесенского — Мозаика и Парабола — вышли почти одновременно. Мозаика*, безжалостно искореженная цензурой, Парабола* почти целехонькая. Это дало возможность выступить в защиту поэта. Андрей Синявский опубликовал статью в Новом мире, где в результате тщательного сличения текстов Параболы и Мозаики нетрудно было поймать за руку свирепствующую цензуру. Само слово цензура было запрещено, но читатель все понял. Оба сборника сразу стали библиографической редкостью. Затаив дыхание мы, молодые поэты, ждали: что будет дальше. А дальше была война... Война неосталинизма с литературой. Господин Вознесенский! — кричал Хрущев с трибуны на поэта, осмелившегося противопоставить ленинизм сталинизму. Это был эзопов язык эпохи, и Хрущев прекрасно понял, что хотел сказать поэт. Поняли и миллионы читателей. Весь мир облетел снимок: кулак главы государства над головой поэта. Справедливости ради следует сказать, что рассвирепевший премьер вовремя остановил свой замах. Обрушить кулак на голову значило уже стать Брежневым, а Хрущев все-таки был Хрущевым. Политика Брежнева была намного хитрее. Устроив устрашающий показательный процесс над Синявским и Даниэлем, выслав тогда еще малоизвестного Иосифа Бродского, он не решался на прямые репрессии против поэтов с мировым именем. Вознесенского уже знала Америка. Сборник Треугольная груша и сегодня выглядит неслыханно дерзким. Такого музыкального взрыва, такой энергетики рок-н-ролла, такого открытия Америки поэзия просто не знала раньше. Не знает и сейчас. Ревет музыка скандальная, труба пляшет, как питон... Это не только дух свободы, а сама ее плоть. Нельзя сказать, что читатель к тому времени ослеп и оглох — он был оглушен дикой идеологической и политической вакханалией неосталинизма. И все-таки название сборника стало как бы пословицей. Треугольная груша — знак и символ поэзии второй половины XX века, как Квадрат Малевича — знак и символ живописи начала столетия. Кто ты? Бред кибернетический, полуробот, полудух? — Первый вопрос поэта, обращенный к НЛО, первое стихотворение об этом в Треугольной груше. Как заклинание повторяются и сегодня: Завораживая, манежа, свищет женщина по манежу. Мчит торпедой горизонтальною, хризантему заткнув за талию,— какая-то мощная жизненная сила в этих словах. Молитвенная скороговорка московских святых юродиББК 84Р7 В 64 ПОЭТАРХ ВОЗНЕСЕНСКОГО Составитель И. Винокурова Автор вступительной статьи К. Кедров Гравюры Т. Толстой Оформление серии Е. Ененко 078(02)— 91 ISBN 5-235-01479-0 Вознесенский А. А., 1991 г. Винокурова И. Е., составление, 1991 г. Параболой гневно пробив потолок*, ворвался Андрей Вознесенский в затхлый мир постсталинской литературы. Молчало все живое. Старые поэты еще не обрели второе дыхание после сталинской ночи. Имя Вознесенского прошло живительным ознобом по окоченевшему телу русской поэзии. Его ругали за формализм, футуризм, штукарство, абстрактный гуманизм, кривлянье*, космополитизм, оторванность от народа, низкопоклонство перед Западом и даже, что уже совсем смешно, за перепеванье Маяковского. Впрочем, ругать Вознесенского было довольно трудно. Критика, привыкшая к моральным сентенциям и гражданским официозным лозунгам в поэзии, просто не умела говорить о метафоре. Поначалу прицепились к восклицанию Я — Гойя!, обвиняя молодого поэта в нескромности. Никто даже не заметил, что возглас читается почти одинаково справа налево и слева направо, что в нем потаенный смысл от слова из-гой/", но сделали все возможное, чтобы поэт ощущал себя таким изгоем. Новые репрессии против искусства еще не начинались, вернее — еще не кончились старые. Критики, застоявшиеся после XX съезда из-за отсутствия раАНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ Стихотворения Москва Молодая гвардия 1991 БИБЛИОТЕКА ВЕК. ПОЭТ И ВРЕМЯ ВЫПУСК 15 Отсканировано 13 апреля 2004. М.М.Михеев. URL: https://lib.co.ua/poems/voznesenskiandrey/stihotvorenija.jsp